Жанр: Сказка
Старик Хоттабыч
...ве с треском
рванул вышитый ворот своей сорочки.
- Прошу прощенья, - прохрипел он, - прошу прощенья! Я вынужден покинуть
тебя на несколько минут, чтобы достойно наказать этого презренного
Домоседова. О, я знаю, что я с ним сделаю! Я его уничтожу! Или нет, я
его не уничтожу, ибо он не заслуживает столь милосердной казни. Я его
лучше превращу в грязную тряпку, и об него будут в осенние, ненастные
дни вытирать свою грязную обувь перед тем как войти в помещение. Или
нет! Нет, и это слишком мало, чтобы отплатить ему за его дерзкий отказ...
С этими словами старик взметнулся в воздух. Но Волька властным голосом
крикнул:
- Назад! Немедленно назад!
Старик послушно вернулся, обиженно насупив дремучие седые брови.
- Фу ты, в самом деле! - набросился на него Волька, не на шутку перепугавшийся
за заведующего сектором особо дальних путешествий. - С ума ты
сошел, что ли? Разве он виноват, что мест больше нет? Ведь корабль не
резиновый!.. И, кстати, о каких это шейхах и принцах идет речь в ответе
товарища Домоседова?
- О тебе, о Волька ибн Алеша, о тебе и о нашем друге Жене ибн Коле,
да продлит аллах ваши годы! Я написал этому худшему из заведующих секторами,
что за знатностью вашей дело не станет, ибо, сколь бы знатны не
были прочие пассажиры "Ладоги", я могу сделать вас, друзья мои, еще
знатней. Я написал этому скудному умом Домоседову - да забудет о нем аллах!
- что он может вас уже за глаза считать шейхами или царями, или
принцами.
Несмотря на напряженность обстановки, Волька не мог удержаться от
смеха. Он расхохотался так громко, что с ближайшего дерева с шумом снялись
и, возмущенно оглядываясь, улетели несколько очень почтенных галок.
- Позволь, позволь, - значит, выходит, что я принц? - помирал со смеху
Волька.
- Я не понимаю, сознаюсь, причин твоего смеха, - уязвленно отвечал
Хоттабыч. - Но если говорить по существу, то я звание принца намечал для
Жени. Ты заслуживаешь, на мой взгляд, султанского звания.
- Ой, уморил! Ей-богу, уморил! Значит, Женька был бы принцем, а я
султаном? Нет, подумать только, какая политическая безграмотность? -
ужаснулся Волька, перестав наконец смеяться. - Нечего сказать, знатные
люди - принц да король! Это же самые что ни на есть никудышные люди!
- Увы, ты, кажется, сошел с ума! - забеспокоился Хоттабыч, с тревогой
поглядывая на своего юного собеседника. - Насколько я тебя понял, даже
султаны для тебя недостаточно знатны. Кто же тогда, по-твоему, знатный
человек? Назови мне хоть одно имя.
- Да взять хотя бы Чутких или Лунина, или Кожедуба, или Пашу Ангелину...
- Кто же этот твой Чутких? Султан?
- Подымай, брат, выше! Чутких - один из лучших в стране мастеров суконной
промышленности!
- А Лунин?
- Лунин - лучший паровозный машинист!
- А Кожедуб?
- Один из самых-самых лучших летчиков!
- А чья жена Паша Ангелина, что ты ее считаешь знатнее шейхов и королей?
- Она сама по себе знатная, а не по мужу. Она знаменитая трактористка!
- Ну, знаешь ли, о драгоценный Волька, я слишком стар, чтобы позволять
тебе так надо мной смеяться. Ты хочешь убедить меня, что простой
суконщик или погонщик паровозов знатнее царя!
- Во-первых, Чутких не простой суконщик, а известный новатор всей
текстильной промышленности, а Лунин - знаменитый машинист. А во-вторых,
даже самый обыкновенный трудящийся у нас пользуется большим почетом, чем
самый заядлый царь. Не веришь? На, прочитай в газете.
Волька протянул Хоттабычу газету, и тот удостоверился собственными
глазами, что над десятком фотографий слесарей, агрономов, летчиков, колхозников,
ткачей, учителей и плотников большими буквами было напечатано:
"Знатные люди нашей Родины".
- Никогда не поверил бы твоим словам, - произнес тогда со вздохом
Хоттабыч, - никогда не поверил бы, если бы не нашел подтверждения им на
страницах столь уважаемой мною газеты. Умоляю тебя, о Волька, объясни
мне: почему здесь, в твоей прекрасной стране, все не так, как в других
государствах?
- Вот это, пожалуйста, хоть сейчас! - с готовностью ответил ему
Волька и, удобно усевшись на берегу реки, долго и с гордостью объяснял
Хоттабычу сущность советского строя.
Излагать содержание этой надолго затянувшейся беседы, пожалуй, не
стоит, ибо нет сомнения, что любой из читателей нашей повести рассказал
бы Хоттабычу на месте Вольки то же, что и он.
- Все сказанное тобою столь же мудро, сколь и благородно. И всякому,
кто честен и имеет справедливое сердце, после твоих слов есть над чем
подумать, - чистосердечно промолвил Хоттабыч, когда закончился первый в
его жизни урок политграмоты.
Подумав немножко, он горячо добавил:
- Тем более я объят желанием устроить и тебе и твоему другу поездку
на "Ладоге"! И, поверь мне, я это сделаю.
- Только, пожалуйста, без буянства, - предусмотрительно подчеркнул
Волька. - И без очковтирательства. То есть без обмана. Не вздумай, например,
выдавать меня за отличника учебы. У меня по трем предметам четверки.
- Твои пожелания для меня закон, - сказал в ответ Хоттабыч и низко
поклонился.
Старик честно выполнил свое обещание. Он даже пальцем не тронул кого-нибудь
из работников Центрального экскурсионного бюро.
Он просто устроил так, что когда все три наших героя явились на борт
"Ладоги", их очень хорошо встретили, предоставили им превосходную каюту
и ни разу не поинтересовались, по какому, собственно говоря, праву они
попали в состав экспедиции. Хоттабыч уж так устроил, что этот вопрос
просто ни разу не возникал ни у кого из веселых и дружных пассажиров
"Ладоги".
Зато за двадцать минут до отплытия на пароход совершенно неожиданно
для капитана были погружены сто пятьдесят ящиков апельсинов, столько же
ящиков чудесного винограда, двести ящиков фиников и полторы тонны самых
изысканных восточных сладостей.
На каждом ящике было написано: "Для всех участников экспедиции и всех
членов неустрашимой команды "Ладоги" от гражданина, пожелавшего остаться
неизвестным".
Не нужно быть особенно проницательным, чтобы догадаться, что это были
дары Хоттабыча, который не хотел, чтобы он и его друзья даром участвовали
в путешествии на "Ладоге".
И действительно, спросите любого участника экспедиции на "Ладоге"-
все до сих пор с большим удовольствием вспоминают о "гражданине, пожелавшем
остаться неизвестным". Его дары пришлись всем по вкусу.
Вот теперь, когда читатели более или менее подробно ознакомились с
обстоятельствами, при которых наши друзья очутились на "Ладоге", мы можем
со спокойной совестью продолжать наше повествование.
ХLVII. "ЧТО МЕШАЕТ СПАТЬ"
Погода благоприятствовала "Ладоге". Три дня пароход шел чистой водой.
Только к концу третьих суток он вошел в полосу однолетних и разреженных
льдов.
Ребята как раз играли в шашки в кают-компании, когда туда вбежал,
придерживая правой рукой свою неизменную соломенную шляпу, взбудораженный
Хоттабыч.
- Друзья мои, - сказал он, широко улыбаясь, - удостоверьтесь, прощу
вас: все море, насколько можно охватить его взором, покрыто сахаром и
алмазами!
Для Хоттабыча эти слова были вполне простительны: никогда за свою
почти четырехтысячелетнюю жизнь он не видел ни единой стоящей глыбы
льда.
Все находившиеся в кают-компании бросились на палубу и увидели, как
навстречу "Ладоге" бесшумно приближались мириады белоснежных льдин, ослепительно
блестевших под яркими лучами полуночного солнца. Вскоре под
закругленным стальным форштевнем парохода закрежетали и загремели первые
льдины.
Поздно ночью (но светло было и солнечно, как в ясный полдень) экскурсанты
заметили в отдалении группу островов. В первый раз они увидели величественную
и угрюмую панораму архипелага Земли Франца- Иосифа. Впервые
они увидели голые, мрачные скалы и горы, покрытые сверкающими ледниками.
Ледники были похожи на светлые острогрудые облака, крепко прижатые к суровой
земле.
- Пора на боковую! - сказал Волька, когда все уже вдоволь насладились
необычным видом далеких островов. - И делать, собственно говоря, нечего,
а спать никак не хочется. Вот что значит не привыкли спать при солнечном
свете!
- А мне, о благословеннейший, представляется, что спать мешает не
солнце, а совсем другое, - смиренно высказал свое мнение Хоттабыч.
Но никто не обратил на его слова никакого внимания.
Некоторое время после этого разговора ребята еще бесцельно слонялись
по судну. На палубах становилось все меньше и меньше народу. Наконец
отправились в свои каюты и наши друзья. Вскоре на всей "Ладоге" остались
бодрствовать только те из команды, кто был занят на вахте.
Тишина и покой воцарились на "Ладоге". Из всех кают доносились мирный
храп и сонное посапывание, как будто дело происходило не на пароходе,
затерявшемся в двух с половиной тысячах километров от Большой земли, в
суровом и коварном Баренцовом море, а где-нибудь под Москвой, в тихом и
уютном доме отдыха, во время мертвого часа. Здесь даже были, так же как
и в палатах домов отдыха, задернуты шторы на иллюминаторах, чтобы не мешал
уснуть яркий солнечный свет.
XLVIII. РИФ или НЕ РИФ?
Впрочем, очень скоро выяснилось, что между "Ладогой" и домом отдыха
все же существует весьма ощутимая разница. В самом деле, если не считать
крымского землетрясения, старожилы домов отдыха не запомнят случая, когда
их сбросило бы с кровати во время сна. Между тем не успели еще экскурсанты
по-настоящему уснуть, как раздался сильный толчок, и люди посыпались
со своих коек на пол, как спелые плоды. В то же мгновение прекратился
ровный гул машин. В наступившей тишине послышались хлопанье дверей,
топот ног экскурсантов, выбегавших из кают, чтобы узнать, что случилось.
С палубы доносились громкие слова команды.
Волька свалился с верхней койки очень удачно. Он тотчас же вскочил на
ноги, потирая рукой ушибленные места. Не разобравшись спросонок, в чем
дело, он решил, что свалился по собственной неосторожности, и собрался
снова залезть к себе наверх, но донесшийся из коридора гомон встревоженных
голосов убедил Вольку, что причина его падения значительно серьезнее,
чем он предполагал.
"Неужели мы наскочили на подводную скалу?" - подумал он, поспешно натягивая
штаны, и тут же поймал себя на том, что эта мысть не только не
испугала его, но даже доставила какое-то странное, жгучее чувство тревожного
удовлетворения.
"Как это здорово! - пронеслось у него в мозгу, пока он лихорадочно
зашнуровывал ботинки. - Вот я попал в настоящее приключение! Красота! На
тысячи километров кругом ни одного парохода. А у нас, может быть, и радиостанция
не работает!.."
Вмиг перед ним вырисовалась увлекательнейшая картина: корабль терпит
бедствие, запасы пресной воды и продовольствия иссякают, но все экскурсанты
и команда "Ладоги" держат себя мужественно и спокойно, как и надлежит
советским людям. Но лучше всех ведет себя, конечно он - Волька
Костыльков. О, Владимир Костыльков умеет смотреть в глаза опасности! Он
всегда весел, он всегда внешне беззаботен, он подбадривает унывающих. А
когда от нечеловеческого напряжения и лишений заболевает капитан "Ладоги"-
Степан Тимофеевич, он, Волька, по праву берет руководство экспедицией
в свои стальные руки...
- Какова причина, нарушившая сон, столь необходимый твоему неокрепшему
организму? - прервал его сладостные мечты позевывавший со сна Хоттабыч.
- Сейчас, старик, узнаю... Ты только не беспокойся, - подбодрил
Волька Хоттабыча и побежал наверх,
На спардеке, у капитанской рубки, толпились человек двадцать полуодетых
экскурсантов и о чем-то тихо разговаривали. Чтобы поднять их ' настроение,
Волька сделал веселое, беззаботное лицо и мужественно произнес:
- Спокойствие, товарищи, прежде всего спокойствие! Для паники нет никаких
оснований!
- Верно сказано насчет паники. Золотые слова, молодой человек! Вот ты
и возвращайся к себе в каюту и спокойно ложись спать, - ответил ему,
улыбнувшись, один из экскурсантов. - А мы тут, кстати, как раз и не паникуем.
Все рассмеялись, и только Волька почувствовал себя как-то неловко.
Кроме того, на воздухе было достаточно свежо, и он решил сбегать в каюту,
чтобы накинуть на себя пальтишко.
- Прежде всего спокойствие, - сказал он дожидавшемуся его внизу Хоттабычу.
- Никаких оснований для паники нет. Не пройдет и двух дней, как
за нами придут на каком-нибудь мощном ледоколе и преспокойно снимут нас
с мели. Можно было бы, конечно, сняться и самим, но слышишь: - машины не
шумят, что-то в них испортилось, а что именно, никто разобрать не может.
Конечно, нам придется испытать кое-какие лишения, но будем надеяться,
что никто из нас не заболеет и не умрет.
Волька с гордостью слушал самого себя. Он и не предполагал, что умеет
так легко успокаивать людей.
- О горе мне! - неожиданно засуетился старик, бестолково засовывая
босые ноги в свои знаменитые туфли. - Если вы погибнете, я этого не переживу.
Неужели мы напоролись на мель? Увы мне! Уж лучше бы шумели машины.
А я хорош! Вместо того чтобы использовать свое могущество на более
важные дела, я...
- Хоттабыч, - строго перебил его Волька, - докладывай немедленно, что
ты там такое натворил!
- Да ничего особенного. Просто, заботясь о твоем спокойном сне, я
позволил себе приказать машинам не шуметь.
- Ты это серьезно?! - ужаснулся Велька. - Теперь я понимаю, что случилось.
Ты приказал машинам не шуметь, а работать без шума они не могут.
Поэтому ледокол так внезапно и остановился. Сейчас же отменяй свой приказ,
а то еще, того и гляди, котлы взорвутся!
- Слушаю и повинуюсь! - отвечал дрожащим голосом изрядно струхнувший
Хоттабыч.
В ту же минуту машины вновь зашумели, и "Ладога", как ни в чем не бывало,
тронулась в путь. А капитан, судовой механик и все остальное население
парохода терялись в догадках, о причине внезапной и необъяснимой
остановки машин и столь же загадочного возобновления их работы.
Только Хоттабыч и Волька знали, в чем дело. но по вполне понятным соображениям
никому об этом не рассказали. Даже Жене.
ХLIХ. ОБИДА ХОТТАБЫЧА
К утру "Ладога" вошла в полосу густых туманов. Она медленно продвигалась
вперед, каждые пять минут оглашая пустынные просторы мощным ревом
своей сирены. Так полагалось по законам кораблевождения. В туманную погоду
корабли должны подавать звуковые сигналы - все равно, находятся ли
они на самых бойких морских путях или в пустыннейших местах Северного
Ледовитого океана, - чтобы не было столкновений.
Сирена "Ладоги" нагоняла на пассажиров тоску и уныние.
На палубе было неинтересно, сыро, в каютах - скучно. Поэтому все
кресла и диваны в кают-компании были заняты экскурсантами. Одни играли в
шахматы, другие - в шашки, третьи читали.
По многу раз перепели хором и в одиночном порядке все знакомые песни,
плясали под гитару и под баян, рассказывали разные истории.
Вдруг снаружи донесся резкий свисток. От неожиданности все вздрогнули,
а Женя сострил:
- Безобразие! Кто-то на ходу вскочил на пароход!
Но рассмеяться никто не успел, потому что "Ладога" сильно содрогнулась,
что-то зловеще заскрежетало под дном судна, и оно вторично за эти
сутки остановилось.
- Опять твои штучки, Хоттабыч? - прошептал Волька.
- Что ты, что ты, о прелестнейший! Клянусь тебе, я знаю о причинах
столь неожиданной остановки корабля не больше тебя...
И точно, на этот раз старик был ни при чем. Заблудившись в тумане,
"Ладога" наскочила на банку.
Высыпавшие на палубу пассажиры с трудом могли различить в тумане бортовые
поручни. Свесившись над кормой, можно было все-таки заметить, как
от бешеной работы винта пенится темно-зеленая неприветливая вода.
Прошло полчаса, а все попытки снять "Ладогу" с банки, пустив ее обратным
ходом, кончились ничем. Тогда капитан судна Степан Тимофеевич
приказал сухонькому боцману Панкратьичу свистать всех наверх.
- Товарищи, - сказал Степан Тимофеевич, когда все обитатели "Ладоги",
кроме занятых на вахте, собрались на спардеке, - объявляется аврал. Для
того чтобы сняться с банки без посторонней помощи, у нас остается только
одно средство - перебункеровать уголь с носовой части судна на корму.
Тогда корма перетянет, и все будет в порядке. Если потрудиться на совесть,
тут работы часов на десять - двенадцать, не более. Боцман разобьет
вас сейчас на бригады, быстренько переоденьтесь в одежду, которая
похуже, чтобы не жалко было запачкать, - и за работу... Вам, ребята, и
вам, Гассан Хоттабыч, можно не беспокоиться. Эта работа не по вашим силам:
ребятам еще рано, а Гассану Хоттабычу уже поздновато возиться с тяжестями.
- Мне не посилам возиться с тяжестями?! - свирепо отозвался Хоттабыч.
- Да знаешь ли ты, что никто из присутствующих здесь не может сравниться
со мной в поднимании тяжестей, о высокочтимый Степан Тимофеевич!
Услышав эти слова, все невольно заулыбались.
- Ну и старичок! Здоров хвастать!..
- Ишь ты, чемпион какой нашелся!
- Ничего смешного, человеку обидно. Старость - не радость.
- Сейчас вы удостоверитесь! - вскричал Хоттабыч.
Он схватил обоих своих юных друзей и стал, ко всеобщему удивлению,
жонглировать ими, словно это были не хорошо упитанные тринадцатилетние
мальчики, а пластмассовые шарики комнатного бильярда.
Раздались такие оглушительные аплодисменты, будто дело происходило не
на палубе судна, терпящего бедствие далеко от земли, а где-нибудь на
конкурсе силачей.
- В отношении старика беру свои слова обратно! - торжественно заявил
Степан Тимофеевич, когда рукоплескания наконец утихли. - А теперь за работу,
товарищи! Время не терпит!
- Хоттабыч, - сказал Волька, отведя старика в сторонку, - это не дело
- перетаскивать двенадцать часов подряд уголь из одной ямы в другую. Надо
тебе постараться самому стащить пароход с банки.
- Это выше моих сил, - печально отвечал старик. - Я уже думал об
этом. Можно, конечно, стащить его с камней, но тогда продерется днище
корабля, а починить его я не сумею, ибо никогда не видел, как оно выглядит.
И все мы утонем, как слепые котята в бочке с водой.
- Подумай лучше, Хоттабыч! Может быть, тебе всетаки что-нибудь придет
в голову.
- Постараюсь, о компас моей души, - ответил старик и, немного помолчав,
спросил: - А что, если уничтожить самую мель?
- Хоттабыч, дорогой, какой ты умница! - воскликнул Волька и бросился
пожимать старику руку. - Это же замечательно!
- Слушаю и повинуюсь, - сказал Хоттабыч.
Уже первая авральная бригада спустилась в угольный трюм и стала с
грохотом загружать антрацитом большие железные ящики, когда "Ладога"
вдруг вздрогнула и быстро завертелась в глубоком водовороте, образовавшемся
на месте провалившейся банки. Еще минута - и пароход разнесло бы в
щепки, если бы Волька не догадался приказать Хоттабычу прекратить водоворот.
Море успокоилось, и "Ладога", повертевшись еще немножко в силу
инерции, благополучно продолжала свой путь.
И снова никто, кроме Хоттабыча и Вольки, не мог понять, что,
собственно, произошло.
Опять потянулись увлекательные и один на другой не похожие дни путешествия
по малоизведанным морям и проливам, мимо суровых островов, на
которые не ступала или почти никогда не ступала человеческая нога. Экскурсанты
высаживались и на острова, где их торжественно встречали ружейными
салютами зимовщики, и на совершенно необитаемые, одинокие скалы.
Вместе со всеми остальными экскурсантами наши друзья лазили на ледники,
бродили по голым, как камни в банной печи, базальтовым плато, скакали со
льдины на льдину через мрачные, черные полыньи, охотились на белых медведей.
Одного из них бесстрашный Хоттабыч собственноручно привел за холку
на "Ладогу". Медведь под влиянием Хоттабыча быстро сделался ручным и
ласковым, как теленок, и впоследствии доставил немало веселых минут экскурсантам
и команде парохода. Этого медведя сейчас показывают в цирках,
и многие из наших читателей его, вероятно, видели. Его зовут Кузя.
L. "СЕЛЯМ АЙЛЕЙКУМ, ОМАРЧИК!"
После посещения острова Рудольфа "Ладога" повернула в обратный путь.
Экскурсанты уже порядком устали от обилия впечатлений, от не заходящего
круглые сутки солнца, от частых туманов и почти непрестанного грохота
льдин, ударяющихся о форштевень и борта судна. Все меньше и меньше находилось
охотников высаживаться на пустынные острова, и под конец только
наши друзья да еще два-три неутомимых экскурсанта не упускали ни одной
возможности посетить угрюмые, негостеприимные скалистые берега.
- Ну что ж, - сказал как-то утром Степан Тимофеевич, - в последний
раз высажу вас - и баста. Никакого нет расчета останавливать пароход
из-за какихнибудь шести-семи человек.
Поэтому Волька сговорился со всеми, отправившимися вместе с ним на
берег, по-настоящему проститься с архипелагом и не спешить с возвращением
на "Ладогу". Тем более, что Хоттабыча, торопившего обычно с возвращением,
с ними в этот раз не было - он остался играть в шахматы со Степаном
Тимофеевичем...
- Волька, - таинственно проговорил Женя, когда они спустя три часа,
усталые, вернулись на борт "Ладоги", - айда в каюту! Я тебе покажу
кое-что интересное... Ну вот смотри, - продолжал он, плотно притворив за
собой дверь каюты, и извлек из-под полы своего пальтишка какой-то продолговатый
предмет. - Что ты на это скажешь? Я нашел эту посудину на
противоположной стороне, у самого берега.
В руках у Жени Волька увидел позеленевший от морской воды небольшой,
размером со столовый графин, медный сосуд.
- Его нужно сейчас же сдать Степану Тимофеевичу! - возбужденно сказал
Волька. - Это, наверно, какая-нибудь экспедиция вложила в него письмо и
бросила в воду, чтобы узнали о ее бедственном положении.
- Я тоже сначала так решил, - ответил Женя, - но потом сообразил, что
ничего страшного не случится, если мы раньше сами вскроем эту посудину и
первые посмотрим, что там у нее внутри положено. Это же очень интересно!
Правильно я говорю?
- Правильно! Конечно, правильно! - горячо согласился Волька.
Женя, побледнев от волнения, довольно быстро соскреб с горлышка сосуда
смолистую массу, которой оно было наглухо замазано. Под смолой оказалась
массивная свинцовая крышка, покрытая какими-то значками. Женя с
трудом отвинтил ее.
- А теперь, - сказал он, опрокидывая сосуд над своей койкой, - посмотрим,
что там...
Он не успел закончить фразу, как из сосуда валом повалил густой черный
дым, заполнивший всю каюту так, что совсем потемнело и нечем стало
дышать. Однако спустя несколько секунд дым собрался, сжался и превратился
в малопривлекательного старика со злобным лицом и глазами, горящими,
как раскаленные угли.
Первым делом он упал на колени и, истово колотясь лбом о пол, возопил
голосом:
- Нет бога, кроме аллаха, а Сулейман пророк его!
После этих слов он еще несколько раз молча стукнулся лбом о пол с такой
силой, что вещи, висевшие на стенах каюты, закачались, как во время
сильной качки. Потом он снова вскрикнул:
- О пророк аллаха, не убивай меня!
- Разрешите справочку, - прервал его стенания перепуганный и в то же
время заинтересованный Волька. - Если не ошибаюсь, речь идет о бывшем
царе Соломоне.
- Именно о нем, о презренный отрок! О нем, о Сулеймане ибн Дауде, да
продлятся дни его на земле!
- Это еще большой вопрос, кто из нас презренный, - спокойно возразил
Волька. - А что касается вашего Сулеймана, то дни его ни в коем случае
продлиться не могут. Это совершенно исключено: он, извините, помер.
- Ты лжешь, несчастный, и дорого за это заплатишь!
- Напрасно злитесь, гражданин. Этот восточный король умер две тысячи
девятьсот девятнадцать лет назад. Об этом даже в Энциклопедии написано.
- Кто открыл сосуд? - деловито осведомился старик, приняв, очевидно,
к сведению Волькину справку и не очень огорчившись.
- Я, - скромно отозвался Женя. - Я... но не стоит благодарности.
- Нет бога, кроме аллаха! - воскликнул незнакомец. - Радуйся, о недостойный
мальчишка!
- А чего мне, собственно, радоваться? - удивился Женя. - Это вас
спасли от заточения, вы и радуйтесь. А мне-то чему радоваться?
- А тому, что я убью тебя сию же минуту злейший смертью!
- Ну, знаете ли, - возмутился Женя. - это просто свинство! Ведь я вас
освободил из этой медной посудины. Если бы не я, кто знает, сколько бы
еще тысяч лет вы в ней проторчали, в дыму и копоти.
- Не утомляй меня своей болтовней! - сердито прикрикнул незнакомец. -
Пожелай, какой смертью умрешь и какой казнью будешь казнен. У-у-у-у!
- Попрошу без запугивании! И вообще, в чем собственно говоря, дело? -
вконец рассердился Женя.
- Знай же, о недостойный юнец, что я один из джинов, ослушавшихся Сулеймана
ибн Дауда (мир с нами обоими!). И Сулейман прислал своего визиря
Асафа ибн Барахию, и тот привел меня насильно, ведя меня в унижении,
против моей воли. Он поставил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев
меня, приказал принести этот кувшин и заточил меня в нем.
- Правильно сделал, - тихо прошептал Женя на ухо Вольке.
- Что ты там шепчешь? - подозрительно спросил старик.
- Ничего, просто так, - поспешно отвечал Женя.
- То-то! - мрачно сказал старик. - А то со мной шутки плохи... Итак,
заточил он меня в этом сосуде и отдал приказ джиннам, и они отнесли меня
и бросили в море. И я провел там сто лет и сказал в своем сердце. "Всякого,
кто освободит меня я обогащу навеки". Но прошло сто лет, никто меня
не освободил. И прошло еще сто лет, и я сказал: "Всякому, кто освободит,
меня, я открою сокровища земли". Но и на этот раз никто не освободил
меня. И надо мною прошло еще четыреста лет, и я сказал: "Всякому,
кто освободит меня, я исполню три желания". Но никто не освободил меня,
и тогда я разгневался сильным гневом и сказал в душе своей: "Всякого,
кто освободит меня сейчас, я убью, но предложу выбрать, какой смертью
умереть". И вот ты освободил меня, и я тебе предлагаю выбрать, как
...Закладка в соц.сетях
