Жанр: Научная фантастика
Сказание о граде Ново-Китежже
... 3 Пламя костра предостерегающе шипит: "ти-ш-ше", а иной раз треснет,
выстрелив раскаленным угольком. Много читал Сережа о таежных кострах, а
теперь и сам сидит у настоящего костра в тайге. Красота! Все-таки -жизнь не
так уж плоха!
Сережа и Птуха сидят на поваленном буреломе. Мичман, сняв ботинки,
выставив к костру ноги, шевелит пальцами и блаженно жмурится. Виктор лежит
на подстилке из пихтовых лап и хрустящего пырея, притворяясь спящим. Но
Сережа видит, как отражается пламя костра в его полузакрытых глазах. Женька
тоже не спит, лежит, насторожив уши. В черной утробе тайги что-то бормочет,
верещит, попискивает, но не слышно осторожных шагов возвращающегося
капитана. Ушел он днем, а сейчас уже вылезла на небо скользкая молодая луна.
- И тогда я скомандовал: "Карамба! Боцман, свистать наверх вахту левого
борта!" И мы влепили им всем левым бортом! - Сережа посмотрел подозрительно
на мичмана и потолкал его в плечо. - Да вы слушаете, дядя Федя? Или не
слушаете?
- А как же? В оба уха слушаю. - Птуха судорожно зевнул одними ноздрями,
крепко сжав челюсти, чтобы скрыть зевок. - А кому вы влепили?
- А говорите - слушаю. Черному бригу "Счастливое избавление" с бубновой
заплатой на формарселе. А кто командовал им, помните? Капитан Шарки, по
прозванию Черная Борода. Кровожадный пират! Он всех пленников убивал.
- Вот жлоб! - возмутился сквозь зевок Птуха.
- За это я приказал повесить его на мачте!
- Правильно сделал. Молодец! - рассеянно похвалил мичман, глядя в костер.
И, подняв глаза на Сережу, чуть улыбнулся. - А я все время думал: кто
уничтожил Черную Бороду? Оказывается, ты. Молодец!
- Не я, конечно. Это у меня так в рассказе получилось, будто я, - вялым,
полусонным голосом ответил Сережа.
Ему смертельно хотелось спать, и пришлось, разгоняя сон, рассказывать
мичману недавно прочитанный пиратский роман. Мичман, договариваясь с
Виктором о дежурствах, сказал, что берет на себя самую трудную, "собачью
вахту"*. А разве Сережа не мужчина? И он будет нести "собачью вахту",
дожидаясь возвращения капитана.
* "Собачья вахта" (морск. жаргон). - Так моряки называют самую тяжелую
вахту: от 12 часов ночи до 4-х утра.
Но не помог и пиратский роман: спать по-прежнему хотелось невыносимо. Он
уже и ухо себе безжалостно крутил, как вычитал в какой-то книге, но все
равно проваливался в теплую, мягкую пропасть сна, вздрагивал, открывал глаза
и снова проваливался. Он слышал где-то глубоко-глубоко плеск и бульканье
Сердитой реки и ватный почему-то голос дядя Феди, разговаривающего с Витей,
а потом ничего не слышал и удивился, почувствовав, что не сидит на
буреломном дереве, а лежит на пихтовой подстилке с братовым кителем под
головой.
Он открыл глаза, сел и снова удивился. Костер стал каким-то другим: он не
шипел, не шептал, а буйно, со свистом грыз будто облитые бензином сухие
еловые ветви.
- Сигнала от товарища капитана нет? - спросил он.
- Нет сигнала, - неохотно ответил Птуха. - "Уж полночь близится, а
Германа все нет".
Виктор встал с подстилки и подошел к костру.
- Пускайте ракету, Федор Тарасович! - резко сказал он.
- Приказано не обнаруживаться, - растерянно ответил мичман. - За
нарушение приказа даст нам капитан на всю катушку!
- Не спорьте! Я отвечаю. Пускайте ракету! Мичман покорно вздохнул,
зарядил пистолет и выстрелил. Резкий, слепящий свет, холодный и
безрадостный, залил тайгу. Ракета погасла. Все молча слушали тайгу. В темных
ее глубинах раздался вопль ужаса, отчаянный, предсмертный крик какого-то
животного. Сережа вздрогнул и прижался к брату.
- Пускайте вторую! Зеленую! - так же резко приказал летчик.
- Минуточку! - предостерегающе поднял ладонь мичман. - На Женьку
поглядите.
Пес, прижав уши, тихо рычал, глядя в тайгу. Совсем рядом затрещали сучья
под тяжелой ногой, но тотчас все стихло. Женька рычал все громче и злобнее.
- Кто там? Выходи! - нервно крикнул летчик. Снова затрещали сучья, и к
костру вышли люди. Сережа взглянул на них и оторопело подумал: "Это сон. Я
еще сплю, это мне снится...".
Но почему же тогда сердито кричит мичман, отбежав за костер?
- Слушайте, это что, бал-маскарад, новогодний карнавал?
Птуха нагнулся, пытаясь схватить ракетный пистолет, но полетел на землю,
сверкнув голыми пятками. Он был сбит двумя людьми, кинувшимися на него.
- Врешь! А дулю с маком? - заорал мичман, сбрасывая нападавших.
Но к двум подбежал третий, а еще трое налетели на Виктора, сбили его с
ног и повалили на землю. Тогда Сережа закричал и начал бить кулаками в
костлявую спину, потом пинать ногами. Последним ворвался в драку Женька.
Верный пес кинулся на выручку, удушливо рыча.
Подброшенные чьей-то ногой ракеты полетели в костер. Раздался взрыв.
Взрывной волной разбросало костер. Но и в темноте слышались возня, тяжелые
вздохи, удары и озлобленные выкрики.
Глава 10 РАЗВЕДКА
Что за край? Где мы? Сам не знаю, да и никто не знает: кто тут бывал и
кто пойдет в эту дичь и глушь.
И. Гончаров, "Фрегат "Паллада"
Капитан шел медленно, настороженно вглядываясь в лесные острозубые тени,
в обманчивую игру солнечных бликов, в таинственные завесы пихтарника. Он шел
почти бесшумно. На нем была настоящая таежная обутка:
легкие, точно бумажные, сапоги из тонкого и крепкого брезента без
каблуков, на плоской мягкой подошве. Время от времени он делал затесы на
деревьях. По этим затесам он сможет вернуться к костру.
Тайга не менялась. По-прежнему стоял вокруг густой матерый пихтарник и
ельник. Черневая тайга. И только яркие, малинового цвета шишки пихты,
стоявшие на ветвях свечечками новогодней елки, радовали глаз в этом хмуром,
без улыбки лесу.
Капитан все еще искал какую-нибудь тропу. Любая тропа приведет его к
людям. В них спасение! Спасение ли? А кто будут эти люди, друзья или враги?
Он посмотрел на компас. Идет верно, по-прежнему на север, все время на
север! Но как резко изменилась вдруг тайга.
Начались густые заросли нежилого, неохотничьего леса, глухая урманная
чащоба ольхи, ветлы, мелкого пихтарника-подлеска, среди которых мрачными
башнями стояли отдельные великаны ели. Здесь он не найдет людей. Опять
сворачивать?
Капитан стоял, раздумывая, куда свернуть, и все же до его сознания дошло
беспокойство, охватившее вдруг тайгу. Заволновались бурундуки и кинулись на
вершины. Разволновались и белки, с сумасшедшей быстротой носились с дерева
на дерево, распуская пушистые хвосты, стрекотали, заглушая писк бурундуков.
Но и беличьи голоса заглушил истеричный крик метавшихся по деревьям сорок.
"Так они кричат, когда заметят человека", - подумал Ратных и услышал
новый звук, похожий на свист крыльев маленькой летящей птицы. Свист кончился
легким щелчком сзади него. Капитан быстро обернулся. В стволе пихты дрожала
глубоко вонзившаяся стрела. Он вырвал ее из ствола и, разглядывая, покачал
головой. Древнее оружие! Наконечник был железный, грубо выкованный
трехгранник, к комлю стрелы прикреплены перья ястреба.
Вдруг он снова услышал летящий свист. Теперь он успел спрятаться за
дерево.
Вторая стрела унеслась, вереща, в чащу. Прячась за стволом, капитан
пристально посмотрел в ту сторону, откуда летели стрелы. В низких, висевших
почти над землей ветвях дальней великанши ели что-то подозрительно
шевелилось.
Капитан вышел из-за ствола и крикнул:
- Выходи! Не бойся!
И тогда из-под ветвей ели выскочили двое и побежали, перебегая от дерева
к дереву. Ратных ясно видел их одежду, бурую звериную шкуру коротких
кафтанов и такие же меховые штаны.
- Постойте!.. Не бегите, язви вас! - закричал капитан и тоже побежал
было, но остановился и нагнулся, разглядывая землю под ногами. Это была
тропа, черная, убитая, глубоко втоптанная в землю. Высокая трава скрывала
ее, и капитан заметил тропу, лишь ступив на нее.
А кто были те двое? Китайцы-тавыда*, хунхузы или таежные буряты? Но никто
из них не носит меховых кафтанов и штанов, да и ружья у них есть, не будут
они стрелять из луков. Что же это за люди? Чего от них ждать?
* Тавыда - искаженное китайское слово "давейда" - "охотник".
Тропа идет в ту сторону, где садятся утки. Значит, там река или озеро. Он
пошел по тропе и уперся в заросли тальника, раздвинул их и увидел реку,
быструю, шумную, в хлопьях желтой пены. Старая знакомая, река Сердитая! Но
тропа вскоре отошла от реки и поднялась на отлогий взлобок.
Широко шагавший капитан споткнулся обо что-то и остановился.. Он ударился
ногой о деревянный могильный крест. Рядом еще могила. Капитан оглянулся.
Справа еще две могилы, слева целых три, сзади снова могилы и могилы, и на
всех белые, свежие кресты. Кладбище большое, и хоронили здесь недавно.
Эпидемия была, что ли? Но коли есть кладбище, значит, и деревня где-то
близко.
Ратных посмотрел на вершину холма, заросшую черными, мрачными елями. Там
что-то темнело, какое-то строение.
Он начал подниматься на холм, пригибаясь, прячась за стволами.
Неизвестно, как встретят его здешние люди. Обстреляли же его стрелами.
Капитан высунул осторожно из-за ствола голову. Деревянная церквушка!
Какая странная архитектура. Четырехскатная тесовая крыша, на ней двадцать
куполов-луковок, чем выше, тем меньше, и на всех древние кресты. А под
тесовой крышей и куполами сруб простой русской избы. В пролетах звонницы
светится небо, колоколов нет. Видно, заброшена церквушка, похилилась с горя
чуть набок, приуныла, и дремучее русское средневековье сонно глядело из
узеньких ее окошек-щелей.
Ратных долго разглядывал церковь, надеясь увидеть людей. Но ни голоса, ни
стука, ни дымка. Странно! Церковь и кладбище есть, а деревни нет.
"Осмотрю церковь, - решил он, - выясню, заброшена она или в ней еще
молятся. Тогда многое станет ясным..."
Он поднялся на высокое церковное крыльцо и еще раз огляделся и
прислушался. Роптала смутно тайга, неподалеку дятел долбил звонкую
сухостоину, да в зарослях хрипло и зло, будто бранясь, кричала кукушка.
Потянул деревянную скобу двери. Она открылась со скрипом немощным и
недовольным, как старческое кряхтенье. Вытащил из кобуры пистолет и шагнул
через порог.
Похоже, что в церкви давно не молились. Иконы висели темные,
облупившиеся, и с них грозили еще перста-ми и очами угрюмые, длиннобородые
святые. А подсвечников и лампад перед иконами нет. Трухлявые, сопревшие
стены церкви выпучило, прогнувшийся потолок готов был обвалиться. Откуда-то
сорвалась потревоженная сова и заметалась по церкви в слепом, бесшумном
полете. Ратных почувствовал холодный ветерок от взмахов сильных крыльев. Она
вылетела наружу через окно с выломанной рамой.
Капитан прошел в алтарь, тоже пустой, замусоренный наметенными из тайги
опавшими листьями. Ясно, что церковь брошена.
Он сел на пол, положив с одной стороны топор, с другой - пистолет, и
привалился спиной к большой иконе, низом касавшейся пола. Икона почернела от
времени и сырости, и видна была только босая нога какого-то святого.
.Ратных измучился за день и теперь наслаждался отдыхом. В церкви было
тихо. Лишь за стенами ее накатами шумела под ветром тайга.
"Что делать дальше? Заколдованное место какое-то, язви его!"
Он поднялся с пола и увидел на стене белую точку. Подошел, ковырнул ее
ногтем. В щель бревна был втиснут сложенный вчетверо изжеванный мундштук
папиросы. Развернул мундштук и увидел золотое клеймо: "Бр. Лапины, Харбинъ".
Он медленно опустил руку с окурком и прищурил глаза. Они стали узкими и
злыми. "Кто курил здесь харбинские папиросы? Значит, "Антон" занес нас в
Маньчжурию, в логово врага? Опасность близка, она рядом! Надо быть особенно
осторожным. А пока марш из церкви! Скорее! Уйти подальше от этого опасного
места!.."
Уйти подальше .не удалось. Солнце уже село. На красном закате черными
силуэтами вырезались высокие ели. Свои затесы на деревьях он не увидит и
обратного пути к друзьям не найдет. Стрелять, как договорились, нельзя.
Только бы они не вздумали пускать ракеты. Поменьше шума.
Осторожно, оглядываясь на каждом шагу, он спустился с холма к реке, пошел
по берегу против течения, забрался в тальник и лег. Лежал на тальниковых
сучьях, больно мявших бока и спину, жевал галеты и слушал не смолкавшую и
ночью тайгу: тоскующий, призывный свист рябца, хриплое мяуканье рыси,
похожее на заунывную песню подвывание волчицы, зовущей волка. Потом тайгу
вспугнул не то дикий вопль, не то томительный лешачий хохот. Это кричала
сова, возвращаясь в гнездо, в церковь. Церковь! Что там делается сейчас? Кто
пришел туда?
Он нащупал в кармане гимнастерки окурок и начал слушать особенно
напряженно, и тогда стал подкрадываться предательский сон. Спать нельзя,
кругом все непонятно и враждебно, а сон наваливался, теплый, пушистый,
словно накрывал с головой мягкой шубой.
Цел этот город до сих пор - с белокаменными стенами, златоверхими
церквами, с честными монастырями, островерхими теремами, с боярскими
каменными палатами, с рубленными из кондового негнущегося леса домами.
Цел град, но невидим! Не видать грешным людям славного Китежа!
П. И. Мельников-Печерскчй, "В лесах"
Рассвет наконец зародился.
В пихтаче закричали кедровки, и потянула зорька, рассветный ветерок
холодил колени под распахнувшейся шинелью. Капитал оперся о землю, чтобы
встать, и увидел, что над ним стоит человек, бесцеремонно его
разглядывающий. Два маленьких живых глаза на скуластом, изрытом оспой лице
сверкали поистине звериным любопытством. Было в одежде этого человека что-то
странное, непривычное.
Ратных рывком сел. Но человек в странной одежде упал на него и повалил. И
пока он держал за руки несопротивлявшегося капитана, подбежал другой, так же
странно одетый, и ловко, быстро обшарил капитана. Пистолет был сорван с
разрезанного ремня, отобраны были топорик и компас. Затем его схватили за
ворот, пнули ногой в бок и приказали грубо:
- Вздынься, поганец!
Капитан встал и увидел своих друзей. Косаговский был взволнован и
встревожен, Сережа испуган, а Птуха сверкал цыганскими глазами, значит, был
зол как черт. На лице мичмана багровела длинная глубокая царапина через всю
щеку, а обут он был почему-то в поршни из сыромятной кожи, такие же, как и
на ногах всех странных людей, стоявших кучкой в стороне. Ботинки мичмана
напялил один из этих людей. Видимо, непривычный к такой обуви, он не
зашнуровал их, и шнурки тянулись за ним сзади. Невдалеке от Сережи, не
отрывая от него глаз и нервно облизываясь, сидел столбиком Женька. Пес
чувствовал, что его хозяин и друг в опасности, и ждал сигнала, чтобы
ринуться на выручку.
- Как вы думаете, куда мы попали, Степан Васильевич? - шепотом спросил
капитана Птуха. - Что это за люди, никак не разберу. Борисы Годуновы
какие-то! Я с первого взгляда подумал - маскарад. Потом, гляжу, нет, не
маскарад. Я их за бороды таскал. Настоящие, не приклеенные.
- Это стрельцы, мичман,
- Стрельцы? - выкруглил удивленно глаза мичман. - Что вы такое говорите!
С ума можно сойти!..
Все посмотрели на рослых, плечистых бородачей, стоявших в стороне около
своих низкорослых, головастых лошаденок. Одеты они были в долгополые кафтаны
зеленого цвета. "Из бильярдного сукна", - подумал Косаговский. На кафтанах,
поперек груди, были нашивки-застежки из серебряного галуна. Через левое
плечо у каждого перевязь-берендейка с висящими на ней патронами, на головах
у всех остроконечные шапки-шлыки, отороченные лисьим мехом. Вооружены
стрельцы были бердышами и длинноствольными кремневыми пистолетами.
Ратных насчитал десять стрельцов, одиннадцатым был их командир, десятник.
Он отличался от рядовых широким серебряным галуном на шапке, поперек меховой
опушки.
За кушак десятника рядом с длинной пистолью был засунут и капитанов "ТТ".
- Как это можно объяснить, Степан Васильевич? - спросил с невеселым
любопытством Косаговский. - Стрельцы в двадцатом веке?
- Есть у меня на этот счет кое-какие мысли, но говорить боюсь. Все это
так фантастично! Вчера днем я встретил в тайге двоих людей. Они, видимо,
подняли тревогу, и стрельцы устроили на нас облаву. Не понимаю только,
почему они нас за врагов считают?
- И я это заметил. Отношение к нам враждебное. - В голосе летчика
слышались беспокойные нотки. Он посмотрел на Сережу и, понизив голос, сказал
серьезно и тревожно: - Ответьте мне, ничего не скрывая, Степан Васильевич.
Где мы находимся, по вашему мнению? В Советском Союзе, в Монголии или в
Маньчжоу-Го? Я без конца думаю об этом, вспоминаю полет и окончательно
запутался. Поймите меня, я не трус, но вот... - Он снова поглядел на Сережу.
- Понимаю. - Ратных потрогал стянутое в узелок ухо и помрачнел. - Я не
слышал, чтобы в Монголии была такая дремучая тайга. В Маньчжурии есть,
особенно в междуречье Амура, Аргуни, Сунгари. Дикие места, язви их, не диво
заблудиться и сгинуть!
Он пощупал карман гимнастерки, где лежал харбинский окурок, решив
рассказать о находке в таежной церкви и вызванных ею подозрениях, но к ним
подходил стрелецкий десятник.
- Ладьтесь в путь, мирские! - строго сказал он.
- А куда пойдем, дядя? - дружелюбно спросил Птуха.
- Пошто зоблишься?* - скосил на него десятник злой глаз. - В пекло
пойдешь, нечестивец!
* Зоблиться (устар.) - беспокоиться, заботиться.
- Не имейте эту привычку - быть нервным, - вежливо ответил одессит и
пожал плечами. - Кошмарный характер у этих стрельцов!
- Вязать будем? - спросил десятника один из стрельцов.
- Пошто? Утечь им некуда. Трогай, с богом! Стрельцы сели на коней, а
пеших пленников взяли в круг.
Двигались молча. Матерая тайга кончилась, началась редина, потом негустой
лесок на месте вырубок, и гари, раскорчеванные уже под пашню. Показалось
стадо коров и овец. Мальчишка-пастушонок, в распоясанной рубахе и лаптях, с
длинным кнутом-хлопушей на плече, подбежал к стрельцам и что-то спросил,
указывая на пленников. Стрелец ответил коротко и сердито:
- Поганцы мирские! Лазутчики.
Пастушонок испуганно попятился, потом плюнул с омерзением и хлопнул
кнутом, метя концом по ногам пленников.
- Друзей мы, видимо, здесь не найдем, - невесело сказал летчик.
- Слышали, лазутчиками нас считают. Иначе говоря - разведчиками,
шпионами, - откликнулся капитан.
- Вот еще морока на нашу голову! - вздохнул мичман.
За красными стволами молодых сосен вдруг что-то ослепительно засверкало,
и открылось неоглядное озеро, с островами, заливами, протоками. Над озером
вскинулась громада сопки, с вершиной круглой и белой, в блестках кварца,
похожей на лысую голову.
А на берегу озера притулился к белой сопке древний бревенчатый город.
Робко жались друг к другу темные, под сопревшими соломенными крышами избы,
без печных труб и с крошечными окнами; стояли чуть не на каждой улице
нарядные церкви с цветными куполами; раскинулась занавоженная базарная
площадь с рядами тесовых и рогожных лавчонок; ближе к озеру исходили паром
бани; дальше лениво ворочали крыльями ветряные мельницы. А посередине
городских посадов, на холме, кичливо высился кремль-детинец, обнесенный
бревенчатыми стенами с пузатыми боевыми башнями по углам. Над стеной
поднялся синеглавый собор и высокие терема с крышами: и шатровыми, и в виде
распиленных вдоль бочек, и с острыми петушиными гребнями. Из города наносило
ветерком собачий лай, тележный скрип, петушиный крик и звонкий девичий
голос, звавший теленка: "Теля, теля!.."
- Чудеса продолжаются! Город, как из сказки! - ошеломленно проговорил
капитан.
Стрельцы, словно по команде, сдернули шлыки с голов и закрестились на
городские церкви. Десятник, тоже крестясь, сказал строго и благоговейно:
- Святой град Ново-Китеж!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЗАБЛУДИВШИЕСЯ В ВЕКАХ
Внезапно он повернулся ко мне и сказал так просто, как говорят о погоде и
самых обыденных вещах:
- Вы, конечно, слышали о переселении душ. А вот случалось ли вам слышать
о переселении тел из одной эпохи в другую?
Марк Твен, "Янки из Коннектикута при дворе короля Артура"
. Непонятно все вокруг до головокружения! И вправду попали они по меньшей
мере в XVII век, влезли в историю, в самую ее середку, как сказал мичман
Птуха.
- Кошмар! На что мне сдался семнадцатый век? - с кряхтеньем выдирая ногу,
увязшую в грязи, ворчал Птуха. - Мне и в двадцатом было не плохо. А здесь мы
будем иметь массу неприятностей. Это я вам точно говорю.
Грязную, ухабистую улицу, по которой они шли, обступили убогие избенки,
крытые косматой ржавой соломой или еловым корьем. Окна изб - дыра в две
ладони, кошачий лаз, а не окно - затянуты тонко скобленной коровьей брюшиной
или бычьим пузырем. Печных труб на крышах нет, топились они по-черному, и
дым валил из окон, дверей, из-под крыш, из всех щелей. Над городом низко
висел этот дым, будто город загорелся со всех концов. Даже крылец у многих
изб не было, только толстое бревно с зарубками вместо ступенек, прислоненное
к дверям сеней. Крыши изб просели, заборы и плетни дворов сгнили, ворота
завалились. Горькая нищета кричала из всех дырок.
Мичману надоело окунаться в грязные колдобины мостовой, и он повернул
ближе к избам, где была тропка посуше. Но сюда выбрасывали из изб и со
дворов золу, битые горшки, сношенное тряпье, дырявые лапти, дохлых кошек и
собак. Споткнувшись о рассохшееся деревянное ведро, Птуха раздраженно
запыхтел:
- Город! На две трубы меньше Москвы! С улицы на улицу, от плетня к
плетню, от колодца к колодцу по Ново-Китежу пронеслась уже весть, что
стрельцы поймали в тайге и привели в город мирских людей. Посмотреть на
этакое диво кинулся весь город. По глубокой грязи улиц бежали мужики,
обернув вокруг пояса полы зипунов и кафтанов, спешили бабы, высоко подняв
подолы, мчались мальчишки; разбрызгивая фонтаны грязи, скакали верховые,
волоклись телеги. И все разом остановились, увидев мирских, потом окружили
их живым кольцом. Долго молча и робко разглядывали, и не скоро послышались
первые голоса:
- Глянь, бороды бриты! Образ богомерзкий!
- Неверы!.. Антихристы!
- Скрадом к нам пробрались. Доглядчики!
- Обожди, спасены души! А как же они через Прорву прошли? И болотный
засос их за ноги не схватил?
- Мирские все могут! Им нечистик помогает. И снова замолчали, разглядывая
пленников кто испуганно, кто с отвращением, а кто просто с любопытством.
Глядели и пленники на стоявших кругом людей. Истые русские мужики
суровой, трудной жизни. Правда, все чуть скуластые, с чуть раскосыми
глазами; волосы у большинства черные, блестящие и жесткие. А мало ли в
русской крови всяких других кровей бродит и пенится? Одеты все бедно:
толстое домотканое сукно, самодельная пестрядь, крашеная посконь, холсты,
дерюга, пеньковое рядно. У нас из этого половики, конские попоны и мешки
делают, а здесь шьют кафтаны, зипуны, портки, рубахи, сарафаны. Покрой
одежды старинный, как на исторических картинах, все длиннополое,
длиннорукавное.
Долгое напряженное молчание прервал веселый смех Птухи. Стоявшая в первых
рядах молодица, судорожно перебирая красные глиняные бусы, с испугом
смотрела на бритое лицо мичмана.
- Ишь как на меня глаза пучит! - усмехнулся Птуха я повел на молодицу
ласковым черным глазом. - Может, во сне меня видела, красавица?
- Ой, срамной какой! Лицо как коленка голое! - попятилась молодка. -
Свинья необрядная!
- Зачем ты его так, девка? - примирительно сказали и толпе. - Мирской аль
ново-китежский, родня мы.
- Знамо так! - дружно поддержали в толпе. - Василия Мирского, упокой
господи его душеньку, помните? Говорил же он, что и в миру наши земляки,
русичи, живут.
- Не земляки, а чужаки! Поганцы, чертово отродье, змеи шипящие!
. Это выкрикнул звонким горловым голосом высокий рыжебородый человек в
нарядном кафтане до пят, не из сермяги или дерюги, а из добротного сукна
ядовито-желтого цвета. Лицо его сплошь, кроме носа и узкой полоски лба,
заросло густыми рыжими волосами. В тусклых оловянных его глазах затаилось
зверино-злобное и рабски подлое. Нехорошее лицо, опасное!
- Прелестный голос! - поглядел Птуха на рыжебородого, - Удивлялось,
почему он в одесской опере не поет. А рыжебородый завопил кликушно:
- Антихристы!.. Сыны дьявола! У них на голове рога сатаны!
- Патрикей скажет, только слушай! - насмешливо протянули в толпе. - Где
они, рога-то?
- Под шапкой у них рога! - резко крикнул рыжебородый. - Сбей шапку,
пощупай!
- Тю! Зачем сбивать? - Птуха снял мичманку и наклонил голову. - Щупайте,
граждане! Какие же мы черти? И нас, как и вас, мама родила.
Ближний парень протянул руку, с опаской пощупал и крикнул радостно:
- Гладкая, как и у нас! Ей-бо, гладкая! Нет рогов!
Рыжебородый оттолкнул зло парня и пошел на мирских. Он остановился против
Сережи и взвизгнул:
- А где третий глаз во лбу? Открой третий глаз, .псёнок! У-у!.. Палачу бы
под топор тебя! Чтоб и семени вашего не осталось!
Рыжебородый тянулся руками к Сереже. Казалось, он сейчас бросится душить
мальчика. Сережа не отступил, не попятился, а ударил сильно по тянувшимся к
нему рукам и крикнул:
- Ты, рыжий, не очень!..
Рыжебородый сунулся было ближе к Сереже
...Закладка в соц.сетях
