Жанр: Сказка
Собрание сочинений (200 сказок)
...нами!" - крикнули ей человечки, но она им отвечала: "Мне
и самой-то мало, так как же я еще другим отделять стану?"
Когда она весь свой запас съела, они сказали ей: "Вот тебе метла, поди-ка
размети нам почище снег перед задней дверкой". - "А и сами разметете,
- отвечала мачехина дочка, - я вам не служанка".
Когда она увидела, что они ничего не хотят ей подарить, она пошла из
избушки вон.
Тогда стали маленькие человечки между собою сговариваться: "Чем бы
нам ее одарить за то, что она такая неприветливая и сердце у нее такое
злое и завистливое, что на нее никто не угодит?"
И первый из них сказал: "Я одарю ее тем, что она день ото дня будет
становиться безобразней".
Второй сказал: "Я одарю ее тем, что у нее при каждом слове будет выпадать
изо рта жаба".
Третий сказал: "Я одарю ее тем, что она умрет позорною смертью.
А мачехина дочка поискала-поискала в лесу земляники, ничего не нашла
и злая-презлая возвратилась домой.
И чуть только открыла рот, чтобы рассказать матери обо всем, что в
лесу с ней случилось, как стали у ней за каждым ее словом выскакивать
изо рта жабы, да так много и так часто, что она всем скоро опостылела.
Вот и стала мачеха еще более злиться на свою падчерицу, которая день
ото дня становилась красивее, и все думала о том, как, бы ей причинить
какое-нибудь лютое горе.
Наконец взяла она котел, поставила его на огонь и стала в нем кипятить
шерстяную пряжу.
Когда пряжа прокипятилась, она взвалила ее на плечи бедной девушки,
дала ей в руки топор и послала ее на реку: пусть, мол, там прорубь прорубит
и всю пряжу выполощет.
Падчерица была послушна, пошла на реку и стала прорубать дыру во
льду.
И когда прорубала, откуда ни возьмись подкатила к тому месту великолепная
карета, в которой сидел сам король.
Карета остановилась, и король спросил: "Дитя мое, кто ты и что ты там
делаешь?" - "Я бедная девушка и полощу шерстяную пряжу".
Тогда король над нею сжалился и, видя притом, какая она красавица,
сказал ей: "Не хочешь ли ты со мною поехать?" - "О да, от всего сердца
желаю", - отвечала она, обрадованная тем, что могла бежать с глаз долой
от своей мачехи и сестрицы.
И вот она села в карету и уехала с королем, и когда она приехала в
королевский замок, ее свадьба с королем была отпразднована великолепно,
сообразно с теми достоинствами, какими одарили падчерицу маленькие человечки
в лесу.
Год спустя родила молодая королева сына, и когда мачеха услыхала об
ее великом счастье, то пришла со своею дочкою в замок и сделала вид, как
будто хочет посетить роженицу.
Когда же король как-то отлучился и никого в комнате королевы не было,
злая баба схватила несчастную за голову, а дочь ее - за ноги, и выкинули
они ее из окошка прямо в реку, протекавшую мимо замка.
Затем мачеха положила свою безобразную дочку на кровать и покрыла ее
одеялом поверх головы.
Когда король вернулся и хотел говорить со своею женою, старуха закричала
ему: "Ни-ни, теперь говорить нельзя, она лежит в сильнейшей испарине,
сегодня вы должны оставить ее в покое".
Королю ничто дурное не пришло при этом в голову, и он опять вернулся
в опочивальню жены уже только на другое утро; когда же он стал разговаривать
с женою, а она - ему отвечать, то он увидел, что при каждом ее
слове у ней из уст выпрыгивала жаба, между тем, как прежде выпадало по
червонцу. Изумленный этим король спросил, что это значит; но мачеха отвечала,
что с королевой это приключилось от сильной испарины и что это
пройдет.
А ночью увидел поваренок, как подплыла из реки канавкою утица и заговорила:
Король, что с тобою?
Спишь иль не спишь ты ночною порою?
И, не получив ответа, она продолжала:
А что ж мои гости?
Тогда уж поваренок отвечал ей от себя:
Спят, что на погосте.
И она спросила еще:
А что ж мой ребенок?
И тот отвечал:
Спит среди пеленок.
Тогда птица обернулась королевою, поднялась на верх замка, напоила
своего ребенка, взбила ему постельку, прикрыла его потеплее и опять серой
утицей уплыла через канавку в реку.
Так приходила она две ночи сряду, а в третью сказала поваренку: "Пойди
и скажи королю, чтобы он взял в руки меч свой и трижды взмахнул им
надо мною, когда я буду стоять на пороге".
Побежал поваренок и сказал королю, и тот пришел с мечом и трижды
взмахнул им над видением.
И по третьему взмаху его супруга стала перед ним живаживехонька и
здоровехонька, как и прежде бывала.
Король был очень этим обрадован, однако же укрыл королеву в особой
комнате до того воскресного дня, в который должны были происходить крестины
младенца.
И когда младенца крестили, король сказал: "Какую кару следует назначить
тому человеку, который возьмет спящего из постели и бросит в воду?"
- "Такого злодея, - отвечала мачеха, - лучше всего было бы посадить в
бочку, усаженную внутри гвоздями, и ту бочку скатить с горы в воду".
Король отвечал ей на это: "Ты произнесла свой собственный приговор!"
Он велел притащить такую бочку, засадил в нее старуху с ее дочкой и
велел крепко заколотить у бочки днище; и ту бочку скатили с горы - прямо
в реку.
Три пряхи
Жила-была на свете девица-ленивица и прясть не охотница, и как бы
мать ее к тому ни принуждала, а заставить прясть не могла.
Наконец, и до того дело дошло, что мать однажды не вытерпела, рассердилась
и побила дочку, а та стала голосом плакать.
Как раз в это время ехала мимо королева, и когда услышала плач, приказала
лошадей остановить, вошла в дом и спросила мать, за что она так
бьет свою дочь, что ее крики слышны даже на улице.
Матери совестно было обнаружить лень своей дочки и потому она сказала:
"Да вот никак ее от пряжи не отбить - все хочет прясть да прясть, а
я-то бедна и не могу для нее постоянно иметь лен наготове".
Тогда королева отвечала: "Я более всего люблю прясть и более всего
бываю довольна, когда кругом меня шуршат колеса самопрялок: отпустите
вашу дочь со мною в мой замок - там у меня льну довольно, может себе
прясть, сколько душе угодно".
Мать была радешенька, и королева увезла ее дочку с собою. По приезде
в замок королева повела девушку вверх и показала ей три комнаты, снизу
доверху полнешеньких чудеснейшего льна. "Вот перепряди мне весь этот
лен, - сказала королева, - и когда перепрядешь, я тебя отдам замуж за
моего старшего сына; не посмотрю я и на то, что ты бедна - твое неутомимое
старание заменит тебе приданое".
Бедная девушка перепугалась: она не могла и подумать перепрясть такую
силу льна, хотя бы она над ним и триста лет просидела, и работала бы с
утра и до вечера не покладая рук.
Оставшись одна, она стала плакать и так три дня просидела, пальцем не
шевельнувши.
На третий день пришла королева и очень удивилась, увидевши, что еще
ничего не напрядено; но девица извинялась тем, что она все очень скучала
по дому матери своей и потому не начала еще работать. Королева ее выслушала,
но уходя от нее, сказала: "С завтрашнего дня ты должна начать работать".
Когда девица опять осталась одна, то уж решительно не знала, что ей
делать, и в горе подошла к окошку.
Вдруг видит, входят во двор три бабы: у одной нога широкая-преширокая
и приплюснутая, у другой нижняя губа такая большая, что на подбородок
отвисла, а у третьей большой палец на руке огромный!
Они остановились перед окном, взглянули вверх и спросили девушку, о
чем она горюет? Она стала жаловаться им на свою беду, и тогда те предложили
ей свою помощь и сказали: "Если ты нас к себе на свадьбу пригласишь,
нас не постыдишься и назовешь своими тетушками да за стол с гостями
посадишь, то мы тебе твой лен напрядем и притом в самое короткое время".
- "От души буду вам рада, - отвечала девица, - входите же скорей и
сейчас принимайтесь за работу".
Тогда впустила она этих трех диковинных баб к себе и в первой комнате
со льном устроила им выемку, в которой они уселись и принялись прясть.
Одна тянула нитку из кудели и вертела колесо, другая смачивала нить,
третья скручивала нитку и постукивала пальцем о стол, и как ни стукнет,
так и падает наземь известное количество пряжи, и притом самой тонкой.
От королевы она укрывала своих трех прях, и когда та приходила, указывала
ей только на груду пряжи, так что та не знала, как и расхвалить
ее. Когда первая комната опустела, принялись за вторую, а там и за
третью - и ту скорехонько опростали.
Затем три бабы-пряхи распрощались с девицей и сказали ей: "Не забудь
только обещанного нам - в том твое счастье".
Когда девица показала королеве пустые комнаты и громадную кучу пряжи,
та стала готовить свадьбу, и жених заранее радовался, что жена у него
будет такая искусная и старательная, и нахвалиться ею не мог. "У меня
есть три тетки, - сказала девица королеве, - и я от них много добра видела,
так я и не могу забыть о них в счастье; а потому позвольте их
пригласить на свадьбу и посадить с нами за один стол". Королева и жених
сказали: "Почему бы нам это не дозволить?"
Когда торжество началось, три тетки вошли в залу, очень странно одетые,
и невеста, обращаясь к ним, сказала: "Милости просим, милые тетушки!"
- "Ах, - сказал жених, - как это ты можешь дружить с такими уродами?"
Затем он подошел к одной из трех прях, с широкой ступней, и спросил:
"Отчего это у вас ступня такая широкая?" - "От нажима, - отвечала она, -
от нажима".
Тогда жених подошел к другой пряхе и спросил: "Отчего у вас губа такая
отвислая?" - "От смачивания, - сказала она, - от смачивания".
Тут обратился он к третьей: "Отчего у вас такой большущий палец?" -
"От скручивания нитки, - сказала она, - от скручивания нитки".
Королевич испугался и сказал себе: "Ну, уж моя-то красавица-жена и не
притронется к колесу самопрялки".
Так и избавилась она от необходимости прясть эту несносную льняную
пряжу!
Гензель и Гретель
В большом лесу на опушке жил бедный дровосек со своею женою и двумя
детьми: мальчишку-то звали Гензель, а девчоночку - Гретель.
У бедняка было в семье и скудно и голодно; а с той поры, как наступила
большая дороговизна, у него и насущного хлеба иногда не бывало.
И вот однажды вечером лежал он в постели, раздумывая и ворочаясь с
боку на бок от забот, и сказал своей жене со вздохом: "Не знаю, право,
как нам и быть! Как будем мы детей питать, когда и самим-то есть нечего!"
- "А знаешь ли что, муженек, - отвечала жена, - завтра ранешенько
выведем детей в самую чащу леса; там разведем им огонек и каждому дадим
еще по кусочку хлеба в запас, а затем уйдем на работу и оставим их там
одних. Они оттуда не найдут дороги домой, и мы от них избавимся". -
"Нет, женушка, - сказал муж, - этого я не сделаю. Невмоготу мне своих
деток в лесу одних оставлять - еще, пожалуй, придут дикие звери да и
растерзают". - "Ох ты, дурак, дурак! - отвечала она. - Так разве же лучше
будет, как мы все четверо станем дохнуть с голода, и ты знай строгай
доски для гробов".
И до тех пор его пилила, что он наконец согласился. "А все же жалко
мне бедных деток", - говорил он, даже и согласившись с женою.
А детки-то с голоду тоже заснуть не могли и слышали все, что мачеха
говорила их отцу. Гретель плакала горькими слезами и говорила Гензелю:
"Пропали наши головы!" - "Полно, Гретель, - сказал Гензель, - не печалься!
Я какнибудь ухитрюсь помочь беде".
И когда отец с мачехой уснули, он поднялся с постели, надел свое
платьишко, отворил дверку, да и выскользнул из дома.
Месяц светил ярко, и белые голыши, которых много валялось перед домом,
блестели, словно монетки. Гензель наклонился и столько набрал их в
карман своего платья, сколько влезть могло.
Потом вернулся домой и сказал сестре: "Успокойся и усни с Богом: он
нас не оставит". И улегся в свою постельку.
Чуть только стало светать, еще и солнце не всходило - пришла к детям
мачеха и стала их будить: "Ну, ну, подымайтесь, лентяи, пойдем в лес за
дровами".
Затем она дала каждому по кусочку хлеба на обед и сказала: "Вот вам
хлеб на обед, только смотрите, прежде обеда его не съешьте, ведь уж
больше-то вы ничего не получите".
Гретель взяла хлеб к себе под фартук, потому что у Гензеля карман был
полнехонек камней. И вот они все вместе направились в лес.
Пройдя немного, Гензель приостановился и оглянулся на дом, и потом
еще и еще раз.
Отец спросил его: "Гензель, что ты там зеваешь и отстаешь? Изволь-ка
прибавить шагу". - "Ах, батюшка, - сказал Гензель, - я все посматриваю
на свою белую кошечку: сидит она там на крыше, словно со мною прощается".
Мачеха сказала: "Дурень! Да это вовсе и не кошечка твоя, а белая труба
блестит на солнце". А Гензель и не думал смотреть на кошечку, он все
только потихонечку выбрасывал на дорогу из своего кармана по камешку.
Когда они пришли в чащу леса, отец сказал: "Ну, собирайте, детки, валежник,
а я разведу вам огонек, чтобы вы не озябли".
Гензель и Гретель натаскали хворосту и навалили его гора-горой. Костер
запалили, и когда огонь разгорелся, мачеха сказала: "Вот, прилягте к
огоньку, детки, и отдохните; а мы пойдем в лес и нарубим дров. Когда мы
закончим работу, то вернемся к вам и возьмем с собою".
Гензель и Гретель сидели у огня, и когда наступил час обеда, они
съели свои кусочки хлеба. А так как им слышны были удары топора, то они
и подумали, что их отец гденибудь тут же, недалеко.
А постукивал-то вовсе не топор, а простой сук, который отец подвязал
к сухому дереву: его ветром раскачивало и ударяло о дерево.
Сидели они, сидели, стали у них глаза слипаться от усталости, и они
крепко уснули.
Когда же они проснулись, кругом была темная ночь. Гретель стала плакать
и говорить: "Как мы из лесу выйдем?" Но Гензель ее утешал: "Погоди
только немножко, пока месяц взойдет, тогда уж мы найдем дорогу".
И точно, как поднялся на небе полный месяц, Гензель взял сестричку за
руку и пошел, отыскивая дорогу по голышам, которые блестели, как заново
отчеканенные монеты, и указывали им путь.
Всю ночь напролет шли они и на рассвете пришли-таки к отцовскому дому.
Постучались они в двери, и когда мачеха отперла и увидела, кто стучался,
то сказала им: "Ах вы, дрянные детишки, что вы так долго заспались
в лесу? Мы уж думали, что вы и совсем не вернетесь".
А отец очень им обрадовался: его и так уж совесть мучила, что он их
одних покинул в лесу.
Вскоре после того нужда опять наступила страшная, и дети услышали,
как мачеха однажды ночью еще раз стала говорить отцу: "Мы опять все
съели; в запасе у нас всегонавсего полкаравая хлеба, а там уж и песне
конец! Ребят надо спровадить; мы их еще дальше в лес заведем, чтобы они
уж никак не могли разыскать дороги к дому. А то и нам пропадать вместе с
ними придется".
Тяжело было на сердце у отца, и он подумал: "Лучше было бы, кабы ты и
последние крохи разделил со своими Детками". Но жена и слушать его не
хотела, ругала его и высказывала ему всякие упреки.
"Назвался груздем, так и полезай в кузов!" - говорит пословица; так и
он: уступил жене первый раз, должен был уступить и второй.
А дети не спали и к разговору прислушивались. Когда родители заснули,
Гензель, как и в прошлый раз, поднялся с постели и хотел набрать голышей,
но мачеха заперла Дверь на замок, и мальчик никак не мог выйти из
дома. Но он все же унимал сестричку и говорил ей: "Не плачь, Гретель, и
спи спокойно. Бог нам поможет".
Рано утром пришла мачеха и подняла детей с постели. Они получили по
куску хлеба - еще меньше того, который был им выдан прошлый раз.
По пути в лес Гензель искрошил свой кусок в кармане, часто приостанавливался
и бросал крошки на землю.
"Гензель, что ты все останавливаешься и оглядываешься, - сказал ему
отец, - ступай своей дорогой". - "Я оглядываюсь на своего голубка, который
сидит на крыше и прощается со мною", - отвечал Гензель. "Дурень! -
сказала ему мачеха. - Это вовсе не голубок твой: это труба белеет на
солнце".
Но Гензель все же мало-помалу успел разбросать все крошки по дороге.
Мачеха еще дальше завела детей в лес, туда, где они отродясь не бывали.
Опять был разведен большой костер, и мачеха сказала им: "Посидите-ка
здесь, и коли умаетесь, то можете и поспать немного: мы пойдем в лес
дрова рубить, а вечером, как кончим работу, зайдем за вами и возьмем вас
с собою".
Когда наступил час обеда, Гретель поделилась своим куском хлеба с
Гензелем, который свою порцию раскрошил по дороге.
Потом они уснули, и уж завечерело, а между тем никто не приходил за
бедными детками.
Проснулись они уже тогда, когда наступила темная ночь, и Гензель,
утешая свою сестричку, говорил: "Погоди, Гретель, вот взойдет месяц,
тогда мы все хлебные крошечки увидим, которые я разбросал, по ним и отыщем
дорогу домой".
Но вот и месяц взошел, и собрались они в путь-дорогу, а не могли
отыскать ни одной крошки, потому что тысячи птиц, порхающих в лесу и в
поле, давно уже те крошки поклевали.
Гензель сказал сестре: "Как-нибудь найдем дорогу", - но дороги не
нашли.
Так шли они всю ночь и еще один день с утра до вечера и все же не
могли выйти из леса и были страшно голодны, потому что должны были питаться
одними ягодами, которые кое-где находили по дороге. И так как они
притомились и от истомы уже еле на ногах держались, то легли они опять
под деревом и заснули.
Настало третье утро с тех пор, как они покинули родительский дом.
Пошли они опять по лесу, но сколько ни шли, все только глубже уходили в
чащу его, и если бы не подоспела им помощь, пришлось бы им погибнуть.
В самый полдень увидели они перед собою прекрасную белоснежную птичку;
сидела она на ветке и распевала так сладко, что они приостановились
и стали к ее пению прислушиваться. Пропевши свою песенку, она расправила
свои крылышки и полетела, и они пошли за нею следом, пока не пришли к
избушке, на крышу которой птичка уселась.
Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена
и печеньем покрыта, да окошки-то у нее были из чистого сахара.
"Вот мы за нее и примемся, - сказал Гензель, - и покушаем. Я вот съем
кусок крыши, а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить - оно,
небось, сладкое". Гензель потянулся кверху и отломил себе кусочек крыши,
чтобы отведать, какова она на вкус, а Гретель подошла к окошку и стала
обгладывать его оконницы.
Тут из избушки вдруг раздался пискливый голосок:
Стуки-бряки под окном -
Кто ко мне стучится в дом? А детки на это отвечали:
Ветер, ветер, ветерок.
Неба ясного сынок! - и продолжали по-прежнему кушать.
Гензель, которому крыша пришлась очень по вкусу, отломил себе порядочный
кусок от нее, а Гретель высадила себе целую круглую оконницу, тут
же у избушки присела и лакомилась на досуге - и вдруг распахнулась настежь
дверь в избушке, и старая-престарая старуха вышла из нее, опираясь
на костыль.
Гензель и Гретель так перепугались, что даже выронили свои лакомые
куски из рук. А старуха только покачала головой и сказала: "Э-э, детушки,
кто это вас сюда привел? Войдите-ка ко мне и останьтесь у меня, зла
от меня никакого вам не будет".
Она взяла деток за руку и ввела их в свою избушечку. Там на столе
стояла уже обильная еда: молоко и сахарное печенье, яблоки и орехи. А
затем деткам были постланы две чистенькие постельки, и Гензель с сестричкой,
когда улеглись в них, подумали, что в самый рай попали.
Но старуха-то только прикинулась ласковой, а в сущности была она злою
ведьмою, которая детей подстерегала и хлебную избушку свою для того
только и построила, чтобы их приманивать.
Когда какой-нибудь ребенок попадался в ее лапы, она его убивала, варила
его мясо и пожирала, и это было для нее праздником. Глаза у ведьм
красные и не дальнозоркие, но чутье у них такое же тонкое, как у зверей,
и они издалека чуют приближение человека. Когда Гензель и Гретель только
еще подходили к ее избушке, она уже злобно посмеивалась и говорила насмешливо:
"Эти уж попались - небось, не ускользнуть им от меня".
Рано утром, прежде нежели дети проснулись, она уже поднялась, и когда
увидела, как они сладко спят и как румянец играет на их полных щечках,
она пробормотала про себя: "Лакомый это будет кусочек!"
Тогда взяла она Гензеля в свои жесткие руки и снесла его в маленькую
клетку, и приперла в ней решетчатой дверкой: он мог там кричать сколько
душе угодно, - никто бы его и не услышал. Потом пришла она к сестричке,
растолкала ее и крикнула: "Ну, поднимайся, лентяйка, натаскай воды, свари
своему брату чего-нибудь повкуснее: я его посадила в особую клетку и
стану его откармливать. Когда он ожиреет, я его съем".
Гретель стала было горько плакать, но только слезы даром тратила -
пришлось ей все, то исполнить, чего от нее злая ведьма требовала.
Вот и стали бедному Гензелю варить самое вкусное кушанье, а сестричке
его доставались одни только объедки.
Каждое утро пробиралась старуха к его клетке и кричала ему: "Гензель,
протяни-ка мне палец, дай пощупаю, скоро ли ты откормишься?" А Гензель
просовывал ей сквозь решетку косточку, и подслеповатая старуха не могла
приметить его проделки и, принимая косточку за пальцы Гензеля, дивилась
тому, что он совсем не жиреет.
Когда прошло недели четыре и Гензель все попрежнему не жирел, тогда
старуху одолело нетерпенье, и она не захотела дольше ждать. "Эй ты, Гретель,
- крикнула она сестричке, - проворней наноси воды: завтра хочу я
Гензеля заколоть и сварить - каков он там ни на есть, худой или жирный!"
Ах, как сокрушалась бедная сестричка, когда пришлось ей воду носить,
и какие крупные слезы катились у ней по щекам! "Боже милостивый! - воскликнула
она. - Помоги же ты нам! Ведь если бы дикие звери растерзали нас
в лесу, так мы бы, по крайней мере, оба вместе умерли!" - "Перестань
пустяки молоть! - крикнула на нее старуха. - Все равно ничто тебе не поможет!"
Рано утром Гретель уже должна была выйти из дома, повесить котелок с
водою и развести под ним огонь.
"Сначала займемся печеньем, - сказала старуха, - я уж печь затопила и
тесто вымесила".
И она толкнула бедную Гретель к печи, из которой пламя даже наружу
выбивалось.
"Полезай туда, - сказала ведьма, - да посмотри, достаточно ли в ней
жару и можно ли сажать в нее хлебы".
И когда Гретель наклонилась, чтобы заглянуть в печь, ведьма собиралась
уже притворить печь заслонкой: "Пусть и она там испечется, тогда и
ее тоже съем".
Однако же Гретель поняла, что у нее на уме, и сказала: "Да я и не
знаю, как туда лезть, как попасть в нутро?" - "Дурища! - сказала старуха.
- Да ведь устье-то у печки настолько широко, что я бы и сама туда
влезть могла", - да, подойдя к печке, и сунула в нее голову.
Тогда Гретель сзади так толкнула ведьму, что та разом очутилась в
печке, да и захлопнула за ведьмой печную заслонку, и даже засовом задвинула.
Ух, как страшно взвыла тогда ведьма! Но Гретель от печки отбежала, и
злая ведьма должна была там сгореть.
А Гретель тем временем прямехонько бросилась к Гензелю, отперла клетку
и крикнула ему: "Гензель! Мы с тобой спасены - ведьмы нет более на
свете!"
Тогда Гензель выпорхнул из клетки, как птичка, когда ей отворят дверку.
О, как они обрадовались, как обнимались, как прыгали кругом, как целовались!
И так как им уж некого было бояться, то они пошли в избу
ведьмы, в которой по всем углам стояли ящики с жемчугом и драгоценными
каменьями. "Ну, эти камешки еще получше голышей", - сказал Гензель и набил
ими свои карманы, сколько влезло; а там и Гретель сказала: "Я тоже
хочу немножечко этих камешков захватить домой", - и насыпала их полный
фартучек.
"Ну, а теперь пора в путь-дорогу, - сказал Гензель, - чтобы выйти из
этого заколдованного леса".
И пошли - и после двух часов пути пришли к большому озеру. "Нам тут
не перейти, - сказал Гензель, - не вижу я ни жердинки, ни мосточка". -
"И кораблика никакого нет, - сказала сестричка. - А зато вон там плавает
белая уточка. Коли я ее попрошу, она, конечно, поможет нам переправиться".
И крикнула уточке:
Уточка, красавица!
Помоги нам переправиться;
Ни мосточка, ни жердинки,
Перевези же нас на спинке.
Уточка тотчас к ним подплыла, и Гензель сел к ней на спинку и стал
звать сестру, чтобы та села с ним рядышком. "Нет, - отвечала Гретель, -
уточке будет тяжело; она нас обоих перевезет поочередно".
Так и поступила добрая уточка, и после того, как они благополучно переправились
и некоторое время еще шли по лесу, лес стал им казаться все
больше и больше знакомым, и наконец они увидели вдали дом отца своего.
Тогда они пустились бежать, добежали до дому, ворвались в него и бросились
отцу на шею.
У бедняги не было ни часу радостного с тех пор, как он покинул детей
своих в лесу; а мачеха тем временем умерла.
Гретель тотчас вытрясла весь свой фартучек - и жемчуг и драгоценные
камни так и рассыпались по всей комнате, да и Гензель тоже стал их пригоршнями
выкидывать из своего кармана.
Тут уж о пропитании не надо было думать, и стали они жить да поживать,
да радоваться.
Моей сказочке конец.
По лесу бежит песец.
Кто поймать его сумеет,
Тот и шубу заимеет.
Три змеиных листика
В некотором царстве жил да был такой бедняк, которому нечем было прокормить
даже своего единственного сына.
Тогда сказал ему сын: "Милый батюшка, вам так плохо живется - я вижу,
что я вам в тягость; лучше уж вы отпустите меня, и я пойду, попытаюсь
сам заработать себе на хлеб". Тогда отец его благословил и с великою
грустью простился с ним.
А как раз около этого времени один могущественный король вел войну с
соседним государством; юноша поступил к нему на службу и отправился на
войну.
И когда войска сошлись и произошло сражение, он подвергался большой
опасности: кругом него так и сыпало свинцовым горохом, многие из его товарищей
погибли.
А когда и главный военачальник был убит, то все уже собирались обратиться
в бегство; но ю
...Закладка в соц.сетях
