Жанр: Триллер
Избавление
...зглянув вверх по течению реки, я увидел неровный, слепяще-белый треугольник
порогов, которые нас вышвырнули из байдарок. А больше там нечего было
высматривать, кроме непрекращающегося, почти бесшумного потока воды - течет
себе и течет. Я отвернулся от реки и столько же времени, сколько смотрел на нее
-
или, по крайней мере, мне так казалось, - вглядывался в лес. Я подошел к соснам,
росшим на твердой, ровной почве, прислонился лбом к стволу одного из деревьев,
потом засунул между лбом и деревом руку.
Постоял, подумал. Куда теперь? Я вернулся к краю скалы, чтобы еще раз
взглянуть
на реку. По краю росли редкие деревья. Сквозь хвойные иголки я видел луну,
освещающую реку, и почему-то впервые серьезно подумал о том, что скоро эта река
исчезнет. Вода поднимется высоко, может быть, чуть ли не до того места, где я
сейчас
стою; река вздуется, выплеснется из своего русла; камни, в которых нам крепко
досталось, покроются водой, уйдут в глубину; вода будет терпеливо, неостановимо
подниматься вверх, выискивая каждый выступ, который меня вел наверх, а потом
подберется к краю, к тому месту, где я стою в лунном свете. Я сел на холодный
камень
на краю скалы и посмотрел вниз. Мне представилось, что если бы я вдруг упал
вниз, я
мог бы, пролетая мимо скалы в этом буйстве лунного света, инстинктивно
схватиться
за что-то, и это удержало бы меня от падения; мне казалось, что из всех тех
мест, в
которых я мог бы погибнуть, эта скала не могла бы меня убить.
Мало-помалу я стал возвращаться к обдумыванию того, что мне предстояло
сделать.
С этим решено. Дальше что? Мне нужно стрелять в него из засады, по
возможности в спину. Но для этого нужно определить место, откуда он будет вести
стрельбу. В этом придется полагаться не только на расчеты, но и на везенье. И
мне
нужно будет выстрелить в него, когда он полностью изготовится к стрельбе, когда
будет полностью поглощен своей мишенью... но это сильно увеличит опасность того,
что он может успеть выстрелить по Бобби и Льюису.
Я так долго и так усиленно думал о нем, что и по сей день считаю, что тогда,
на
скале, наши мысли слились. Не то чтобы я почувствовал, что становлюсь злодеем.
Нет,
мной овладело колоссальное физическое равнодушие, такое же огромное и
бесчувственное, как все залитое лунным светом пространство вокруг меня;
равнодушие по отношению не только к телу другого человека, который будет
извиваться и корчиться на земле, пронзенный стрелой, но равнодушие и по
отношению к моему собственному телу. Если бы Льюис не застрелил того, второго,
этот человек и я испытали бы то, что называют физической близостью, для меня
болезненную и ужасающую, а для него гадким образом приятную. Но так или иначе,
мы стали бы единой плотью, там, на земле, в лесу, и думать об этом было очень
странно. Кем он был, этот человек? Преступник, сбежавший из тюрьмы? Наемный
рабочий с какой-нибудь фермы, отправившийся поохотиться? Бутлегер*?
* Человек, незаконно производящий и сбывающий виски; американский
"самогонщик".
Так как мне необходимо было найти место, с которого я мог бы обозревать реку
-
и чем больший отрезок реки я буду видеть, тем лучше, - чтобы определить, видна
ли
лодка тому, кто придет по ней стрелять, мне хотелось взобраться куда-нибудь
повыше,
но при этом не оказаться на виду. Для этого подошел бы какой-нибудь большой
камень, недалеко от края скалы... а лучше всего - дерево. Я вспомнил, что когда
в
нашем штате только начала распространяться охота с луком на оленей, некоторые
охотники-новички с первого раза успешно добывали оленей, стреляя с помостов,
которые устраивали на деревьях. Ведь, кажется, никто из естественных врагов
оленей
не обитает на деревьях, и олени редко смотрят вверх. Я не собирался охотиться на
оленей, но мысль была полезной. Вдоль края скалы росло достаточно деревьев. Но
сначала нужно выбрать подходящее место, откуда хорошо была бы видна река.
Я двинулся вдоль обрыва, параллельно реке, перелезая через большие камни,
попадавшиеся по пути. Поначалу я подумывал, что передвигаться будет трудно, но в
действительности это оказалось не таким уж сложным делом. Камни были очень
большими. Меня удивила та уверенность, с которой я прыгал с одной черной глыбы
на
другую; мне казалось, что я могу совершенно не опасаться неудачного прыжка.
Дышал я еще с каким-то присвистом, и это было единственное, что время от времени
беспокоило меня - в моем дыхании еще слышался отзвук паники. И создавалось
такое впечатление, что дыхание мое никак не соотносится с тем, что делает мое
тело.
Мне понадобилось не меньше часа - а может быть, и все два, - чтобы поверху
обойти пороги, тянувшиеся внизу, там, на реке. Когда, глянув вниз, я увидел, что
лунный свет на поверхности уже почти не пляшет и отражение выровнялось и
выгладилось, а рокочущий шум порогов остался позади, я понял, что добрался туда,
куда хотел. Что делать дальше?
Все вокруг было усеяно глыбами камня, и за многими из них я мог бы надежно
укрыться. Но мой обзор оказался бы очень ограничен. Я решил пройти еще немного
вперед, параллельно реке, посмотреть, что там, а потом вернуться обратно - на то
место, где сейчас стоял.
На этот раз передвижение мое было значительно более трудным: все было
завалено расколотыми глыбами, между которыми там и сям торчали поваленные
деревья, а в одном месте мне повстречалась каменная стена - как высокая, сама по
себе выросшая из земли баррикада. И я решил, что перелезть через нее не смогу.
Чтобы обойти ее, мне пришлось бы углубиться в лес метров на двадцать-тридцать, а
делать этого мне не хотелось; с обеих сторон каменного препятствия росли молодые
деревья. И с их помощью мне удалось взобраться на верх "баррикады", а потом
соскользнуть на другую сторону. На всем пути продвижения вдоль реки я не терял
ее
из виду. И если только этот человек не решил бы расположиться на вершине того
каменного препятствия, через которое я перебрался - но там обзор был ограничен и
река едва просматривалась за плотной завесой листьев, - ему, как я понимал,
придется расположиться у самого края обрыва. Чтобы видеть реку на достаточном
протяжении и иметь возможность вести лодку некоторое время под прицелом. На том
участке, который располагался над отрезком более или менее спокойной воды - я
прошел его в обе стороны несколько раз, - я обнаружил лишь одно место, которое
было бы для этого вполне подходящим. С одной стороны оно было отгорожено грудой
каменных глыб, но, насколько я мог судить, подойти к нему со стороны леса было
достаточно просто. На самом краю обрыва я обнаружил песчаный участок, в лунном
свете он выглядел бледным пятном. Если лечь там, то можно будет прекрасно
обозревать реку в обе стороны, а высокую, - не менее метра в высоту, - и густую
траву, растущую по самому краю, можно будет легко убрать. Я решил, что лучшего
места не найти. Насколько я мог судить, до ближайших домов и дорог было не очень
далеко, но все же никаких выстрелов там, конечно, не будет слышно. Хотя чем
ближе
мы к жилью, к людям, тем менее вероятно, что он устроит пальбу. А если он не
придет
к этому месту, а отправится куда-нибудь дальше вниз по течению - Бобби и Льюиса
можно считать мертвецами.
Да, если он выберет другое место, их можно считать мертвецами, мелькнула
успокоительная, хотя и трусливая мысль. В конце концов, чем бы все это ни
закончилось, я сделал все, что мог; если он придет не сюда, а засядет где-нибудь
в
другом месте, я смогу лесом выбраться к шоссе или к мосту через реку. Меня не
очень
пугала мысль, что, застрелив Бобби и Льюиса, он начнет охотиться за мной. Хотя и
холодело под ложечкой, когда я представлял, как он неожиданно появляется на моем
пути среди лесных зарослей и темной листвы. Но так как он не имел никакого
представления, где я нахожусь (хотя почти наверняка помнил, что изначально нас в
байдарках было четверо), для него один из нас вполне мог утонуть при прохождении
порогов; в конце концов, мы действительно чуть не утонули. Моя жизнь, здесь, в
лесу
над ущельем, была в полной безопасности от нападения этого беззубого типа, если
только мы не натолкнемся друг на друга по чистой случайности.
Другая опасность была значительно более реальной: что, если я выстрелю - и
промахнусь? И от этой мысли у меня по спине побежал холодок, а язык перестал
помещаться во рту. Я даже подумал - может быть, мне начать выбираться из леса
прямо сейчас?.. Но что-то в глубине сознания подсказало мне, что я еще не
выполнил
- хотя бы для видимости - всего, что было задумано. Если Бобби и Льюису суждено
умереть, я должен иметь возможность сказать себе, что сделал нечто большее, чем
просто вскарабкался по стене ущелья и потом бросил их на произвол судьбы. Но
если
человек, которого я ожидал, не придет на то место, которое мне показалось
наиболее
подходящим - ну что же, это не моя вина. Я сделал все, от меня зависящее, чтобы
найти и убить его. Я сознавал, что вероятность того, что я все правильно
рассчитал и
он явится именно сюда, была все же невелика. Просто ничего другого я уже не мог
сделать.
В небе не было еще никакого света, кроме лунного. И в этом свете я видел,
что
вдоль края обрыва стоят низкорослые деревья, по земле разбросаны глыбы камня.
Когда я повернулся в сторону леса, там царила полная тишина. Оказавшись среди
деревьев, которые поглощали свет, я ничего не видел и мог продвигаться лишь на
ощупь. Я выставил ногу вперед - ногой я мог достать дальше, чем рукой - и
натолкнулся на что-то твердое. Я шагнул в ту сторону и тут же оказался среди
веток и
жестких хвойных иголок, напоминавших щетину животного. Я прислонил лук к
стволу и взобрался на нижние ветви, которые оказались очень толстыми и растущими
близко одна к одной. Потом полез выше и остановился лишь тогда, когда дерево
стало
раскачиваться под моим весом. Ветки и иголки очень ограничивали мои обзор; я
видел
мерцание света, исходившее от реки, которое теперь казалось в два раза дальше,
чем
когда я смотрел на него сквозь траву на краю обрыва. Я, наконец, пришел к
выводу,
что вижу участок реки там, где она, прорвавшись сквозь пороги, поворачивала и
протекала мимо Бобби и Льюиса. И, успокоившаяся и разгладившаяся, затопленная
лунным светом, теряла свой серебристо-полосатый вид.
Я слез вниз, взял лук и стал размышлять, что мне нужно, чтобы устроить
засаду на
дереве. Я никогда не стрелял с дерева - вообще не стрелял, ни по какой цели. Но
вспомнил, как мне кто-то рассказывал, что при стрельбе с дерева следует целиться
немного ниже, чем кажется нужным. Я думал об этом, пока обустраивался на дереве.
Я лез вверх и при этом будто инструктировал самого себя: где ухватиться этой
рукой? Здесь? Нет, вон там будет лучше, или вот тут, пониже... Когда я залез
достаточно высоко, я проделал окно в хвое, оборвав перед собой веточки с
небольшими иголочками. Проделать это оказалось несложным - я срывал все, что
находилось между моим лицом и отсветами, которые отбрасывала река. Когда я снова
прислонился к стволу дерева, передо мной был тоннель, отороченный по краям
мохнатыми ветками. Сквозь него я видел песок на краю обрыва. Я буду стрелять в
эту
дыру; в какой-то степени она даже будет помогать целиться. Обрывая ветки, я
вдруг
понял, что руководствуюсь совсем новым чувством осязания, которое, наверняка, у
меня развилось, когда я карабкался, по стене ущелья. Мне казалось, что я могу
определить точную форму и вес того, к чему прикасаюсь, и могу точно и сразу
определить, сколько мне нужно затратить усилий, чтобы отодвинуть в сторону или
оборвать мешавшую мне ветку. Осознание того, что я сижу на дереве, в темноте,
что я
жив, не разбился, карабкаясь вверх по вертикальной стене, что я срываю мохнатые
ветки, ввергало меня в некое умственное опьянение. Мне было трудно поверить в
реальность происходящего; никогда ничего подобного мне не приходилось
переживать. Я раскрытой ладонью, очень нежно ощупал кору дерева, сорвал иголку,
положил ее в рот, пожевал. У нее был нормальный вкус хвои.
Я немного передвинулся сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь
определить, не удастся ли мне занять позицию получше или найти более широкий
угол обзора для стрельбы. Мне не хотелось обрывать слишком много веток - мое
дерево должно выглядеть естественно, в нем не должно быть ничего необычного,
настораживающего; оно должно выглядеть так же, как и все остальные. Я добился
того, что смогу стрелять по цели сквозь темный тоннель среди веток, и этого мне
было
достаточно. Менять свое положение при прицеливании я мог не больше чем на
полметра влево или вправо. Чтобы мне удалось в этих условиях убить его, надо
было,
чтобы он думал так же, как думал за него я. Причем не приблизительно так же, а
совершенно точно так же. Мой и его разум должны были слиться воедино.
Я достал непогнутую стрелу из ее гнезда в держателе на луке, ощупью поставил
на
тетиву, стал натягивать лук, крепко упираясь ногами в большие ветки;
наклонившись
немного вправо, чтобы ничего не мешало правому локтю, я натянул тетиву до отказа
и
замер. Насколько мог точно прицелился в расчищенный мною тоннель. В какой-то
момент я подумал: не выстрелить ли в песок, чтобы проверить угол стрельбы? Но
отогнал от себя эту мысль. Меня даже в пот бросило, когда я подумал, чем такой
выстрел мог бы закончиться. И стал ослаблять натяжение, позволяя наконечнику
уходить вперед. Облегченно вздохнул. И чуть было невольно не спустил стрелу.
Если
бы я это сделал, я мог бы потерять стрелу или повредить ее. И возможность
выполнить
то, ради чего я сидел на дереве, сократилась бы почти до нуля. Если, конечно,
этот
человек придет. Если.
Я устроился как можно удобнее и решил оставаться на дереве до рассвета; я
должен быть неподвижен, меня не должно быть ни видно, ни слышно - для это я на
дерево и залез.
Было очень тихо, реку почти не было слышно; грохот воды в порогах долетал до
меня лишь как нескончаемый шорох, неясный, далекий шум, который смешивался с
каким-то другим звуком, приходящим тоже со стороны реки, но ниже по течению. Я
прислушался - должно быть, следующие пороги. Судя по звуку - может быть, даже
небольшой водопад. Если это так, то шансы того, что я выбрал место правильно,
должны были возрастать. Все, вроде бы, было очень логично. Но, несмотря на всю
эту
логичность, у меня не было твердой уверенности, что этот человек придет именно
сюда. Значительно более вероятно, что я все рассчитал правильно. И теперь, хотя
речь
шла о жизни и о смерти, лишь исполняю то, что было ранее задуманным; однако я
внутренне встрепенулся, когда подумал, что если все-таки угадал все правильно,
мне
придется совершить и последнее из задуманных действий: прицелиться из лука в
человеческое тело и выпустить стрелу в тоннель хвои... раз и навсегда...
Пожалуй, мое положение скорее забавляло, чем пугало или беспокоило. Как-то
поидиотски
забавляло. Вот я могу запросто протянуть руку и коснуться коры. А
осознать, что я глубокой ночью сижу на дереве в лесу, выжидаю, готовлюсь убить
человека, которого видел всего один раз в жизни, было значительно труднее. Никто
во
всем мире не знает, где я, подумалось мне. Я натянул лук немного сильнее, и
стрела
пошла назад. Кто бы мог такому поверить, сказал я про себя, кто?
Ожидание было тягучим. Я взглянул на часы - но река убила их. Голова у меня
склонялась все ниже и ниже. И казалось, она хочет склониться до самой земли. Два
или три раза я засыпал и тут же просыпался, но каждый раз делать это было все
труднее. Один раз мне уже начало сниться, что я падаю - такой сон, наверное,
когданибудь
снится всем. Какое-то мгновение я не знал, что мне делать, за что
хвататься, и
просто отставил в сторону руку. Я выпрямился, уселся попрочнее и стал проверять,
все ли на месте. На луке стрелы не было. Боже, подумал я, все потеряно! Своей
искривленной стрелой я смогу подстрелить разве что дерево! Что я буду делать
безоружный? Прижиматься к дереву, молиться, чтобы он не заметил меня, и
беспомощно ждать, пока он не убьет Бобби и Льюиса? Я знал, что не смогу
броситься
на него с ножом, сколь бы неожиданным ни было мое нападение.
Было по-прежнему очень темно, даже, пожалуй, темнее, чем раньше. Я повесил
лук на ветку и полез вниз. Стрела должна быть где-то на земле, наверное, торчком
вверх... Но ее нигде не было. Я ползал вокруг дерева, по иголкам, покрывающим
землю, всхлипывая от ужаса и отчаяния, ощупывая все вокруг руками, ногами,
телом,
всем, что у меня было, надеясь порезаться о наконечник - все что угодно, лишь бы
найти стрелу.
Но она все не находилась. И тут я увидел, что темнота стала терять свою
непроницаемость. Мне нужно было возвращаться на дерево. Может быть, когда
посветлеет еще больше, я смогу немного подправить кривую стрелу? Но я знал, что
даже если мне удастся это сделать, прежней уверенности в том, то я смогу попасть
в
свою цель, у меня не будет. А ведь, наверное, ни в чем другом, ни в каком виде
спорта,
ни даже в хирургии и гольфе не требуется такая уверенность в себе, как в
стрельбе из
лука.
Но все же мне удалось найти стрелу, которую я обронил - она торчала,
воткнувшись в ветку, прямо под тем местом, где висел лук. И возможность
осуществить задуманное снова стала грядущей реальностью: все части плана пришли
в соответствие друг с другом, сомкнулись и окончательно оформились. У меня снова
было все, что надо, чтобы привести план в действие. Я снял лук с ветки и занял
позицию, из которой предполагал стрелять.
Хвойные иголки медленно пропускали первые проблески наступающего дня, и
дерево начало излучать слабый свет, который, будто скрывающийся в хвое и теперь
освобожденный, стекал внутрь ветвей, прямо на меня, и мне казалось, что я
отражаю
этот свет, отдавая его вовне. Я смотрел в проделанный в хвое тоннель, который
уже не
казался окруженным сгустком темноты, - я стал различать зеленый цвет иголок. Я
открыл рот, чтобы дышать еще тише - боялся, что ноздря, одна или другая,
наполнившись слизью, начнет свистеть и булькать.
Через некоторое время я уже хорошо различал все вокруг: каменистую почву под
деревом, усыпанную иголками; все, что находилось между мной и песчаной
площадкой на краю обрыва, отороченной высокой, неровной травой; площадка была
метра три в ширину. Взгляд нырнул дальше, упал, как сорвавшееся тело, но не
разбился, а мягко опустился на реку. Бобби пора бы уже отплывать - а через
несколько минут может быть слишком поздно. Через несколько минут станет ясно,
ошибся я или нет. И мы будем либо живы, либо мертвы.
А может быть, он, пока я искал свою стрелу, незаметно прошел мимо меня и
занял
где-то позицию для стрельбы? Узнать, так это или нет, было пока невозможно. И я,
сидя среди мохнатых ветвей, мучительно ожидал выстрела, который вот-вот
раздастся
где-то вдалеке, в том месте, о котором я просто не мог и догадываться.
Но выстрелов не было. А свет все усиливался. Чувство того, что я полностью
скрыт, невидим, начало умирать во мне, уходить из меня и из дерева. Если бы
человек,
который бы пришел на песчаную площадку, посмотрел в мою сторону, он наверняка
увидел бы меня сквозь мой тоннель в хвое. И это могло произойти как
преднамеренно,
так и случайно. Как много зависит от случайности!
Я очень осторожно подвинулся, чувствуя себя каким-то существом, обитающим на
деревьях; вытягивая шею и отстраняясь от ствола, насколько это было возможно, я
пытался прибавить себе лишь метр обзора и высмотреть, не плывет ли уже байдарка.
Уголком левого глаза я уловил какое-то движение, и внутри у меня все
застыло. Я
повернул голову, но не резко, а медленно. Но я уже и так знал, знал, знал!
Я услышал, как у кого-то под ногой камень стукнул о камень, и увидел
человека с
ружьем, идущего к песчаной площадке; одна рука у него была засунута в карман.
Вот и все, подумал я, но у меня оставалась еще надежда, что он постоит и
уйдет, а
я останусь незаметно сидеть на дереве, и нелепую эту надежду мне никак не
удавалось прогнать от себя. Азарт восхождения на скалу давно выветрился, и
теперь
мне хотелось только одного - жить. Меня било мелкой дрожью, хорошо, что стрела
была на тетиве - сейчас мне бы вряд ли удалось ее там установить. Я взглянул на
свои руки, держащие лук, увидел наконечник стрелы - заточенные части отличались
по оттенку от незаточенных, и почему-то это уняло дрожь. Я снова поверил, что
мне
удастся сделать то, ради чего я забрался на это дерево, что мне удастся
разрешить
загадку жизни и смерти. Если он ляжет на песок спиной ко мне, я тут же выстрелю.
Я
сжал пальцы на конце стрелы, упирающейся в тетиву, сделал медленный вдох
открытым ртом и, отклонившись к стволу, замер и стал напряженно ждать.
Он смотрел вверх по течению реки, держа оружие обеими руками, но на уровне
пояса так, что казалось - он вовсе не собирается поднимать его и прикладывать к
плечу. В его позе было нечто первобытно-грациозное, тело у него было
расслабленным, наслаждающимся своей свободой. Если бы его удалось очень точно
передать в рисунке, получилась бы невиданно красивая и убедительная фигура. Я
хотел бы убить его, пока он стоит в такой позе. И мне страстно хотелось, чтобы
на
реке появилась байдарка Бобби, но никакой байдарки я не видел, и, судя по всему,
этот человек не видел ее тоже. Он слегка передвинулся, и теперь только половина
его
была видна сквозь мой тоннель хвои. Подожди, пока он уляжется, сказал я себе
беззвучно, - слова, казалось, приходили откуда-то из глубины горла, - потом
стреляй по центру спины. Поставь себе такую задачу. Попытайся перебить ему
хребет
или, по крайней мере, если это не удастся, поразить что-нибудь жизненно важное.
Но он продолжал стоять; в нем не чувствовалось ни решительности, ни
нерешительности - он просто стоял, и все. Часть его тела была открыта для
стрельбы,
но голова не была мне видна. Может быть, стрелять прямо сейчас? Он может вообще
пропасть из поля зрения. Я напряг мускулы руки, чтобы проверить, насколько они
слушаются меня. Стал понемногу оттягивать тетиву. Я смотрел прямо на него, а он
снова немного переместился. Теперь он стоял ко мне боком, и стоило ему поднять
голову и взглянуть в мою сторону, он бы тут же увидел меня. Я знал, что теперь
мне
придется противиться истерическому желанию выпустить стрелу. Такое желание
возникает каждый раз, когда лук полностью натянут: хочется избавиться от стрелы
и
от напряжения, которое требуется, чтобы удерживать лук в нужном положении. Во
мне росло это безумное желание выстрелить побыстрее и покончить со всем этим. Я
стал проходить в воображении все сложные этапы подготовки к удачному выстрелу из
лука, постоянно напоминая себе, что любая подготовка пойдет насмарку, если будет
совершена ошибка в момент спуска стрелы. Пальцы правой руки должны быть
расслаблены; но главное, чего следует добиваться - рука, держащая лук, должна
быть
совершенно неподвижна.
Человек казался чем-то озадаченным. Он смотрел то на реку, то себе под ноги
-
на песок и камень, проступающий кое-где сквозь него, - и каждый раз, когда он
наклонял голову и его скрытое от меня лицо ныряло вниз, его взгляд явно уходил
все
дальше от реки и все ближе ко мне.
Я закрыл глаза, сделал вдох, но не полный, а на три четверти, задержал
воздух. И
стал наводить лук, миллиметр за миллиметром. Когда он занял то положение,
которое
мне приблизительно было нужно, я переключил внимание на мышцы и стал
оттягивать тетиву. Спина раздавалась, черпая силы у дерева. Наконечник пополз к
луку, стрела двигалась по направляющей и шептала мне что-то, принимая на себя
неестественное напряжение моего тела. Но звук, который она производила, был
слышен только нервам ладони левой руки. Я подтянул задние зазубрины наконечника
плотно к луку и стал пальцами, ладонями, руками, телом прислушиваться к луку и
стреле, проверяя, все ли в порядке, - я начал своего рода предстартовый отсчет
времени.
Человек находился чуть-чуть в стороне от рамочки из нитей на тетиве - моего
прицельного приспособления. Мне оставалось лишь слегка передвинуть лук - и он
попадет в прицел. Проблема прицеливания на уровне "вправо-влево" будет, таким
образом, решена. Останется последнее - спуск тетивы. Оранжевые нейлоновые нитки
Марты и мишень были совмещены - человек вошел в оранжевую рамочку.
Оставалась теперь вертикальная наводка, которая всегда представляет самую
серьезную проблему при стрельбе сверху вниз. Ну и, конечно, спуск тетивы. Кончик
стрелы был направлен в точку, расположенную сантиметрах в десяти под его ногами;
стрелу я видел своим боковым зрением, а на человека смотрел прямо. Я подправил
положение лука таким образом, что казалось, будто собираюсь стрелять ему в
живот.
Глядя сквозь тетиву - вдоль древка стрелы - и через узкую пещеру хвои, я видел
стрелу, находящуюся в невидимой плоскости, которая пересекала человека
посередине.
Мы теперь составляли некое единство. И чувство какой-то странной близости
между нами усилилось после того, как я замкнул его в двойной рамке из окна в
хвое и
моего прицела на тетиве - и то и другое я создал для него сам. И я чувствовал,
что
теперь он никуда от меня не денется; мне оставалось лишь разжать пальцы правой
руки, позволить стреле вырваться, а левой руке следовало оставаться неподвижной
и
принять на себя вибрацию лука.
Все было отлажено, все было так, как надо, и лучшего нельзя было и
требовать. Я
находился в удобной и прочной позе, наконечник не колебался и казался
превратившимся в неподвижный камень. Полностью натянутая тетива давала мне
какую-то преображающую силу, но одновременно вызывала и "истерику натянутого
лука", состояние, которое губительно для некоторых стрелков из лука и благодатно
для других - для тех, кто может совладать с ним и заставить работать на себя.
Я был готов - оставалось выполнить два последних пункта. Человек не
двигался,
стоял, слегка наклонившись, но теперь он был больше повернут ко мне, чем раньше
-
хотя и немного. Потом он вдруг пошевелился - незначительно, но резко, - и мне
пришлось преодолеть инстинктивное желание спустить тетиву. Он копнул песок
одной ногой, и я вп
...Закладка в соц.сетях
