Жанр: Триллер
Момент истины (В АВГУСТЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО)
... что пани Гролинская не опасалась держать на стене фотографию
Пилсудского, укрепило мое отношение к тому, что она говорила. Во многом я ей
верил. Непонятно только, как эти двое, Николаев и Сенцов, прошли мимо нас
незамеченными.
Пани Гролинская вызывала уважение и, более того, симпатию. В сознании с
трудом укладывалось, что муж этой обаятельной, отменно воспитанной,
когда-то, без сомнения, на редкость красивой женщины был рядовой тюремный
надзиратель, как поговаривали, малограмотный и глуповатый. Кроме выпивки и
охоты, его в жизни якобы ничто не интересовало. Впрочем, погиб пан Тадеуш в
сентябре 1939 года в боях с немцами, погиб, чуть ли не бросившись с гранатой
под танк, и вспоминали о нем, по словам участкового, как о герое.
- А где вообще вы помещаете офицеров? - поинтересовался я.
- Здесь... Проше пана...
Мы прошли в только что убранную комнатку. Кровати были заправлены чистым,
непользованным бельем. Половики отсюда висели на штакетнике. В пепельнице на
столе - ни окурка, ни пепла, ни соринки. И нигде никаких следов пребывания
вчерашних постояльцев.
Тем временем пожилая женщина на смежном участке - она по-прежнему
находилась на огороде прямо перед окном этой комнатки, - завидя на улице
соседку, принялась с новой энергией возмущенно выкрикивать что-то
по-польски. Капитан прислушивался и незаметно подал мне знак. Но я при всем
желании не мог понять, о чем там шла речь.
- Пшепрашем паньства, - с улыбкой извинилась Гролинская; она выглянула в
окно и сказала: - Hex щен пани юш успокои. Пшез быле глупство денервуе щен
пани пшешло годинен*. - И, оборотясь к нам, с улыбкой снова извинилась: -
Пшепрашем паньства.
- Ну что ж, - оглядев исподволь все в комнате, сказал я, - условия для
двух человек хорошие.
- Вполне, - подтвердил капитан, делая для видимости какие-то пометки в
служебном блокноте. - А больше двоих сюда и не направляли... Так и
записываю: комната светлая, чистая... Сколько здесь метров?
- Двенадцать, - сказала хозяйка. ---------------------------------------*
Успокойтесь, наконец, пани. Из-за такой мелочи вы волнуетесь целый час
(польск.).
Женщина на соседнем участке продолжала ругаться, и я демонстративно
посмотрел в окно.
- Проше пана, слышите, как она волнуется? - пытаясь улыбнуться,
проговорила Гролинская.
- Что там случилось? - спросил я.
- Ничего... Они же не бандиты, а радецкие официэры! Подумайте, наступили
на огород... Ночью темно!
- Повредили грядки... - подсказал капитан.
- Они что, ушли через ее участок?
- Так!.. Там ближе к центру. Почему я виновата?.. Мусить, так надо... Они
же военные!..
В голове у меня вертелось немало вопросов. Мне бы очень хотелось знать и
что собой представляют в действительности те, кто значились в комендатуре
как Николаев и Сенцов, и, разумеется, где они сейчас, и все подробности их
поведения и разговоров в этом доме, и почему они ушли ночью через соседний
участок, и кто был тот железнодорожник в плаще, зачем он приходил и где
теперь, и что за отношения между ним и этими двумя офицерами.
И еще очень многое мне бы хотелось узнать, и о многом я бы желал
поговорить с пани Гролинской, но сейчас я мог интересоваться лишь
определенным кругом вопросов, только тем, что положено знать офицеру
комендатуры, проверяющему порядок размещения военнослужащих на частных
квартирах.
Мы уже выходили - вслед за капитаном я переступил порог комнаты,
размышляя над тем, что услышал и увидел в этом доме, - и тут на кухне у меня
от волнения буквально заняло дух: возле кафельной печки, в углу, в плоском
ящичке для мусора рядом с совком я увидел смятый листок целлофана, хорошо
мне знакомую целлофановую обертку...
37. ТАМАНЦЕВ
Первая ночь в засаде была не из приятных и тянулась чертовски медленно.
Мы вымокли до нитки еще вечером, обсушиться было негде, согреться нечем,
и до утра мы дрожали в кустах как цуцики.
Когда начало светать, мы перебрались потихоньку в дом Павловских.
Добротный, с большой мансардой, он стоял заколоченный в сотне метров от
хатки Юлии Антонюк, и с чердака отлично просматривались все подступы к ней -
наверняка никто бы не смог подойти незамеченным.
Мы развесили обмундирование сушиться под крышей, Фомченко и Лужнов
завернулись в старое тряпье и уснули, я же расположился с биноклем у
чердачного окна, также забитого досками.
Хатенка Юлии Антонюк смотрелась отсюда как на ладошке. Лучшее место для
наблюдения трудно было придумать. Я решил так: светлую часть суток будем
находиться здесь, а с наступлением сумерек перебираться ближе к хатке,
располагаясь в кустарнике с двух сторон от нее.
До полудня наблюдал я. Юлия Антонюк возилась около хаты по хозяйству,
прибиралась, вытряхивала какие-то облезлые овчины, тяжелым, не по ее
силенкам ржавым колуном рубила дрова. Потом прошла с корзиной на огород
Павловских и нарыла картошки. Там уже немало повыкапывали то ли Свириды, то
ли Зофия Басияда, то ли еще кто. И я подумал, что и нам не мешает в сумерках
набрать там с ведерко - вопрос только, как ее сварить?
Я отметил, что одета Юлия бедно и лицо у нее нерадостное, но даже
издалека можно было без труда разглядеть, что она красивая, складненькая и
богата женственностью или еще чем-то, как это там называется, из-за чего
женщины нравятся мужчинам.
Ее дочка - занятная пацаночка, веселая и очень подвижная - играла возле
дверей хатенки, что-то распевала и ежеминутно почесывалась, что, впрочем,
ничуть не портило ей настроения. Уж если блохи жрали нас здесь, на чердаке,
представляю, как они свирепствовали там: в хатах с земляными полами их
обычно полным-полно.
Хозяйство Антонюк из-за отсутствия какой-либо живности, хотя бы кошки или
курицы, выглядело не просто бедным, но и запустелым. Я даже поймал себя на
чувстве жалости к этой девахе, по дурости прижившей от кого-то ребенка, -
житуха у нее получилась несладкая. Рассмотрев в бинокль лицо девочки, я
вполне допускал, что она от немца, а вот с Павловским, как я его представлял
по словесному портрету и фотографиям, у нее не было, по-моему, и малейшего
сходства.
Метрах в трехстах дальше и немного правее я видел хату Свирида, наблюдал
в бинокль и самого горбуна, его мать и жену.
Лицо у него было злое, неприятное, и домашние, как мне показалось, его
побаивались. Поутру он что-то мастерил, приколачивал в стодоле - оттуда
доносился стук по дереву и по металлу, - потом запряг лошадь, взвалил на
телегу плуг и куда-то уехал.
Вскоре после этого его жена с крынкой и каким-то свертком в белой тряпке
прошла в хату к Юлии и, пробыв там совсем мало, тут же вернулась к
себе. Я заметил, что по дороге к сестре она дважды как-то воровато
оглядывалась и что вышла потом от нее, вытирая слезы.
В полдень я растолкал Фомченко и, приказав ему разбудить меня в
шестнадцать ноль-ноль, передал наблюдение и улегся на его место.
Нам предстояло сутками, а может, неделями ждать у моря погоды и не
зевать. Это как на рыбной ловле: никогда не знаешь, в какой именно миг
клюнет. А в данном случае я сомневался: клюнет ли вообще?
И еще меня заботило одно существенное обстоятельство.
Никаких доказательств принадлежности Павловского к разыскиваемой нами
группе не имелось. Подвернулся он случайно, разумеется, взять его - тоже наш
долг, но при этом мы наверняка отвлекаемся от основной цели. А спрашивать за
передатчик с позывными КАО, за "Кравцова" и "нотариуса" будут с нас, да еще
как - три шкуры спустят!
Я заставлял себя быть объективным, однако...
Почему он должен здесь появиться? Предположений капитана я во многом не
разделял. Как и всегда, он преувеличивал фактор человечности. С
агентами-парашютистами я имею дело четвертый год, сопротивляются они
отчаянно, но всяких там чувств я у них что-то не замечал. Да они из родной
матери колбасы наварят, а тут, видите ли, судьба отца, ребенок (еще
неизвестно чей?!) и - эка невидаль! - женщина. Чихал он на всю эту лирику!
Промежду прочим, бабу можно найти и не только на этом хуторе, запросто - это
не проблема.
Впрочем, наше дело маленькое. Наше дело прокукарекать, а там хоть и не
рассветай...
38. ПОДПОЛКОВНИК ПОЛЯКОВ
В Гродно у него было несколько дел, и главным среди них - вовсе не случай
с угоном "доджа" и убийством водителя, однако начал Поляков именно с него.
Отчасти потому, что автобат размещался на окраине, при въезде в город.
О том, что машина найдена, он узнал рано утром перед выездом из Лиды,
когда по "ВЧ" позвонил в Управление и ему перечислили все основные
происшествия минувших суток в районе передовой и в тылах фронта.
Конечно, можно было все это поручить кому-либо из подчиненных, но уже
шестые сутки, с того момента, как в лесу под Столбцами группа Алехина
обнаружила отпечатки протектора "доджа", все, что касалось автомобилей
этого типа, особенно интересовало Полякова.
Рыжий полноватый майор, чем-то похожий на Бонапарта, - командир батальона
и бравый, подтянутый капитан в кавалерийской кубанке - командир автороты,
несколько удивленные неожиданным визитом подполковника из Управления
контрразведки фронта, провели его к стоящей отдельно, как бы в ожидании
проверки автомашине. Сюда же тотчас подоспели уже вызванные старшина-механик
с изуродованным шрамами лицом и старший лейтенант, уполномоченный
контрразведки, выбритый, аккуратный, пахнувший одеколоном или духами.
-... Машина оказалась на ходу, в баках было около тридцати литров
бензина, - рассказывал командир роты Полякову.
- Кто и когда ее обнаружил?
- Местные жители... Очевидно, они и сообщили в Лиду... А нам вчера
позвонили из комендатуры.
- Кто за ней ездил? - заглядывая под скамейки, прикрепленные к бортам,
справился Поляков; разговаривая, он последовательно осматривал машину.
- Вот... старшина.
Поляков повернулся к старшине - тот вытянулся перед ним.
- Вольно... Расскажите, пожалуйста, как и что.
- Это отсюда километров сорок... - напрягаясь, произнес старшина; у него
не хватало передних зубов и, очевидно, был поврежден язык, он говорил
шепеляво, с трудом, весь побагровев от волнения. - Там, значит, за
деревней... рощица... Ну, нашли ее, - старшина указал на машину, -
мальчишки... Я сел - она в исправности. Так и пригнал...
- А шофер убит? - Чтобы старшине было легче, Поляков перевел взгляд на
капитана.
- Да, - сказал тот. - Его подобрали на обочине шоссе - машина из другой
части. Нам сообщили уже из госпиталя. Я поехал туда, но меня к нему не
пустили. Врач сказала, что он без сознания, надежды никакой, а справку они
вышлют.
- Какую справку?
- О смерти.
- Справка справкой, а кто же его хоронил? - Поляков поднял в кузове
промасленные тряпки и рассматривал их.
- Они сами хоронят.
- И никто из батальона больше туда не ездил? - обводя глазами офицеров,
удивился Поляков.
- Нет, - виновато сказал капитан.
- Да-а, помер Максим - и хрен с ним...
- У нас запарка была дикая... - нерешительно вступился майор. - Выполняли
срочный приказ командующего.
- Приказы, конечно, надо выполнять... - еще раз оглядывая сиденье машины,
раздумчиво сказал Поляков.
Он знал, что со своей невзрачной нестроевой внешностью, мягким картавым
голосом и злополучным, непреодолимым пошмыгиванием выглядит весьма
непредставительно, не имеет ни выправки, ни должного воинского вида. Это его
не огорчало, даже наоборот. Не только с младшими офицерами, но и с бойцами,
сержантами он держался без панибратства, но как бы на равных, словно они
были не в армии, а где-нибудь на гражданке, и люди в разговорах с ним вели
себя обычно непринужденно, доверительно.
Однако эти майор и бравый капитан явно его боялись, ожидая, видимо,
неприятностей. Заслуживал же в этой истории неприятных слов и, более того,
взыскания только уполномоченный контрразведки, но он-то как раз был
совершенно невозмутим.
- Ни капли крови, никаких следов... - обратился к нему Поляков. - Какие
все-таки у Гусева были ранения? Как его убили? Кто?.. Ведь вы должны были
если не выяснить это, то хотя бы поинтересоваться. А вы даже в госпиталь не
выбрались.
- Я съезжу туда сейчас же, - с готовностью предложил старший лейтенант.
- Это надо было сделать неделю тому назад, - неприязненно сказал Поляков.
Его удручало, что здесь, во фронтовом автомобильном батальоне, где люди
не спят ночами, по суткам не вылезают из-за руля, где не только командиры
взводов, но и ротные, и сам комбат не чураются возиться с машинами (о чем
свидетельствовали руки и обмундирование обоих офицеров), ходит чистенький,
благоухающий наблюдатель, и этот невозмутимый сторонний наблюдатель, к
сожалению, - коллега, представитель контрразведки. Причем от него ничуть не
требовалось копаться в моторах, но и свое непосредственное дело он толком не
знал и ничего не сделал.
На земле, метрах в трех от машины, Поляков заметил скомканный листок
целлофана, подойдя, поднял и, поворачиваясь, спросил:
- А это что?
Все посмотрели, и старшина сказал:
- Это, значит, из кузова... Я выбросил... Мусор.
- Из этой машины?! - живо воскликнул Поляков.
- Да.
Поляков уже развернул листок, осмотрел, потер о ладонь - кожа засалилась
- и, обращаясь в основном к старшему лейтенанту, спросил:
- Что это?
- Целлофан? - рассматривая листок, не совсем уверенно сказал старший
лейтенант.
- Да... сто шестьдесят миллиметров на сто девяносто два... Что еще вы
можете о нем сказать? Старший лейтенант молча пожал плечами.
- Обычно салом в такой упаковке - стограммовая порция - немцы снабжают
своих агентов-парашютистов, - пояснил Поляков.
Обступив подполковника, все с интересом разглядывали листок целлофана.
- Впрочем, иногда сало в такой упаковке попадает и в части германской
армии: воздушным и морским десантникам, - добавил Поляков и, пряча находку в
свой вместительный авиационный планшет, спросил старшину: - Вы из этой
машины еще что-нибудь выбрасывали?
- Никак нет. Ничего.
- Накатайте протектор и сфотографируйте, - поворачиваясь к старшему
лейтенанту, приказал Поляков. - Необходимо не менее шести снимков
восемнадцать на двадцать четыре.
- У нас нет фотографа, - спокойно и вроде даже с облегчением доложил
старший лейтенант.
- Это меня не интересует, - жестким, неожиданным для его
добродушно-интеллигентской внешности тоном отрезал Поляков, - организуйте!
Снимки должны быть готовы к восемнадцати часам... Второе: возьмите десяток
толковых бойцов и вместе со старшиной немедля отправляйтесь в Заболотье.
Осмотрите место, где была обнаружена машина. Подступы и окрестность.
Тщательно - каждый кустик, каждую травинку! Поговорите с местными жителями.
Может, кто-нибудь видел, как на ней приехали. Может, кто-нибудь разглядел и
запомнил этих людей... Вечером доложите мне подробно, что и как... И будьте
внимательны!..
39. АЛЕХИН
- Пшепрашем, пани, - сказал я Гролинской и, чтобы скрыть волнение,
улыбнулся. - Что это?
- Цо? - Она обернулась и посмотрела в угол возле печки, куда я указывал.
- Вот. - Я нагнулся за скомканным листком целлофана, увидел второй,
присыпанный мусором, и поднял оба.
- Это... у официэров. - Она указала в сторону свежеубранной комнатки, где
вчера помещались Николаев и Сенцов.
Я уже расправил листки, убедился, что они сальные внутри и соответствуют
по размерам. У меня сразу пересохло в горле.
С пани Гролинской приходилось говорить по-другому: предыдущая конспирация
исключала разговор по существу дела. Я отпустил капитана и предложил ей
пройти в большую комнату, где мы сели у стола.
- Пани, - сказал я, - вы умеете молчать?
- Так. - Она в недоумении глядела то мне в лицо, то на помятый целлофан.
- Я буду с вами откровенен...
- Ежи! - побледнев, воскликнула она.
- Не волнуйтесь, пани, никаких известий о вашем сыне у меня нет. - Чтобы
успокоить, я даже взял ее за руку. Я буду с вами откровенен... Вы меня
понимаете? Обещаете хранить в тайне наш разговор?
- Так.
- Мы считаем вас и вашу семью польскими патриотами... Ваш муж погиб как
герой, защищая Польшу, и сын борется с оккупантами... Поляки и русские ведут
войну с общим смертельным врагом...
Мне хотелось говорить с ней по-человечески, доверительно, а получались
какие-то штампованные, официальные фразы. От бессонной ночи и усталости, от
нехватки времени и, быть может, от непроизвольного стремления поскорее
добраться до сути выходило как-то не так.
- Варшава, - сказала она. - Как Варшава? Что я мог ей сказать?.. Я знал,
что в Варшаве восстание, что начало его командование АК, но участвуют в нем
сотни тысяч поляков. В городе уже третью неделю шли ожесточеннейшие бои:
безоружные, по существу, люди противостояли танкам, авиации и артиллерии
немцев - тысячи ежедневно гибли.
В последние дни меня не раз спрашивали о Варшаве, в основном поляки; о
восстании мне было известно главным образом из скудных газетных сообщений, и
сверх того я ничего сказать не мог.
- В Варшаве восстание... На улицах идут бои.
- Там Ежи... - дрожащим голосом произнесла она; в глазах у нее стояли
слезы.
Так я и чувствовал!
- Будем надеяться, что он вернется живой и здоровый... Я сделал паузу и
затем продолжал:
- Мы ведем смертельную борьбу с нашим общим вра гом, и очень важно,
чтобы вы оказали нам содействие... Вы должны быть со мной откровенны... Этим
вы поможете не только нам, но и сыну и всем полякам.
- Не розумем.
От волнения она заговорила по-польски, слезы душили ее. Я принес холодной
воды; выпив весь стакан, она вытирала платком глаза и пыталась справиться,
взять себя в руки.
Она сидела передо мной сникшая, потускневшая, сразу утратившая всю свою
моложавость и кокетливость. Мать, терзаемая тревогой за жизнь и судьбу
единственного сына. Полька, мучимая мыслями о гибели соотечественников.
Так случается нередко. Сталкиваешься с чужой жизнью, с чужими
страданиями, хочется как-то утешить, подбодрить и - совесть требует -
оставить человека в покое. А ты вынужден тут же его потрошить, добывать
необходимую тебе информацию. Проклятое занятие - хуже не придумаешь.
Дав ей немного успокоиться, я перешел к делу, объяснил, что меня
интересуют эти двое офицеров. Поначалу она испугалась, что в ее доме
ночевали какие-то бандиты, и как бы в оправдание опять поспешно достала
талон комендатуры, разрешение на постой. Я сказал, что они не бандиты, но
заготавливать продукты в этом районе не имеют права, это не положено. И тут
она нашла для них определение "шпекулянты", и для нее все вроде стало на
свои места. Частная торговля, продажа и перепродажа продуктов на
освобожденной территории Литвы и Западной Белоруссии были весьма
распространены, и версия о какой-либо коммерции выглядела для нее весьма
убедительно.
Она охотно отвечала на все мои вопросы о Николаеве и Сенцове и,
безусловно, была со мною откровенна.
Имея разрешение на пять суток, они ночевали у нее четыре раза - одну ночь
где-то отсутствовали.
Уходили из дома рано, часов в шесть, возвращались с наступлением сумерек,
усталые, запыленные. Как она поняла, ездили по деревням на попутных машинах.
Чистили сапоги, умывались и, поужинав, сразу ложились спать.
В разговоры с ней не вступали, обращались только по какой-нибудь
надобности, и то в основном старший. Так, В первый вечер он интересовался
ценами на овец и свиней, на продукты, керосин и немецкое обмундирование, из
которого теперь многие, особенно крестьяне, предварительно перекрасив, шили
себе одежду. Как ей стало ясно, за несколько дней до этого они побывали на
базаре в Барановичах и сравнивали тамошние цены и здешние.
Были вежливы и приветливы, угощали ее сахаром, ва реными яйцами,
привезенными якобы из деревни; в первый вечер дали ей полбуханки
солдатского, как она выразилась, "казенного", хлеба, а вчера - целый стакан
соли.
Все три года оккупации эти районы немцы солью не снабжали, она ценилась
буквально на вес золота, да и сейчас продавалась на базаре чайными ложечками
и стоила очень дорого.
Соль, щедро подаренная ей Николаевым, - я попросил показать - была
немецкая, мелкого помола, с крохотными черными вкраплениями - крупинками
перца, так он сам ей объяснил.
За месяц после освобождения города у нее на квартире останавливалось
более десяти офицеров, и почти все тоже делились с нею какими-нибудь
продуктами, но доброта последних постояльцев (полагаю, только теперь, после
моих вопросов) ее почему-то настораживала. Хотя ничего подозрительного в их
поведении вроде бы и не было.
Вчера они вернулись раньше обычного, перед грозой. Еще до их прихода
появился этот железнодорожник, спросил их, не называя фамилий, сел в кухне и
ждал.
Он поляк, но она его не знает, полагает, что приезжий, откуда-нибудь со
стороны Литвы: он говорил по-польски с мягким вильнюсским акцентом. Как она
полагает, он не рядовой железнодорожник, а какой-нибудь поездной
"обер-кондуктор" или другой небольшой начальник. Показался ей молчаливым и
замкнутым.
Он пробыл с офицерами свыше трех часов, вместе ужинали и распили бутылку
бимбера, привезенную, очевидно, этим поляком. О чем они говорили - не знает,
не прислушивалась.
Я поинтересовался, с кем еще они общались, кроме железнодорожника. Она
сказала, что дня три тому назад вечером встретила их у станции с двумя
какими-то офицерами, на внешность которых не обратила внимания, да в
полутьме и не разглядела бы, только заметила, что они "млоди". Это
определение ничего не говорило: женщине ее возраста и пятидесятилетние
мужчины могли показаться молодыми.
Выяснилось, что Николаев и Сенцов однажды уже уходили из дома через
соседний участок; они знали, что так ближе к центру города и дорога получше.
Вообще-то там вдоль края участка был раньше свободный проход, но неделю
назад соседка, поссорясь с Гролинской, закрыла калитку и забила ее досками.
Если бы они не наступили в темноте на грядку, то никакого скандала и не было
бы. Кстати, их уход не был для нее неожиданным - они зара нее
предупредили, что вечером перейдут на другую квартиру, где есть сарай и куда
прибудет машина.
Разумеется, я спросил и о вещах: с чем эти офицеры появились в доме, что
и когда приносилось и уносилось. Впервые они пришли под вечер с двумя плотно
набитыми вещмешками; один исчез сразу, наутро, а второй дня два стоял в их
комнате под кроватью (она видела, когда убиралась), что в них было - не
представляет.
Затем я справился, в какое время Николаев и Сенцов вернулись в
воскресенье, 13 августа.
- В воскресенье...
Она подумала и сказала - после девяти, когда уже стемнело. Она
припомнила, что в тот вечер младший - "лейтнант" - еще мыл на кухне...
огурцы...
- А вас этими огурцами они не угощали?
- Не.
- А горьких огурцов у них в тот вечер не оказалось? Они не выбрасывали,
не помните?
- Не знаю... Не видела.
Все подозрительно лепилось одно к одному. Конечно, всякое бывает,
возможны самые невероятные совпадения и стечения обстоятельств. Однако не
многовато ли?
7 августа передатчик выходил в эфир из леса юго-восточнее Столбцов в
какой-нибудь сотне километров от Барановичей. На той же неделе Николаев и
Сенцов, по словам Гролинской, побывали в Барановичах на базаре.
Вещмешок (не исключено, что в нем находилась рация) унесли из дома рано
утром 13 августа - в день зафиксированного радиосеанса, часов за двенадцать
до него. По возвращении на квартиру Сенцов мыл для ужина огурцы... Огурцы
были найдены и на месте выхода передатчика - в тот вечер! - в эфир.
Позавчера Блинов видел Николаева и Сенцова на опушке Шиловичского леса с
вещмешком - спустя полтора часа они вышли к шоссе без вещмешка. Это
подкрепляло предположение, что в нем находилась рация, скрываемая где-нибудь
в лесу.
Объясняя Гролинской свое знание города, Николаев и Сенцов говорили, что в
июле уже были здесь, останавливались где-то на другой квартире, куда вчера
перед полуночью якобы и ушли. Однако среди военнослужащих, побывавших в Лиде
на постое с момента освобождения и до сего дня (по моей просьбе комендант
города проверил ночью все учеты как у себя, так и в обоих районах
расквартирования), офицеры Николаев Алексей Иванович и Сенцов Василий
Петрович регистрировались и значились лишь один раз - 12 августа, в день
появления у Гролинской.
Проще простого было связать воедино сведения о движении эшелонов в
перехваченной радиограмме и этого "гостя" - железнодорожника, его мягкий
вильнюсский акцент и выращиваемые только под Вильнюсом огурцы "траку",
обнаруженные на месте выхода рации в эфир.
И наконец, целлофановые обертки от сала, предназначенного у немцев для
парашютистов и морских десантников.
Без труда выстраивалась цельная, вполне достоверная картина... В группе -
четыре человека, и передачу с движения вели вчера двое других. Возможно, те
самые, кого Гролинская встретила с Николаевым и Сенцовым в темноте у
станции.
Железнодорожник, по всей вероятности, - связник или курьер-маршрутник. Он
прибыл, очевидно, из Прибалтики и после контакта с Николаевым и Сенцовым
уехал в сторону Гродно, в том направлении, где, судя по тексту перехвата,
как раз велось систематическое наблюдение за движением эшелонов.
А уходили они дважды чере
...Поділитися у соцмережах
