Жанр: Триллер
Момент истины (В АВГУСТЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО)
...на пару часов в полк опросить немцев, захваченных его
ротой. За ужином они разговорились; она оказалась москвичкой и более того -
училась в соседнем с его домом институте.
Спустя неделю он отправил ей с оказией шутливую несмелую записку, не
рассчитывая получить ответ, но она ответила хорошим, теплым письмом.
Переписка продолжилась, они обменивались дружескими посланиями каждую неделю
и к моменту окружения немецкой группировки уже перешли на "ты".
В середине декабря была еще одна чудесная встреча, когда его вызвали в
штаб дивизии и затем он гулял с ней морозной ночью несколько часов. Мела,
крутила свирепая поземка, в отдалении размеренно била корпусная артиллерия,
из темноты время от времени слышались окрики часовых. Трижды заснеженную
степь вокруг ярко освещали САБы*, сбрасываемые немецкими самолетами, и он
видел рядом ее пунцовое от мороза, прекрасное лицо. Она была в валенках и в
полушубке поверх ватного костюма, а он, являвшийся перед тем к начальству, -
в шинели и в сапогах. Чтобы не замерзнуть, они непрерывно ходили и даже
грелись пробежками, и все же он продрог до костей, но был счастлив как
никогда. В конце этого сказочного, так запомнившегося ему свидания она
предложила, если позволят обстоятельства, встретить Новый год вместе.
Эта идея захватила его. По счастью, полк вывели во второй эшелон, и все
складывалось как нельзя благоприятно. Он понимал: ей легче отлучиться, чем
ему оставить на ночь роту. Вместе с ординарцем он вылизал земляночку и
выпросил на эти сутки у других ротных лучшую в полку табуретку и вполне
приличный несамодельный стул. Как ---------------------------------------*
САБ - светящая авиационная бомба, предназначенная для освещения местности.
раз в это время один из офицеров, ездивший с машиной в дальнюю, за
сотни километров командировку, привез заодно с севера три елки. По
приказанию командира полка их роздали по веточке во все землянки и блиндажи,
и ему досталась небольшая, короткая, но густая пахучая лапа. Поставленная на
крохотном самодельном столике под журнальным портретом Верховного
Главнокомандующего, она стала главным и редкостным украшением - в безлесной
степи, вблизи от передовой о елке можно было только мечтать.
31 декабря с сержантом из его роты, ехавшим по делу в штаб дивизии, он
отправил переводчице только что врученную ему посылочку - подарок от
тружеников тыла:
флакон духов, шерстяные варежки и пачку печенья. Внутрь вложил
торжественно-шутливое приглашение, написанное "высоким штилем". В самом
конце предложил: если она пожелает, его "верный оруженосец" (имелся в виду
сержант) будет ее сопровождать.
День минул, и, томясь ожиданием, он то и дело выходил из землянки и
всматривался в темноту в том направлении, откуда они должны были появиться.
Он ни разу не звонил ей в дивизию, зная, что разговоры могут слушать и от
нечего делать слушают телефонисты, и никак не желая делать сокровенное,
дорогое достоянием чужих ушей. В одиннадцатом часу, однако, не выдержав, он
соединился через полк с дивизионным коммутатором и, не зная номера, назвал
фамилию майора, ее начальника, к которому он с самого начала без каких-либо
к тому оснований ее ревновал. Ответил чей-то юношеский тенор, но там, в
штабном блиндаже, было весело, возможно, уже выпивали, звучали оживленные
голоса, в том числе и женские. Он попросил майора, но когда тот подошел,
сразу положил трубку: ему явственно показалось, что среди других он
расслышал и ее радостный голос, - от обиды и огорчения он чуть не закричал.
Это было настолько чудовищно неожиданным, что немного погодя, утешая
себя, он подумал, что от штаба дивизии до его землянки каких-нибудь пять
километров и за полтора с лишним часа она еще вполне может успеть, особенно
в сопровождении сержанта.
Успокоение, однако, оказалось недолгим. В двенадцатом часу, вызвав
ординарца, он хватил с ним по стакану неразбавленного спирта и в полном
молчании принялся есть с таким ожесточением, будто главным теперь было
уничтожить все припасенное и добытое не без труда на этот праздничный ужин.
Они усиленно работали челюстями, когда вернулся наконец сержант, ввалился в
землянку ус талый, озябший и, прикрыв за собой дверь, молча и виновато
достал из вещмешка посланную с ним посылочку.
В первое мгновение капитан (он тогда был еще старшим лейтенантом), уже
охмелевший, буквально задохнулся в приступе ревности, обиды и оскорбления,
окончательно поняв, что она действительно предпочла ему другого или просто
другое общество. Схватив перевязанный красной ленточкой сверток, он вбросил
его в раскаленную железную печурку и в душе проклял ее.
Он подумал, предположил плохое, а случилось самое худшее: прошлой ночью
ее убило в соседнем полку, разметало на кусочки прямым попаданием снаряда в
штабной блиндаж. Какое-то время он ходил совершенно потерянный.
Влюбился он, стало быть, не впервые, но такого, как теперь, с ним еще не
случалось.
Верно, только из-за Леночки смирился он на время со столь постылой ему
комендантской должностью, решив потерпеть еще месяц-другой и лишь тогда
добиваться переосвидетельствования и снятия ограничения, в чем ему уже
дважды отказывали. Он был непоколебимо убежден, что во время войны мужчины
должны воевать, а находиться в тылу, имея руки и ноги, постыдно. Поэтому-то
он и отказывался категорически от оформления брони и демобилизации, чего
добивались настойчиво в Москве его именитые педагоги.
Отношения с Леночкой развивались так, что вот-вот ему следовало
высказаться, объясниться, соперничество грузина по-настоящему беспокоило, и
сегодняшний вечер имел потому особое значение.
Узнав про день рождения, он помчался наутро к портному, который шил ему
парадную форму, и просил все ускорить и сделать на сутки раньше. Чтобы
стимулировать срочность, пообещал сверх условленной платы еще консервы из
своего доппайка и сахар.
С этим костюмом вообще было немало хлопот. Отрезы он получил еще в полку
до ранения, потом обменял их с придачей на лучшие - довоенной выработки
сукно - у старика интенданта, который польстился на его трофейный "вальтер"
в генеральской кобуре и пристал как с ножом к горлу. Потом недоставало
бортовки для кителя и достойных золотых пуговиц, не было и хорошего
надежного мастера. И лишь неделю назад все наконец устроилось.
Сегодня рано утром по дороге в комендатуру он заскочил к портному еще раз
напомнить, что к вечеру - кровь из носа! - костюм должен быть готов. К его
удивлению и радости, пошитый китель, сверкая пуговицами и погонами,
уже красовался на манекене, а брюки отглаживались тяжелым утюгом.
Этого лохматого старикашку с его невероятным местечковым акцентом и
вечной каплей на кончике носа, угодливо-старательного, как и все
ремесленники здесь, в Западной Белоруссии, знакомые офицеры рекомендовали
как хорошего мастера. Сшитый им костюм превзошел, однако, все ожидания. И
брюки и китель сидели на капитане без единой складки или морщинки, как
вточенные, на удивление эффектно облегая его отличную фигуру. Это было
произведение настоящего искусства, работа, вполне достойная не
провинциального портного, а столичного, генеральского, если даже не
маршальского.
Единственно, что оставалось - проколоть и заштуковать дырочки для
орденов, о чем он и сказал.
- Пять минут! - с готовностью воскликнул старик.
Но сделать это следовало аккуратно, с предварительной прикидкой и
разметкой на груди кителя. И капитан попросил старика через час прийти в
комендатуру, где в сейфе он хранил свои награды: как и оружие, держать их на
частной квартире не рекомендовалось.
К боевым орденам и медалям у капитана было самое пиететное отношение. Он
считал, что надевать их надо только по большим праздникам, три-четыре раза в
год, чтобы не принижать, не опрощать повседневной ноской. Для будней же были
учреждены орденские планки, до фронта они, правда, еще не добрались, но в
Москве их доставали, и капитан в письмах домой настойчиво просил раздобыть.
Навестивший его незадолго перед тем отец - начальник политотдела
гвардейского танкового корпуса на соседнем фронте - привез ему в подарок
отменные хромовые сапоги и форменную офицерскую фуражку, так что экипирован
он теперь был на славу.
Чтобы "обжить" китель и брюки и чувствовать себя в них к вечеру привычно
и непринужденно, капитан не стал их снимать, а старое обмундирование
завернул в газеты и занес к себе на квартиру. Из-за этого он опоздал на
какие-то минуты и, когда появился в кабинете коменданта, где уже были
собраны офицеры, получил замечание от майора, а далее все пошло совсем
наперекосяк.
Выяснилось, что особистами - так он про себя называл контрразведчиков -
проводится какое-то ответственное мероприятие, или "операция", и офицеры
комендатуры до специального распоряжения поступают в полное подчине ние
контрразведки. По окончании совещания всем надлежало ехать к месту сбора -
на аэродром.
Второй день происходило нечто необычное. Еще вчера утром в комендатуру
приехал гарнизонный особист и строго конфиденциально сообщил офицерам, что
разыскивается группа неизвестных, представляющих особую опасность, и, вынув
листок бумаги, описал ориентировочно внешность двоих, вернее фигуры, рост и
возраст, сказал, что один из них предположительно говорит с украинским
акцентом.
Майор, хронический язвенник, отиравшийся в комендатурах четвертый год,
все знавший и понимавший, заметил отсутствие особых индивидуальных примет и
приблизительность описаний внешности. И особист сказал, что, к сожалению,
"пока не удалось дыбыть" точные словесные портреты, и это, безусловно,
усложняет розыск.
Затем, еще раз предупредив о неразглашении, он ознакомил офицеров с
последней очередной, совершенно секретной мерой по защите воинских
документов от подделок немцами - показал им точку вместо запятой посреди
фразы в одной из граф командировочного предписания.
Бланки с этой специальной типографской опечаткой были задействованы
вечером 31 июля, следовательно, все военнослужащие с документами, выданными
в августе и не имеющими этого условного знака, подлежали немедленному
задержанию.
Показанное им для наглядности предписание офицеры рассматривали молча;
каждый из них за дежурство проверял и регистрировал десятки и сотни таких
документов, но никто не обратил внимания на эту точку.
Во время беседы особист дважды сказал о личной ответственности
присутствовавших и о необходимости предельно усилить бдительность.
Следствием его визита, инструктажа и призывов к бдительности стало то,
что только до полуночи в городе было задержано восемь человек, имевших
некоторое сходство с описанными им лицами; всех их после проверки,
проводившейся самим особистом, - он прочно занял один из кабинетов -
пришлось отпустить.
Об этом сегодня на совещании майор сказал как о недоработках в
деятельности вверенной ему комендатуры. Потребовав в заключение от
подчиненных самой высокой бдительности, он поднялся и сообщил:
- Через десять минут выезжаем. Всем иметь при себе личное оружие и
удостоверение на право проверки документов. Машина во дворе.
Капитан спросил, когда, хотя бы предположительно, за кончится
"операция" и как скоро они освободятся, но майор этого не знал.
Вместе с другими помощник коменданта вышел из кабинета. Офицеры хвалили
костюм, щупали материал и со смехом интересовались: куда это он с утра так
вырядился?.. уж не на "операцию" ли?.. Он отвечал рассеянно, думая о своем,
- даже слушая майора, он усиленно соображал, как теперь лучше все устроить.
Старик портной с обтерханным портфельчиком в руке, держа засаленную шляпу
и растерянно озираясь, уже ждал в дежурной комнате. Пригласив его в свой
кабинет, капитан торопливо открыл сейф и, вынув сложенный втрое кусок сукна,
развернул его на столе.
- О-о! - увидев ордена и медали, воскликнул старик и утер каплю с кончика
носа.
А капитан уже звонил в госпиталь, чтобы поздравить новорожденную и
предупредить ее о возникших у него обстоятельствах.
Девушка была занята в операционной, к телефону подошла ее подруга - одна
из приглашенных на вечер, - и капитан сказал ей, что должен срочно
отлучиться по делам службы, но сделает все, чтобы вернуться вовремя, и
просил передать виновнице торжества его предварительные Поздравления.
Старик между тем достал из портфельчика плоскую коробочку, открыл ее и,
вдев нитку в иголку, в полной готовности ожидал.
- К сожалению, сейчас не получится, - положив трубку, сказал капитан. - Я
должен немедленно уехать. Срочное дело, - пояснил он, так как портной
смотрел на него, не понимая. - Я зайду к вам в семь часов вечера. Вы будете
дома в семь часов?.. Отлично!.. И еще у меня к вам большая просьба...
Возможно, у меня будет туго со временем. А сегодня день рождения... одной
девушки. Я договорился насчет букета... понимаете, цветы. Это рядом с вами.
Вы не могли бы часов в пять сходить за ними и принести к себе?.. Я вас
отблагодарю!
Как только старик ответил согласием, капитан вынул сероватую сторублевку
и положил на портфельчик. Старик взял бумажку, прежде чем спрятать во
внутренний карман пиджачка, оглядел и с улыбкой заметил: капитан такой
красивый, женщины, наверно, и так умирают - зачем же тратиться на цветы?
За окном энергично сигналила машина. Помощник коменданта писал адрес на
клочке бумаги, а старик, припомнив, невесело сказал, что он тоже однажды
покупал цветы.
- Только один раз? - удивился капитан.
- Так, - подтвердил старик.
Он пояснил, что было это сорок лет тому назад, в девятьсот четвертом
году, цветы он покупал своей будущей жене и, вздохнув, сообщил, что ее убили
немцы здесь, в Лиде, и детей его убили, и внука тоже.. Зачем он уцелел?
Капитану стало жалко этого старого обездоленного человека, только раз в
своей жизни покупавшего цветы, - сам он перед войной тратил на букетики и
букеты для будущей актрисы значительную часть стипендии. И, вспомнив свое
обещание, он поспешно достал из нижнего отделения сейфа консервы и сахар.
Старик из вежливости отказывался, а капитан засовывал банки в его
портфельчик, когда дверь распахнулась и на пороге вырос майор. Он взглянул
на своего помощника, и лицо его перекосилось.
- Вам что, требуется отдельное приглашение?.. Вы не слышите - вас ждут!
- Товарищ майор, я должен заскочить переодеться. Я немного задержусь. Я
не знал...
- Никаких переодеваний! - возмущенно закричал майор. - Немедленно в
машину! - приказал он и захлопнул дверь.
Подумав секунды, капитан засунул в портфельчик сверток с орденами и
медалями, предупредив:
- Только не потеряйте!
Затем схватил листок бумаги и быстро набросал несколько строк. Сложил
пополам, сунул в конверт и написал наверху адрес.
- Если я задержусь и до восьми часов меня не будет, убедительно прошу -
отнесите цветы вместе с письмом вот по этому адресу. Это от вас недалеко. Я
вам заплачу. И дам еще продуктов. Только, ради бога, побрейтесь и немного
приоденьтесь! Там сегодня праздник - понимаете?.. Идемте!.. - Помощник
коменданта на ходу засунул конверт старику в карман.
А на аэродроме, куда мчались как по тревоге, пришлось проторчать без дела
около трех часов. Им указали место невдалеке от отдела контрразведки, рядом
по обе стороны также спали, лежали на траве, сидели и курили группы офицеров
из частей по охране тылов фронта.
Все складывалось до обидного нелепо. За время этого вынужденного безделья
можно было не раз успеть переодеться, закончить с кителем и даже самому
отобрать цветы для букета - но как отлучиться?.. Когда начнется "операция",
никто толком не знал и не мог сказать; неизвестно было даже, для чего
конкретно всех здесь собрали.
Майор, комендант города, прихваченный, как оказалось, еще с ночи
сильнейшим приступом своей болезни и оттого такой раздражительный и злой, с
посеревшим, страдальческим лицом лежал отдельно, завернувшись в шинель, и,
придерживая руками живот, тихонько кряхтел. Капитан - боясь запачкать,
зазеленить костюм, он, не присев и на минуту, все время прохаживался возле
своей группы, - наконец не выдержав, подошел к нему и, наклонясь, спросил,
не может ли чем-либо ему помочь.
- Оставьте меня в покое! - наморщась, не своим, плаксивым голосом
проговорил майор.
Без четверти двенадцать всем было приказано построиться, и тут же из
светлого здания отдела контрразведки появилась группа офицеров.
Возглавлявший ее маленький лобастый подполковник в длинной мешковатой
гимнастерке, став перед строем, сделал последние, очевидно, наставления.
Он говорил картаво, негромко, и слушали его в полной тишине. Речь его
была толковой, деловито-немногословной, но упоминаниями о чрезвычайной
важности мероприятия, о том, как коварен враг, о необходимости особой
бдительности и личной ответственности каждого, повторяла вчерашние
высказывания гарнизонного особиста и сегодняшние - коменданта города.
Капитану, убежденному, что в армии все должно пониматься и выполняться с
полуслова, без каких-либо повторений и рассусоливания, это, естественно, не
понравилось.
Поучений капитан не любил, как не любил и самого слова "бдительность". К
тому же, как и большинство людей, он был совершенно убежден, что встреться
ему в жизни шпион или диверсант - он тотчас распознал бы его.
Подполковник не только внешне не был военной косточкой: он почти не
употреблял повелительной формы, говорил то и дело "прошу", "пожалуйста", что
также обличало в нем штатского, интеллигентного по природе человека.
Особо он подчеркнул, что указания офицеров контрразведки все привлекаемые
должны выполнять точно и без какого-либо промедления, и в заключение сказал:
- Довожу до вашего сведения, что каждый, кто своими действиями прямо или
косвенно поможет поимке разыскиваемых, будет сейчас же представлен к
правительственной награде.
Это капитана даже несколько покоробило. Он участвовал во многих тяжелых
боях со значительно превосходящими силами противника и знал настоящую цену
наградам. А тут попахивало принижением и профанацией, принижением высокого,
священного: ловят трех или четырех человек, для чего собрали сотни
людей, и при этом заранее обещают боевые ордена.
Затем офицеров комендатуры отделили, и другой подполковник, из
контрразведки, вполне строевого вида, вместе с по-прежнему страдавшим
майором стал их распределять.
Когда была названа фамилия помощника коменданта, подполковник, посмотрев
в список, сказал:
- Группа капитана Алехина.
Но никто к помощнику коменданта не подошел, и никто не отозвался, и тогда
подполковник сказал одному из стоявших рядом с ним офицеров:
- Тут должен быть лейтенант из группы Алехина. Найдите его быстренько!
Этот офицер подвел капитана к зданию отдела контрразведки, велел ждать, а
сам отправился на поиски. Минут пять спустя из-за угла выскочил молоденький
лейтенантик с красным, вспотевшим лицом, козырнул и, все еще прожевывая,
заикаясь, проговорил:
- Т-товарищ к-капитан, в-вы из к-комендатуры?.. Идемте с-со м-мной...
На нижней губе у него в уголке рта прилип кусочек капусты, и капитан, не
терпевший неряшливости даже в боевых условиях, еле удержался, чтобы не
сделать ему замечание.
Как и другие, они направились к площадке, где стояло десятка два
автомобилей - в основном "виллисы" и "доджи", вымытые и надраенные, как на
парад, что даже бросалось в глаза. У некоторых на лобовых стеклах виднелись
пропуска "Проезд всюду!", положенные только высшему генералитету и
оперативным машинам контрразведки.
Миновав эти нарядные, вымытые машины, лейтенант подошел к старой,
замызганной полуторке с облупившейся и стертой краской на бортах кузова,
став на подножку, сунул голову в кабину и что-то зашептал шоферу. В ответ
послышалось крепкое ругательство.
Помощник коменданта не мог не оскорбиться: от него, капитана, занимавшего
к тому же ответственную должность, секретили то, что доверялось
сержанту-водителю. Скрепя сердце он залез в кузов и, подстелив носовой
платок, поместился на ящике, но лейтенант тут же предложил сесть ниже,
вскочил сам, машина рванула с места и помчала как на пожар.
Поглядывая на часы, помощник коменданта не без волнения, которое, как и
другие чувства, при желании умел скрывать, старался представить и
сообразить, сколько вре мени займет то, что называлось "операцией", - к
половине восьмого в любом случае надо бы вернуться в город.
Мысли о встрече с Леночкой, о вечернем торжестве более всего занимали
капитана, и настроение у него портилось с каждым часом. В такой день -
нарочно не придумаешь! - он вынужден то лететь сломя голову, то болтаться
без дела, выслушивать нескончаемые поучения и призывы к бдительности,
трясясь в грязном кузове, ехать неизвестно куда в распоряжение какого-то
капитана Алехина и - пожалуй, самое оскорбительное! - быть совершенной
пешкой, находиться все время в полном неведении относительно своих
дальнейших действий и назначения. Даже шоферу сообщали и доверяли больше,
чем ему!
Эта одуряющая тряска в мчавшей по булыжнику полуторке бок о бок с
бочонком бензина и желторотым лейтенантом, которого тоже приходилось
слушаться, и вовсе капитана раздражила. "Попался бы ты мне в городе, я бы
тебя привел в христианский вид!" - не без злости думал он, краешком глаза
оглядывая обшарпанные, должно быть, и не нюхавшие щетки кирзовые сапоги
Блинова; покосившуюся звездочку на пилотке, расстегнутый воротничок и
неразглаженную гимнастерку он успел заметить еще раньше, когда лейтенант
только подошел к нему.
Особистов капитан не любил, считая их привилегированными бездельниками и
людьми с излишним самомнением. "Кантуются по тылам, - был уверен он, - да
еще героями себя чувствуют!"
Примерно то же самое, только простодушно и без всякого раздражения, думал
о капитане и вообще о работниках комендатур Андрей Блинов.
69. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
Егорову
"Срочно!
Сержант Гусев умер от полученных ранений и возникшего общего заражения
крови сегодня, в 6ч. 25 мин. При проверке в батальоне его товарищи, шофера
Агафонов, Туманян и Белодед, подтвердили сходство предъявленного им для
опознания портсигара с тем, что имелся у Гусева, однако добыть
доказательства полной идентичности не представляется возможным.
Как выяснилось, портсигар Гусева в числе многих подобных был изготовлен в
начале этого года старшиной по прозвищу "Коляныч" (предположительно -
от имени Николай), механиком 294-го Отдельного Ремонтно-Восстановительного
батальона, который прошлой зимой дислоцировался под Гомелем по соседству с
частью, где служил Гусев. Как нами установлено, в настоящее время 294-й ОРВБ
находится в районе Сувалок, куда тем же самолетом и отправлен опознаваемый
портсигар для предъявления его старшине по прозвищу "Коляныч". Логинов".
ШИФРОТЕЛЕГРАММА
"Весьма срочно!
Платонову
Задержанных Вами без документов неизвестных, двое из которых по признакам
словесного портрета имеют сходство с фигурантами чрезвычайного розыска, для
установления личности необходимо срочно доставить в Лиду.
Немедленно перевезите всех троих под надежной охраной на Молодечненский
аэродром, где в ближайшие полчаса совершит посадку высланный нами "Дуглас"
(бортовой - 207). Поляков".
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
"Весьма срочно!
Егорову
Сообщаю для сведения приказание Нач. Генштаба Красной Армии •..... от
19.08.44 г. "При подготовке и проведении специальных мероприятий в тылах
1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов имели место следующие
недопустимые факты:
1. Из-за нераспорядительности и халатности интендантских служб 91-и армии
подразделения войск НКВД 1-го Белорусского фронта по прибытии к месту
назначения после трехсоткилометрового пути в течение четырех часов не могли
получить горячего котлового питания.
2. При движении автоколонны 18-го Краснознаменного погранполка в
результате поломки вышла из строя одна из машин. Командир 376-й гвардейской
танковой бригады гвардии подполковник Фильченков, несмотря на мою директиву
•...... от 18.08.44 г., с которой он был ознакомлен, и требование
представителя контрразведки выделить транспортную машину взамен сломавшейся
категорически отказался.
3. Нач. Отдельного фронтового склада ГСМ* • 1354 капитан Сухаревский
отказался отпустить бензин автоколонне маневренной группы войск НКВД 1-го
Белорусского фронта, мотивируя свои действия отсутствием у старшего группы
форменных требований НКО на горючее. Заправка автомашин была произведена с
опозданием, лишь после вмешательства вышестоящего командования.
Эти факты могли иметь место только вследствие недопонимания отдельными
офицерами всей важности проводимых специальных мероприятий и
безответственного отношения к директиве Генштаба •..... от 18.08.44 г.
Приказываю:
1. Заместителя командующего 91-й армией по материально-тыловому
обеспечению полковника Аверьянова за нераспорядительность подчиненных ему
служб от занимаемой должности отстранить и откомандировать в распоряжение
Управления кадров тыла Красной Армии для назначения с
...Поділитися у соцмережах
