Жанр: Научная фантастика
Сказание о граде Ново-Китежже
... на свою веселую
Забайкальскую улицу. А попробуй убеги! Кругом тайга загадочная, темная,
сырая, а еще Прорва какая-то непроходимая. Даже капитан, Виктор и дядя Федя
призадумались, невеселые ходят. Дела неважные, прямо надо сказать. А все же
они с Женькой и вида не подадут, что порядком-таки напуганы. Они же
настоящие мужчины!
- Карамба! Разлегся, и горя тебе мало! - сердито толкнул Сережа ногой
спящего Женьку. - Пошли куда-нибудь!
2
На дворе ничего интересного не было. Заглянул в бочку - пустая,
попробовал покатать колесо - тяжелое и грязное. Вот тощища-то! И вдруг
вспомнил о футбольном мяче. Побежал в избу, заставил Виктора надуть мяч (у
него это здорово получается!) и, выбежав на двор, для начала дал хорошую
свечку. Мяч весело прозвенел под ударом и взлетел вверх, тугой, нарядный,
ярко-желтый. Приняв свечку, ударил в стену - стена отпасовала мяч, ударил
второй раз - и увидел мальчишечью голову, высунувшуюся из-за косо
повешенного полотнища ворот. Заметив, что Сережа смотрит на него, мальчишка
показал язык и спрятался, но скоро опять высунулся. Сережа, прижав мяч к
боку, пошел к воротам.
Мальчишка не убежал, только зажмурил глаза, замерев от страха перед
мирским поганцем. Паренек был крепенький, налиток, такого о камень бей - не
расшибешь, от такого и мороз отскакивает. И смешной очень! На лице крупные
красные веснушки, брови выгорели, их и не видно почти, а нос, такой
курносый, что из ноздрей хоть стреляй, как из двустволки. Был он бос, но в
меховой ушанке. Одно ухо ее торчало вверх, другое болталось. Вылитый
лопоухий заяц! Посконная рубашонка подпоясана высоко, почти под мышками,
мочалой. Под рубашкой выпячивалось пузо. Сережа дружески ткнул мальчишку в
пупок:
- Тебя как зовут, оголец?
Мальчишка вздрогнул, еще крепче зажмурил глаза и ответил басом:
- Митьша.
- А меня Сережа. А сколько тебе лет?
- Не ведаю. - Митьша осмелился открыть глаза, грустные, неулыбчивые. -
Годам бог счет ведет.
- А где ты живешь?
- Эвон! - указал Митьша на полуразвалившуюся избу на противоположной
стороне улицы.
- Значит, ты с нашей улицы? А книжки у тебя интересные есть?
- Не.
- А ты читать-то умеешь?
- По псалтыри кое-как бреду. Я одну зиму только учился, буквы учил и
цифири.
- А почему больше не учишься?
- А на кой? Учатся только поповичи, чтоб попами стать. А простым людям на
что грамота? - Митьша запыхтел и сердито добавил: - В школе розгами дерут.
Сережа свистнул:
- Надо же! А за что дерут?
- Для подспорья. А тебя в школе драли розгами?
- Скажешь! Попробовали бы!
К мальчишкам подошел Женька. Митьша потянулся было погладить его, но
Женька зашипел, сморщив черный нос, обнажив залитые слюной клыки. Повернув
голову к Сереже, пес посмотрел на него с бесконечной преданностью, любовью и
обожанием: вот, мол, кто мой друг и хозяин!
- Ты, Митьша, никогда так больше не делай - укусит. Женька с высшим
образованием. А что у тебя в кулаке зажато?
Митьша разжал кулак. На ладони его лежал пустой спичечный коробок,
выброшенный ночью Птухой.
- Что глаза пялишь? Завидно, чай? Ни у кого такой нет. Отымать будешь, в
ухо дам!
- Эх ты, чудик-юдик! - засмеялся Сережа и швырнул об землю подпрыгнувший
мяч. - Давай в футбол играть. Умеешь?
- Какой футбол? Как играть?
- Ногами. Становись в ворота, я буду бить, а ты не пропускай.
Митьша посмотрел на свои расчесанные, в цыпках босые ноги и решительно
подтянул штаны.
- Давай!
Он встал в поповских воротах, разведя руки и растопырив ноги, будто не
пускал в ворота корову. Но от мяча, пробитого Сережей, шарахнулся в сторону.
- Гол! - закричал Сережа. - Первый гол в Ново-Китеже!
Он пробил по воротам еще раз, еще и еще раз, пробил десять, двадцать раз,
но ни одного .мяча Митьша не задержал. Он испуганно жмурил глаза и пятился
от пролетавшего мяча.
- Фиговый из тебя вратарь, - поставил Сережа ногу на мяч. - Давай я в
ворота встану, а ты бей. Ну, наподдавай!
Много раз пробил Митьша по воротам, но все мячи были или отбиты, или
пойманы Сережей. Митьша рассвирепел. Он сердито сопел, то и дело подтягивал
штаны, трепыхал ушами шапки, оббил и о мяч и о землю пальцы ног, но мирской
Сережка, словно колдун, ни разу не пропустил в ворота мяч.
- Будя! - запаренно опустился Митьша на землю, вытирая вспотевшее лицо
снятой ушанкой. - Не умею я в ваш футбол бить.
- Научишься, - покровительственно сказал Сережа и замер, прислушиваясь.
Издалека откуда-то доносились многие мальчишечьи голоса:
- Это кто кричит?
- Ребята посадские. На выгоне они,
- Что делают?
- Стрелки из луков пущают.
- Можно посмотреть?
- А чо нельзя? Пойдем!
На зеленевшем сочной травкой скотском выгоне толпились мальчишки. Кто-то
из них, заметив Митьшу и Сережу, крикнул отчаянно, словно увидел пожар:
- Робя, мирской идет!
По земле затопали босые пятки, и через мгновение звонкие, взволнованные
мальчишечьи голоса послышались уже из-за ближнего сарая.
- Экося, испугались, - сказал презрительно Митьша. - Пожди чуть, я их
позову.
Он убежал, и вскоре ребята вышли из-за сарая. Подходили они к Сереже не
очень храбро, может быть, и повернули бы с полдороги, но впереди шел
уверенно, смело, видимо, их атаман и заводила, высокий кареглазый, скуластый
и бровастый мальчуган. Он был без шапки, и ветер трепал его темные волосы,
остриженные в кружок. Сережа сразу смертельно позавидовал ему. У кареглазого
не хватало двух передних зубов, и он на ходу с особым шиком плевал - цыкал,
может быть на целых десять шагов. Да-а, это был высший класс!
Ребята остановились в двух шагах от Сережи. Некоторое время молчали,
настороженно разглядывая друг друга.
- Как тебя зовут? - первым нарушил молчание Сережа, обращаясь к атаману.
- Юрятка. А тя?
- Сережка. Во что вы играли?
- Мы не играли, не дети, чай. Стрелки мы пускали.
- Покажи, как стрелы пускаете.
Ему никто не ответил. Всех заинтересовал Женька, диковинная
короткошерстая собака.
- Гли! Как овца стриженая... Може, не собака?
- Самая настоящая собака! - ответил Сережа. - Сейчас я вам покажу, что
она умеет...
Он подкатил к Женьке мяч и, подняв руку, приказал:
- Стереги!
Пес лег и замер, положив голову на мяч.
- Попробуйте теперь взять у него мяч. Только не советую. Без пальцев
останетесь. Смотрите дальше, программа продолжается!
По команде Сережи Женька садился, ложился, вставал, давал голос - лаял,
приносил брошенную палку. Но особого интереса дрессировка Женьки не вызвала.
- Пустая забава! - пренебрежительно сказал Юрята. - Пес должон дом
стеречь, помогать пастуху стадо пасти, зверя в тайге гонять. Бездельный у тя
кобель, Сережка!
Говорил Юрята шепеляво, на месте двух передних зубов чернела дырка.
Сережа снова позавидовал и, вздохнув, сказал:
- Ты небось далеко плевать можешь? Как матрос! Можешь?
- Гляди! На три сажени могу.
Юрята плюнул, вернее, шикарно цыкнул через выбитые зубы, так, что Сережа
глазам не поверил.
- Теперь давай ты.
Сережа плюнул, и получилось позорно. Пришлось подбородок утирать.
Чувствуя, что авторитет его качнулся и интерес к нему ослабевает, Сережа
вытащил свое зажигательное стекло. Успех был потрясающий. Стекло вызвало не
только удивление, но и суеверный страх.
- Сткло-то, чай, колдовское! Без кресала, без искры огонь дает!
Тощенький мальчишка с болячками на губах, жевавший льняную макуху,
сунулся ближе к Сереже. В глазах его была унылая зависть,
- Слышь, мирской, меняем твое сткло па ыакуху. Сладкая, страсть!
- Погоди, Завид, - недовольно сказал Юрята. - Покажи еще чего, Сережка!
Сережа вытащил нож, нажал кнопку - выскочило блестящее лезвие.
Завид. завистливо засопел.
Юрята восхищенно вздохнул:
- Сделай еще раз!
И еще раз лезвие спряталось и выскочило от легкого нажатия. Завид
по-воробьиному задергал маленькой сухой головенкой. В глазах его была уже не
зависть, а откровенная жадность.
- Сережка, ты меня слушай, - с просительной улыбкой дернул Завид Сережу
за рукав. - Еще макухи принесу, домой сбегаю. И бабок двадцать гнезд* дам, а
ты мне нож. Согласный?
* Гнездо - две бабки
. - Отскочь, Завидка! - оттолкнул его Юрята. - Ко всем липнешь, всем
завидуешь, жадная душа!.. Идем, Серьга, из луков стрелять.
Ребята стреляли из маленьких луков по тоненьким чурбачкам. Сережа
осрамился: ни разу не попал в чурбачок. Он тоже начал сердиться, поставил
толстый чурбан и крикнул с веселой злостью:
- Это ваш посадник Густомысл. Стреляй!
- Чего надумал! - попятились робко ребята, а Юрята повалил чурбан ногой.
- Не ладно задумал, Серьга. Отцы наши люди малые, мизинные*, отдуют и нас
и их заодно батогами за такое глумство над посадником.
* Мизинные люди (устар.) - люди простого звания.
- АН стреляй! - закричал вдруг с яростью Митьша. - Он моего батьку
нещадно кнутом бил и повесить на толчке грозился. Стреляй, говорю! - с силой
вбил он в землю чурбак.
- Погоди! - схватил Сережа Митьшу за рукав. - Как твоего отца зовут?
- Алекса Кудреванко, солевар он.
- Я видел его вчера на посадничьем дворе, - взволнованно сказал Сережа. -
Храбрый! В него стреляли, а он убежал.
- Знаю уж. Боюсь, поймают. - Неулыбчивые глаза Митьши засияли гордостью.
- Он у меня такой: и черта с рогами не побоится.
- А, чего там! Воткнись стрела каленая Густомыслу меж глаз! - крикнул
бесшабашно Юрята, первый пустив стрелу.
Разом зазвенели тетивы других луков, заверещали летящие стрелы. Утыканный
ими, как еж, чурбан повалился на землю.
- Карачун дуроумному Ждану Густомыслу! - запрыгал Юрята на одной ноге,
размахивая над головой луком.
После победы над посадником стрелять больше не хотелось. Тогда
заинтересовались футбольным мячом.
- Пошто такой большой? - спрашивали ребята.
- Ногами мутузить! - объяснил Митьша. - Серьга, показывай.
- Идет! - охотно согласился Сережа. Он положил на землю свой шлем и
ушанку Митьши. - Это будут ворота. А правила такие...
Через минуту по выгону запрыгал футбольный мяч. Женька с шальной мордой
метался меж ребятами, не зная, кого хватать. И вскоре раздался милый сердцу
футбольных болельщиков ликующий вопль:
- Тама!..
В его картинах благочестья нет...
Дм. Кедрин, "Рембрандт"
По правде, всех богов я ненавижу. Эсхил, "Прометей прикованный"
Рамы были сдвинуты в сторону, окна открыты настежь. Истоме был нужен
свет.
В простом черном кафтане, с узким ремешком на лбу, чтобы волосы не падали
на глаза, Истома был похож на мальчика, несмелого и застенчивого.
- Это вапы мои, - показывал он на глиняные горшочки, кувшинчики и миски с
краской. - Это ярь зеленая, бакан багровый, бычья кровь пунцовая, вохра
желтая да вохра жженая, вишневая. А еще сурьма, ею же детинские жонки да
девки брови чернят.
- Где краски достаете, Истома?
- Сам делаю. Коричневая - выварки лука, желтая - из березовых листьев,
зеленая - из осоки иль конского щавеля. Вохра - из глины жирной, черная - из
ореховой скорлупы. А еще жженая кость, настой гвоздики, ольховой коры и
чебреца. Живые и голосистые! На масле натираю, а которые на яйце.
Он взял кисть, помял ее пальцами, готовясь писать, и снова отложил.
В застенчивых глазах его появилась умная сосредоточенность.
- Я так мыслю, что не в вапах суть. Худог душой должен писать, а не
вапой.
Виктор посмотрел удивленно на Истому, потом перевел глаза на иконы,
написанные им. Их было много, и разных: больших, церковных, выше
человеческого роста, и домашних, маленьких. И были все эти святые и угодники
не по-иконному живы, человечны, на всех ликах не святость полоумная, а
мирская, звонкая радость.
- Вы большой художник, Истома! - искренне сказал летчик. - Это вот кто,
что за святой?
- Святой целитель Пантелеймон, кроткий угодник божий, - откликнулся
Истома, не отрываясь от доски. Он тоненькой, как игла, кистью выписывал
волос в бороде Христа.
- Какой же это целитель кроткий? Не святой, а русский мужичок. Ему бы не
ладан да молитвы, а чарочку винца да огурец соленый!
- Мужичище-деревенщина и есть, - улыбнулся тихо Истома. - Дрова нам из
тайги привозит. Стоял перед глазами, сатана, когда я святого Пантелеймона
писал. Ошибку я дал.
- Ошибка ли? А это, кажется, сам бог-господь Саваоф? Ишь какой! Морда
красная, бородища пышная, а губы злые, жадные. На облаках сидит, а облака -
словно мешки с мукой. Мельник, что ли? (Истома не отвечал, хитро
посмеиваясь.) А это кто-то знакомый. Кто это?
- Николай Мирликийский, угодник и чудотворец.
- Шутите, Истома. Это не угодник, а негодник! Где-то я его видел.
Постойте-ка!.. Плешивый, борода рыжая до глаз... Не борода, а собачья
шерсть! А глаза-то какие подлые! Такой никого, кроме себя, не любит. Так...
так... так... Сейчас припомню... Вспомнил! Вчера мы его на улицах и на
толчке видели. За сидней кричал, против дырников. Призывал народ нас,
мирских, бить. А ему самому бока наломали.
- Он и есть, Патрикей Душан. Холуй детинский, главный посадничий
подглядчик и наушник.
- Чудесник вы, Истома! - засмеялся Косаговский. - Начальника
ново-китежского гестапо святым сделали. А это что за красавица? - взял
летчик в руки крошечную, со спичечный коробок, иконку.
Это было тончайшее, вдохновенное произведение. Милое девичье лицо,
печальное, о чем-то умоляющее, несмело смотрело на Виктора. Голубая жилка на
виске придавала лицу трогательную нежность.
- Великомученица Екатерина это, - ответил Истома и начал бурно краснеть.
- Это Анфиса, - с тихим удивлением и прорвавшейся радостью сказал
Косаговский.
Рука его, державшая иконку, дрогнула. Он долго, словно не желая
расставаться, ставил иконку на полочку и поднял глаза на Истому. Их взгляды
встретились, и Виктор тоже стал медленно и густо краснеть. А когда отвели
глаза, оба почувствовали, что узнали тайну друг друга, хранимую от
окружающих.
- Настоящий и большой вы художник, Истома, - услышал свой голос Виктор
как-то со стороны и смутился, вспомнив, что он уже говорил Истоме эти.
слова. Поэтому поспешил добавить: - К нам, на Русь, надо вам выбираться.
Истома, отвернувшись, глядел через открытое окно на Ново-Китеж. Поповская
изба стояла на взлобке, и город был весь перед глазами.
- Во сне я вижу Русь и на яву вижу, - грустно сказал юноша. - Зело
омерзело мне здесь. Жизнь аки бы паутиной затянуло... Тишина безысходная.
Плетутся годы, а света все нет. Столетние сумерки...
"Неспокойной души человек", - подумал любовно Виктор, но молчал, боясь
нарушить мысли юноши. В раскрытое окно прилетели удары по футбольному мячу и
крики ребят. Истома закрыл глаза и снова медленно раскрыл их, будто
просыпаясь.
- Знаешь, о чем я думал? Где правду искать? Всюду правду терзают и
мучают. У Степанушки Разина правда была, с нею мои пращуры сюда пришли. А
где она теперь? Где? Попы говорят: у бога правда. Искал я ту правду.
Молился, бил в половицы лбом, от молитв на лбу шишки были. Не нашел правды и
у бога.
Истома встал и поднял с пола острый топор. Взявшись обеими руками за
обух, начал осторожно стесывать с ясеневой доски ему одному заметные
неровности.
- А теперь не знаю, - сказал он растерянно и опустил топор. - Теперь не
знаю, что делать. То ли в монахи постричься, схиму принять, то ли на всех
богов с топором идти?..
Он подошел к иконе Саваофа, положив топор на плечо.
- Вседержитель всемогущий и всемилостивый! Тыщи свечей тебе люди спалили,
пуды ладана сожгли, ниц перед тобой падали, а ты протянул свою всемогущую
руку в их защиту?
Саваоф, дородный, сытый, красномордый, смотрел на Истому в упор, сердито
выкатив голубые глаза и крепко поставив босые ножищи на облака, похожие на
мучные кули.
- Народ перед тобой в землю лбами бьет, а ты ему кнут, плаху да гнилые
ямы на Ободранном Ложке даешь. Народ без соли изнывает, а ты всю соль
детинским верховникам отдал. Остались народу соленые слезы. Расселся
моленый, хваленый, с иконы слезать не хочешь! Не бог ты, а обманщик! -
закричал Истома, замахиваясь топором. - Расшибу! В щепки тебя!
По лику бога-отца запрыгали тени, будто он сморщился от страха.
- Истома, не надо! - схватил Виктор юношу за руку. - Узнают...
- Узнают, так сёдни же на толчке удавят. Он измученно улыбнулся. Глаза
его потухли, в них опять была печаль. Косаговский смотрел на него удивленно.
Он не ожидал такого взрыва страстных чувств от мягкого, нешумливого со
всеми, кроме деда, ласкового юноши.
На дворе послышался пьяный голос попа, и вскоре он вошел в боковушу. Его
шмыгающие, хитрющие глаза с подозрением уставились на мирского, потом
перешли на Истому. Юноша стоял около большой иконы божьей матери. Не глядя,
на ощупь, выбрал из букета кистей, стоявших в кувшине, тоненькую кисть,
макнул в краску и двумя быстрыми мазками вложил в глаза богородицы суровость
и гнев.
Поп Савва пьяно всплеснул руками:
- Охти, владычица! Не бывало допреж сего в обычае. Положено у богородицы
глаза писать заплаканные, от скорби немые. Изошла слезами от горя,
всемилостивая. А у тя не печальница, а баба ядреная!
Виктор посмотрел на икону и подумал: "Поп хоть и пьян, а видит зорко. Не
вышло и в самом деле у Истомы скорбной, тонколицей богородицы".
С иконы глядели не скорбные, а бойкие, умные глаза, черненькие, круглые,
как у соболихи. Не печальница, а крепкая, как грибок, бабеночка, властная,
матёрая. Лицо широкое, умное и суровое, на щеках горячий пунцовый румянец.
Такие в Древней Руси, в лихие годины шли на стены осажденного города, лили
на врага кипящую смолу, камни бросали, а то и бердышом махали.
- Тьфу! - плюнул с омерзением поп. - У тебя не матерь бога нашего, а
торговка базарная Дарёнка!
Виктор вспомнил вчерашнюю драку на толчке, поднятый в яростном взмахе
лоток, разлетевшиеся во все стороны пироги и скрыл под пушистыми ресницами
веселую усмешку.
- На еретичку дырницу Дарёнку, бунтовщицу ведомую, православные молиться
будут? - заорал поп, тряся толстыми щеками. Он налетел на отвернувшегося
внука и замолотил в его спину кулаками. - Выбью дурь! Выбью! Прокляну!
Савва вылетел из боковушки, толкнув появившегося в дверях Птуху.
- С якоря сорвался, всечестной отче? - раздраженно крикнул ему вслед
мичман, но, увидев богородицу, притих и медленно пошел к иконе.
Разглядывал ее долго, то отходя, то приближаясь, склоняя голову то
вправо, то влево. Наконец сказал восхищенно:
- Кошмар, до чего похожа Дарёнка! Истома, друг, подари мне этот портрет,
а я его Даренке поднесу. Вполне джентльменски получится!
- Это, Федя, икона богородицы, называемой "Утоли моя печали".
- Чего-чего? - Под глазами и на висках мичмана собрались хитренькие и
веселые морщинки. - Ха! Слышали? Дарёнку в богородицы произвели. А что?
Бабонька она такая, что и впрямь - унеси мою печаль! В городе сейчас ее
встретил. Буду ей помогать пирогами на толчке торговать.
- Нэпманом решили сделаться? - засмеялся Косаговский.
- Скажете! - ответил обиженно мичман. - Буду ее охранять. Мордастые
парни, Душановы псы, начали интерес к ней проявлять. Ближе, чем на
кабельтов, жлобов к ней не подпущу... Пойдемте во двор, Виктор Дмитриевич. У
нас гости.
Во дворе на рассохшейся бочке сидел капитан и щепкой счищал уличную грязь
с брезентовых сапог. На тележных колесах разместились не-разлей-вода Псой
Вышата и Сысой Путята. Рядом, опираясь на рогатину, стоял староста лесомык
Пуд Волкорез.
- Как погуляли? - спросил значительно Косаговский.
- Погуляли! - мрачно откликнулся Птуха. - Ходили, жизнь здешнего народа
изучали. Для кино бы снять такую жизнь! Трущобы Чикаго в двух сериях! Люди
тощие, свиньи тощие, собаки и те тощие, только тараканы да детинские жлобы
жирные.
- Наше житье - как встал, так и вытье, - вздохнул покорно Сысой. - Одно
нам осталось - на брюхо лечь да спиной прикрыться.
Не поднимая головы, по-прежнему счищая грязь с сапог, капитан сказал;
- Из Кузнецкого посада мы пришли, от Будимира Повалы. Большой разговор
был. Во всех посадах кричат о выходе на Русь. Готовы драться за выход.
Рассердился народ!
- Люди накачаны, как торпеды, до полного давления, - подхватил его слова
Птуха. - Нужна только команда.
Волкорез переступил с ноги на ногу и глухо проронил:
- Рогатиной и топором с Детинцем будем разговаривать. Аль мы не разинские
внуки?
А Сысой Путята робко, еле слышно сказал:
- Пробовал уж Василий посады на бунт поднять, а что получилось? Власть
старицы свалить - не мутовку облизать.
- Не было тогда бунта! - горячо вступился Истома. - Стрельцы ночью
налетели и у бунта голову отрубили, Васю в снежную могилу загнали.
- Вот именно! - кивнул Ратных. - Восстание было обезглавлено в самом
зародыше. А если посады поднимутся дружно, организованно, Детинец будет
взят. Я в этом уверен!
- Про братчиков не забывайте, - напомнил Косаговский, нахмурив брови. -
Это союзники Детинца.
Капитан отбросил щепку, сказал решительно:
- Нам лишь бы получить в руки карту Прорвы. Мы пошлем гонцов на Большую
землю, оттуда пришлют нам военную помощь, и тогда нам никто не страшен. А
про братчиков они знают, - указал он глазами на новокитежан. - Я им
рассказал.
- Знаем! - сказал Волкорез. - Спешить надо, пока братчиков в городе нет.
Против их пищалей скоропалительных нам не выдюжить.
- Вот как спешить нам надо! - Ратных провел пальцем по горлу. - А сможем
мы поднять посады в считанные дни? Удар нужен дружный, силой всех посадов.
Вот о чем нам сейчас надо думать и говорить с людьми.
Псой Вышата хлопнул ладонями о колени и вскочил с колеса.
- Много мы думали, во весь ум думали, много говорили, а когда же за
топоры возьмемся?
Он так лихо поддернул короткие мохрастые штаны, что Птуха, не выдержав,
засмеялся:
- Кошмар! Вылитый витязь в тигровой шкуре!
- С одним топором, Псой, на Детинец полезешь? - тихо спросил приятеля
Сысой. - А детинские почнут со стен горячую смолу лить, кипятком шпарить, из
пищалей бить. Они за стенами, а у нас никаких приступных мудростей нет: ни
щитов тесовых, ни лестниц осадных, ни гуляй-городов.
- Не бойся, Сысой, расколем Детинец, как орешек! - весело закричал Птуха.
- Только скорлупки полетят! А взрывчатка на что?
- Думал я о ней, - сказал капитан. - Детонаторов у нас нет. А какой от
нее толк без детонаторов? Как из мокрой глины пуля.
- Будет толк! - уверенно возразил Птуха. - Детонаторы можно черным
порохом заменить. От взрыва пороха загремит и взрывчатка.
Псой нахмурился, покачал головой.
- Нет у нас пороха. Запрещено посадам стрельное зелье делать.
- Наделаем, братишка! - хлопнул мичман Псоя по плечу. - Дело не хитрое.
Селитры семьдесят пять долей, угля пятнадцать да серы десять. А селитра и
сера у вас здесь есть. В Детинце-то делают порох для стрелецких пистолетов и
пищалей.
Капитан подошел к Птухе, взволнованно пожал ему руку.
- Ваша взрывчатка - наш главный козырь, мичман! Надо немедленно перенести
ее в город. Тогда и начнем восстание. - Он повернулся к охотнику. -
Волкорез, будет тебе важное задание. Вы, лесомыки, хозяева в тайге.
- С нее кормимся. Как свою запазуху знаем.
- А знаете вы озеро, как чашка, круглое? Я точнее скажу. Из него берет
начало речка, которая около Рыбачьего посада в Светлояр впадает. Наш Сережа
Сердитой ее прозвал.
- Знаем ту реку и то озеро. Отрочь-озеро мы его зовем. Далеконько оно.
- Далеконько. А надо оттуда большой груз в город принести. Можно?
- А почему нельзя? В крошнях* принесем. Будто дичину на толчок, на базар
приволокли.
* Крошни (старин.) - берестяные заплечные котомки.
- На дне этого озера лежит наша взрывчатка. Пуд вскинул на плечо
рогатину, сказал спокойно:
- Коли на дне, шестами нащупаем. И мырять мы можем. Найдем!
- Щупать не надо, - торопливо перебил его Птуха. - На берегу там
лиственница стоит, опаленная молнией. Это отметка. Против нее и затоплена
взрывчатка.
- Федор Тарасович, - положил капитан руку на плечо Птухи, - иди сам с
охотниками. Дело вернее будет.
- Я готов хоть сейчас! Со взрывчаткой осторожность ведь нужна. Кусается!
- показал он трехпалую левую руку.
- Федор Тарасович, "Антошку" моего посмотрите. Как он себя чувствует? -
попросил Косаговский.
- Обязательно, Виктор Дмитриевич!.. Пуд, минутку меня подожди. Я мигом,
только китель надену. Мичман побежал в избу.
- А теперь, товарищи, нужно нам найти Алексу Кудреванку, - озабоченно
сказал капитан. - Алекса должен знать наши планы.
- Алекса в Усолье убежал, - сообщил Истома. - В солеварнях на полатях
прячется, где соль сушат. Тяжко там, парко, душно, соль тело грызет.
- Правильно. Алекса в солеварнях. Ты, Истома, пойдешь в Усолье. Зови
Кудреванку на встречу со мной.
- Кажись, и в самом деле за топоры мы беремся! - обрадованно вскрикнул
Псой, подтягивая штаны. - Мне-то поручение будет?
- Будет. Тебе поручается заготавливать серу и селитру. Начнем ружейное
зелье делать. Осторожней будь, Душановы подглядчики не заметили бы. Но ты
мужик шустрый, не попадешься.
- Я не то чтоб шустрый, я дюже на детинских сердитый.
- А ты, Сысой, иди сидням мозги вправлять. Зови их на Русь. Мужик ты
тихий, это и хорошо. Потише будь, во весь голос о нашем деле не кричи.
- Это верно, я тихий. Тихо и буду их на Русь звать, шепотом.
Был диковинный храм Богомазами весь размалеван.
Дм. Кедрин "Зодчие"
Истома и Косаговский пришли под вечер в Детинец.
...Закладка в соц.сетях
