Жанр: Социология и антропология
Теория прогресса
... мнением которых они хотят овладеть,
ясно показывают, что искусство убеждать, во
времена этого отца греческой поэзии, в
некотором роде, только зарождалось; ибо
трудно предположить, чтобы Гомер уступал в
красноречии своим современникам, он,
который во всех других отношениях опередил
искусство и вкус наиболее просвещенных
веков.
Музыка была только практическим
искусством; умели аккомпанировать, но голос
и инструмент издавали звуки с одинаковыми
интервалами, и искусство гармонии,
искусство варьировать аккорды, было еще
долго неизвестно, если оно не абсолютно
новейшего происхождения. Их инструменты
состояли из различных видов флейт и лир,
но последние имели еще только небольшое
число струн.
Живопись и скульптура давали почти еще,
как в Египте, только грубые изображения
предметов. Если рисование совершило уже
некоторый прогресс, если оно приобрело
некоторую правильность, если подражание
приблизилось к природе, - части искусства,
зависящие от гения, были неизвестны, и оно
должно было еще надолго остановиться на
том, что говорить только чувствам и на
том, что глаз и рука могут выполнить.
Описание щита Ахилла могло дать повод
думать, что искусство составлять картины
существовало в его время. Но Гомер
описывает произведение Бога, и
правдоподобно, что воображение поэта
поднялось выше того, что человеческие руки
сумели бы тогда осуществить.
Что касается математических, или
физических наук, то те немногие знания,
которые можно было изучить в жреческих
коллегиях Египта, Халдеи и Индии не
проникли еще в Грецию. Их не отличали от
искусств, к которым они отчасти
применялись, и эти применения представляли
собой все, что было известно в области этих
наук. Так, из математики знали только
некоторые практические принципы арифметики,
или геометрии, необходимые для межевания и
вычислений обыденной жизни. Люди более
образованные имели грубое понятие о
движениях луны и солнца, которым они
пользовались для определения года и знали
главные созвездия, по которым они отмечали
времена года и руководствовались ими в
своих морских путешествиях. Они позволяли
себе терять из виду землю только в
некоторых чрезвычайно коротких переездах, с
которыми они освоились в силу привычки.
Остальное было для них только добавлением к
силе весел и последние одни служили им, как
для отталкивания от берега, так и для
приставания к земле. Их
география не распространялась дальше узкого
круга их страны и части ближайших к
греческим нациям берегов и островов
Средиземного моря.
В это время мы не находим никакого следа
того, что мы называем инструментами и
машинами, но механические и химические
искусства уже совершили большой прогресс.
Умели изготовлять шерстяные и льняные
ткани. Известны были способы дубления кож,
окрашивания материй, приготовления и
обжигания горшков. Все искусства
необходимые для изготовления оружия,
рабочих инструментов, домашней посуды,
железной или медной, были распространены в
Греции. Железо заменило медь, которая еще
употреблялась исключительно для оружия во
время осады Трои.
Серебро добывалось из рудников Аттики.
Железные рудники острова Крита
разрабатывались во времена еще более
отдаленные. Таким образом, греки обладали
уже знаниями необходимыми для рудничных
работ и добывания металлов, но они не знали
искусства их отделять.
Фидон, тиран Аргоса, около 2700 г. до
нашей эры приказал чеканить серебряные
монеты и ввел в употребление меру и вес.
Всюду возделывался хлеб, разводились
виноградная лоза и масличное дерево.
После троянской войны кавалерия была
заменена колесницами. Искусство
перевязывать раны, исправлять вывихи и
переломы, лечить болезни было предметом
занятий людей, которые, не образуя никакой
корпорации, не примешивая никакого
суеверия, посвящали себя помощи себе
подобным, одни из материальных соображений,
другие только ради славы. Довольно обширные
познания в области остеологии, чрезвычайно
слабые во всех других частях анатомии,
знания приобретенные о предмете медицины, о
прогнозе болезней, о способе их лечения, о
некоторых хирургических операциях, Об
искусстве применять лекарства, передавались
то от учителя к его ученикам, то от отцов
к детям в семействах, где занятие медициной
было наследственным. В храмах эскулапа были
даже составлены некоторые сборники
наблюдений, которыми путешественники и
больные могли свободно пользоваться. Греки
никогда не были порабощены, хотя временно
бывали
угнетаемы тиранами и завоевателями, ибо к
греческим народам не причислялись те
несчастные нации, которые жадность и
жестокость лакедемонян обрекли на вечное
рабство. Различие происхождения не
порождало у них ни высокомерия, ни
унижения. Не за детьми завоевателей они
признавали своего рода наследственное
величие, а за потомками своих богов. Это
почтение повлекло за собой никакой идеи
зависимости, ни даже неравенства. Они не
имели того ясного понятия о правах
человека, которое еще столь свежо среди
нас, но в глубине своего сердца они
сознавали, что природа создала их не для
того, чтобы иметь над собой господ. Их
возмущала одна только мысль о подчинении
греческой нации другому народу, или
порабощении ее тиранами. Та, которая
добровольно подпадала под чужую власть в
минуты шатания или страха, скоро
негодовала на себя за свою слабость, или
краснела за свое заблуждение. Аристократия
терпелась там только в формах свободы.
Прежде чем получить возможность угнетать
ей нужно было долгое время обманывать и
чтобы равенство оскорбленное в наиболее
важных правах, в наибольших интересах,
шумно проявлялось в ничтожных учреждениях.
Было одинаково опасно отягощать, или
сделать чувствительным народное ярмо и
политика повелительно предписывала
командующим умеренность и скромность.
Их тактика, их военные учреждения
напоминали еще таковые у варварских
народов. Граждане добывали себе оружие и
содержали себя в армии грабежом или на свой
собственный счет. Военная хитрость
выражалась только в грубых обманах. Тактика
состояла в тщательном охранении флангов и
тылам в нападении на эти самые части
неприятельской армии, но не маневрами, а
внезапными натисками из засады. Осады
городов представляли собой долгие блокады,
в течение которых старались истощить силы
неприятеля; его доводили до голода, мешали
ему возделывать поля, возобновлять съестные
припасы, вовлекая его в ежедневные
сражения. Пользовались его оплошностью,
чтобы захватить его врасплох, пробить
брешь, или войти в город подземным ходом.
Шли на приступ, уже когда город совершенно
ослабел, или лишался своих защитников. Но
средства позволяющие приближаться к стенам
с меньшей опасностью, делать под ними
подкоп, или разрушать их, господствовать
над ними, удалять их защитников, еще не
были известны. Не более могли тогда знать
искусство защищаться от этих средств и
сделать их бесполезными.
Греки переняли у восточных народов
склонность к общественным играм, научились
вести их и усовершенствовали это
учреждение. Периодические игры устраивались
при многих знаменитых храмах. Венки и
награды распределялись между победителями
в присутствии всей Греции, собиравшейся на
эти блестящие празднества. Слава этих побед
становилась для самих городов предметом
соперничества. Атлет боролся одновременно
для своей славы и для славы своего
отечества. В силу этого создалась общая
страсть к этим упражнениям, которые, мудро
направленные к тому, чтобы сообщить телу
больше ловкости и силы, способствовали
физическому развитию наций, сделали их
более способными переносить усталость и
исполнять все обязанности, требующие
ловкости и силы. По примеру городов села
также завели у себя игры, которые не менее
торжественно устраивались. Надежда
получить, или оспаривать с честью эти менее
блестящие венки, явилась достаточной
причиной, чтобы привычка к этим полезным
упражнениям стала общей. Именно на этих
празднествах поэты читали свои стихи;
музыканты проявляли свои таланты, художники
и скульпторы выставляли свои картины и
статуи. Мудрецы приходили туда искать или
знаний, или аплодисментов. Герои
показывались народу. Именно там граждане
всех городов собирались, чтобы наслаждаться
всеми удовольствиями, доставляемыми
искусствами и судить их произведения; и
свободное мнение всей Греции распределяло
все венки славы. Как благотворно должны
были влиять эти учреждения на людей умных и
впечатлительных! Какое верное средство
сделать истинно народным восхищение всеми
талантами, возвести любовь к славе в ряд
общих страстей, и развить силы, которые она
пробуждает, до предела положенного
природой! (1)
(1) О происхождении религиозных учений и
культов говорилось уже в истории
предшествовавших эпох.
Религия греков была смесью аллегорических
сказок, позаимствованных у Востока и
национальных исторических басен. Но народ
не знал смысла этих аллегорий и
исторические басни, составленные в
подражание последним ничего ему не
говорили. Религиозные воззрения
ограничивались верой, что эти божества
каковы бы они ни были, вознаграждали
добродетель и наказывали преступление после
смерти, причем объектом их воздействия был
род призрака, переживавшего разрушенное
тело. Эти божества управляли миром, как
король своим государством, общими законами,
которые они позволяли себе нарушать.
Судьба, т. е. олицетворенная
необходимость, ограничивала их власть.
Подчиненные человеческим страстям, они
любили поклонения и жертвоприношения; они
хотели, чтобы при этом соблюдались
известные обряды. Единственно только этой
ценой можно было купить их милость. Они
покровительствовали особенно некоторым
народам. Каждый имел своего Бога, которому
он служил более усердно, оказывал более
великолепные почести и любимцем которого он
себя считал. Божества также имели свои
привязанности, предпочитая страну, храм
всем другим. Именно там им нравилось
проявлять свою доброту, или гнев и там
можно было надеяться быть вернее
услышанным. Каждый храм имел свое
богослужение, которое божество само
предпочитало всякому другому, хотя в другом
месте оно любило больше совершенно
отличное. Они в особенности гарантировали
себя в исполнении обещаний, данных у их
алтарей, следуя формам, установленным их
именем. Они наделяли своих жрецов или жриц
даром предсказывать будущность, но только в
припадке священного бреда, или странными
средствами. Эти приемы были продиктованы
теми соображениями, что состояние
обыкновенного безумия слишком легко унизило
бы пророка и, что история будущего,
рассказанная тем же тоном, что и история
прошлого встретило бы лишь слабое доверие.
Этот талант, сначала свойственный
исключительным натурам, был затем
привилегией известных храмов, и пророк там
также легко замещался, как священный
костер. Божества долго жили в Греции в
человеческом образе. Каждый город, каждый
остров, каждая гора, каждая река
были памятниками их рождения, их подвигов,
их несчастий и их любовных похождений. Их
еще иногда видели, с ними говорили, но они
перестали иметь детей, даже немного раньше
осады Трои.
Жрецы старались увеличивать количество
жертвоприношений и ценность даров
пышностью обрядов богослужения, красотой
храма, великолепием его украшений, славой
чудес, молвой об истинности их
предсказаний. Но они не занимались ни
образованием народов, ни надзором за
нравственностью, еще менее - изготовлением
морали благоприятной их интересам. Каждый
храм имел своих жрецов; они не образовывали
отдельной корпорации и не имели никакого
политического влияния. Довольствуясь
возможностью мирно заниматься своей
священной промышленностью, имея интересы
своей торговли, возбуждавшие между ними
только соревнование в искусстве
использовать народную легковерность, они
взаимно соблюдали тайну своих плутень. Но
они были всегда готовы возбуждать суеверие
народов, предавать общему проклятию
всякого, кто осмелился бы, или коснуться их
богатств, или критиковать их употребление,
и продавать чудеса и оракулов тиранам,
честолюбцам и плутам всякого рода, которые
хотели их покупать.
В немногих храмах сохранились или
отыскивались некоторые положения секретных
учений, в древности занесенных из Египта
или Востока и в то же время соблюдался
обычай доверять таковые только избранным
людям, по совершении над ним обряда
очищения, или после соответствующих
испытаний и с условием держать их в
глубокой тайне. Эти секреты, сообщаемые
людям, которых их власть, богатство,
знаменитостьм или благочестие делали
достойными, стали, таким образом, для этих
жрецов новым источником доверия и богатств.
Можно разделить на четыре класса
религиозные мифы греков.
Первый обнимает космологические
аллегории, где понятиям физические силы,
материальные сущности и даже метафизические
идеи, которые вводились в объяснение
происхождения, или общих законов вселенной,
скрывались под именами людей, приключения
которых выражают последовательные результаты
этих законов и изменения,
совершившиеся в природе. Таковы мифы о
Хаосе, Ночи, Судьбе, Уране, Хроносе, Зевсе,
и Юноне. Второй класс заключает в себе
астрономические аллегории: человеческими
именами здесь наделены звезды и созвездия и
история этих воображаемых существ есть
ничто иное, как история небесных явлений.
Затем идут аллегории: таков миф о
двенадцати подвигах Геракла и Аполлона,
проводника солнца; таков также миф о богине
Разума, выходящей, вся вооруженная, из
головы высшего божества; как впоследствии
этому же божеству, ставшему бесплотным
приписывали рождение Логоса, или слова;
Музы, дочери Памяти; Грации, сопровождающие
Красоту; Любовь, являющаяся ее сыном;
Геракл, ставший богом Силы, женившись на
Молодости, и т. д. и т. д. Наконец, нельзя
не признать некоторых истинно исторических
мифов. В последних аллегорические божества
тождественны с реальными лицами, и новые
приключения этих богов уже не являются
аллегориями, а чудесными событиями,
приписываемыми этим лицам, событиями,
которые, в общем, имели некоторое основание
в истории; таковы мифы, относящиеся к
Гераклу, другу Тезея, к Зевсу из Крита,
Церере из Сицилии, и т. д. История одного и
того же бога не только заключала в себе
мифы всех четырех классов, но они часто
смешивались даже в одном из его
приключений, и именно в силу этого,
упрямство в признании только одного из этих
классов породило столько вынужденных
объяснений. Часто божество, означаемое
одним и тем же именем имело различную
историю в каждом из своих храмов; иногда
под одним и тем же именем соединялось много
сначала отличных между собой существ, между
тем как другое, органически то же самое,
являлось в разных краях под различными
названиями.
Можно думать, что мистерии состояли
большей частью в объяснении этих аллегорий.
Посвященные оказывались, таким образом,
освобожденными от части басен, которыми
жрецы своекорыстно питали еще народную
легковерность. Они были для обыкновенных
граждан почти тем, чем в настоящее время
являются наши унитарные теологи для
верующей толпы, они заменили грубые
нелепости тонкими гипотезами. На Востоке
посвящение соединяло человека более или
менее
тесно с жреческой корпорацией и объем
открываемых ему секретов соразмерился с
близостью его к этому обществу, с
положением; которое он там последовательно
занимал. В Греции, эта самая церемония была
только знакомь взаимного доверия.
Посвященные обязывались молчать, но отнюдь
не подчиняться, или лицемерить; они были
опорой, а отнюдь не орудиями; естественная
независимость греков заставляла жрецов
довольствоваться этим разделом: требуя
слишком, они рисковали бы потерять все.
Легко видеть, что подобная религия делала
народ более суеверным, чем фанатичным,
образовала слабоумных богомольцев скорее,
чем лицемеров. Она мутила воображение, но
не сковывала, или омрачала его; ее страхи
могли подавлять дух, но не развращать, или
ожесточать сердца; она увеличила мораль
мотивами уважать справедливость и
обязанности по отношению к богам, но она не
извращала ее принципов, ее жрецы были
опасными шарлатанами, иногда гибельными
политическими орудиями, но не озверевшими
тиранами, какими они являлись почти на всем
остальном земном шаре.
Народная масса верила религиозным басням;
те, которых природа наделила большей
хитростью, или более сильным умом, те,
которые просвещались у мудрецов, знали, что
эта религия была только аллегорией,
скрывавшей менее грубое и менее вздорное
учение; они старались разобраться в ее
сущности, или расширяя свой кругозор в
личных путешествиях, или, советуясь с
знаменитыми путешественниками, или,
заставляя посвящать себя в ее тайны.
Некоторые довольствовались исканием истины
в своем собственном мышлении; все презирали
народные суеверия, придерживаясь их еще не
столько из политических соображений,
сколько в силу смутного уважения к скрытому
в них смыслу. Но эти люди были рассеяны в
обществе, и не образовывали отдельного
класса, способного использовать заблуждения
других.
Женщины у греков, хотя обреченные на
домашнюю и уединенную жизнь, пользовались
некоторого рода авторитетом во внутренней
жизни семейства. Законы духа свободы
приблизили их немного к естественному
равенству. Они были подругами, но не
домашней прислугой своих мужей. Они
разделяли с последними уважение детей и
честь их воспитывать.
Если они не допускались к исполнению
политических функций, даже к присутствию на
народных собраниях и участию в общественных
играх, то они несли наравне с мужчинами
религиозные обязанности. Они их даже
превосходили в таланте сделаться оракулом.
Можно было иметь только одну жену.
Считалось позорным развращать жену другого;
обычный союз мужчины со свободной женщиной
пятнал их обоих. Эти нравы были продуктом
того равенства между людьми, которое
аристократия вынуждена была уважать, или,
по крайней мере, показывать вид, что
уважает. Обычай пользоваться для своих
удовольствий рабами и женщинами, взятыми на
войне, был публично утвержден; но он
распространялся только на пленниц иноземных
народов; в других уважалось достоинство
греческой нации, где боялись увековечить
притеснения и раздражать национальную
ненависть.
История отдаленных веков доказывает
большим количеством войн, единственным
мотивом которых было похищение некоторых
женщин, что любовная страсть была очень
сильна у греков, но что ревность
обусловлена была этой самой страстью,
чувством оскорбленного достоинства, скорее,
чем надменностью предрассудка, чем духом
господства над более слабым полом.
Заботились об отмщении сопернику гораздо
больше, чем о наказании неверной жены.
Ревность зажигала ненависть; толкала на
преступления, но не приводила к
порабощению, к унижению женщин. Эти
исследования о сохранении физической
девственности, эти заботы о достижении
вынужденного воздержания были тогда
неизвестны в Греции. Если там еще
наблюдались остатки скотства героических
временма - то, что в распутстве, развращает
и расслабляет душу, делает ее неспособной к
чувствам сильным и великодушным, еще не
существовало.
Одна из этих позорных привычек,
рожденных, как мы это видели, в
легкомысленной глупости пастушеской жизни
была издавна обычна в Греции. Законодателифилософы
вынуждены были снисходительно
относиться к ней и мы в дальнейшем увидим,
что если они не смогли уничтожить, они
уменьшили этот остаток варварства первых
веков,
который грубая развращенность римских
нравов увековечила до наших дней.
Всюду пользовались услугами рабов; но те,
которые употреблялись для домашних работ,
для ремесла, земледелия, скотоводства, те,
в особенности, которые поселялись в
деревнях с их семействами, где они
обрабатывали и заведовали землей
горожанина, встречали более гуманное
обращение. Рассматриваемые как
представители несчастного племени, или как
жертвы неудачи на войне, отнюдь не как
существа низшей породы, им приходилось
страдать больше от корысти, чем от
высокомерия. Этот интерес не мог произвести
общего ожесточения народа, имевшего мало
потребностей, и где сохранение и умножение
трудно заменимых рабов было одним из
главных источников богатства.
Но нужно здесь исключить и тех, которые
назначались на работы в рудниках и илотов
различных племен, по отношению к которым
лакедемоняне позволяли себе обнаруживать
всю свою жестокость и все свое высокомерие.
Взаимное гостеприимство образовало
священную связь между гражданами разных
городов. Оно распространялось и сохранялось
из поколения в поколение. Оно оказывало
поддержку тому, кто очутился бы в
безвыходном положении в чужом городе, хотя
чрезвычайно близком, куда интересы его
богатства могли его часто призывать; оно
доставляло убежище гражданину, который
преследовался в своем отечестве. Это
учреждение способствовало уменьшению
национальной ненависти, столь быстро
зарождающейся между слишком сближенными
государствами, и распространило чувство
благотворительности, чрезвычайно слабо
развитое среди немногочисленных наций.
Жестокие наказания, пытка были
неизвестны, по крайней мере, по отношению к
свободным людям и даже редко применялись к
рабам. Тираны сделали их орудием
устрашения; и это обстоятельство было
достаточно, чтобы предохранить
республиканские законодательства от столь
позорного подражания.
Некоторые учреждения жестокости,
сохранившиеся от века королей, портили еще
нравы; но это зло было известно, и
общее желание торопило момент и изыскивало
средства для уничтожения последних его
следов. Вот что природа и свобода сделали
для греков. Теперь нам предстоит
посмотреть, как их гений оказывает
благотворное влияние на человека и
вселенную, ускоряет прогресс наук,
совершенствует искусства, создает
философию, возвеличивает и улучшает
человеческий род.
Эта четвертая эпоха может быть разделена
на две части. Первая обнимает время,
протекшее между общим установлением свободы
в Греции и моментом, когда после мидийской
войны, соперничество двух могущественных
городов, оспаривавших гегемонию, разделило
греческий союз на два противоположных
лагеря, долгие и кровавые войны которых
подготовляли уничтожение свободы.
Вторая начинается с момента, когда стали
обнаруживаться внутренние разногласия, т.
е. около 2250 л. до нашей эры и
продолжается до момента, когда македонское
могущество поднялось на развалинах свободы
и когда обширность наук заставила тех,
которые их разрабатывали, разделить их
между собою.
Первая - это эпоха, когда греческие
республики укреплялись, когда они получили
от своих законодателей более правильные
конституции и систему писанных законов,
когда, если исключить поэзию, опередившую
эту эпоху, все остальные литературные формы
и живопись впервые вышли из своего
младенческого состояния (по крайней мере, в
том, что нам известно из истории
человеческого рода), когда науки,
показываясь, наконец, людям освобожденным
от покрывавших их суеверий, начинают
разрабатываться исключительно ради прелести
истины и из любви к славе, когда
независимая философия занимается в тиши
частной жизни познанием природы, изучением
человека и его совершенствованием.
Вторая показывает нам науки и искусства
философии, избавленными от уз своего
детства и проявляющимися во всей силе
блестящей молодости. Мы видим, как
различные части искусства социального
строительства очищаются и освещаются среди
страстей, которые незначительность
греческих республик делала более активными,
концентрируя их,
между тем как новые отношения,
установившиеся между интересами каждого
города и общими интересами Греции и Азии,
сделали эти самые страсти более
энергическими, расширяя сферу их
деятельности и их надежд.
Изменения в политическом состоянии
Греции, явившиеся следствием ее побед над
персам
...Закладка в соц.сетях
