Жанр: Научная фантастика
Сказание о граде Ново-Китежже
...а окромя заедок, шелка, бархаты, атласы, ситцы
мирские. Новокитежане о шелках да бархатах только в песнях старинных, из
мира принесенных слышали. Всякому захотелось изюмцу сладенького мирского
попробовать и пряников, как снег белых, пожевать. А у девок и баб-дур глаза
разгорелись на мирские ситцы цветастые, на ленты в косы, на бисер цветной и
бусы стеклянные. Наволокла посад-чина в Детинец белого железа, а им вместо
мирских товаров шиш под нос! Ситцы, бархаты да ленты посадские только на
верховниках увидели, а им и пощупать не дали...
- Погодите-ка, Савва, - остановил попа капитан. - Если появились мирские
товары, значит, приходили сюда из мира люди? А кто приходил? Видели этих
мирских новокитежане?
- Не видели и не увидят! - отрубил поп. - Кто приходит, какой дорожкой
шли, тайна сия велика есть. Об этом спрашивать и говорить запрещено. Скажи
слово - палач Суровец язык в Пытошной вырвет!
- Так и молчат два года с лишним? - в недоумении развел руки мичман.
- И еще триста лет молчать будут! - с угрозой ответил поп. - Народ так
согнули - тише воды, ниже травы стал.
- Пытался Вася тех, из мира приходящих, перехватить, - сказал Истома. -
Округ Детинца дозоры густо ставил, муравей не проползет, а никого не
перехватили. Будто они по воздуху перелетели или под землей в Детинец шли.
Из Детинца тоже никуда никаких засылок не было.
- А вы не перебивайте меня, не то говорить перестану, - обиженно
поморщился Савва. - Понял народ, что дыра в мир открылась не про его честь,
что обманули его, и поднялся на дыбки, заворчал, а потом и взревел! Василий
Мирской, окаянная душа, подбил посадчину на непокорство. Созвали посадские
старосты самозванное вече, без старицы, посадника и Верхней Думы, и
установили:
не копать белое железо и в Детинец не носить. А слово вече - слово божье.
Поп опрокинул налитую кружку, но попал не в рот, а на бороду. Он был уже
пьян. Отжимая бороду, он завопил слезливо:
- О владыки детинские, пиявицы мирские! О мучители всенародные! Ждет вас
огнь адский, стон и скрежет зубовный!
- Не вопи, старый таратор! - гневно сказал Истома. - Знаем тебя! И богу
молишься, и черту не грубишь! Сказывай далее поведание.
- Сказываю, внучек, сказываю, - сник поп. - Почуяли детинские верховники,
каким ветром от народа потянуло, и начали опору себе искать, стрельцов
набирать. Сотню с лишним набрали, и таких ухорезов да сорвиголов, что мать
родную не пожалеют ради сытых кормов, "арки пенника да нарядного кафтана из
мирского сукна. Поселили их в Детинце, огненным боем, пищалями и пистолями
вооружили. Еще при старице Голендухе нашли у нас серу, селитру и порох стали
делать. А посадским пороховое зелье издавна запрещено было делать, да и не
умеют они. А почему, спрашивается, Детинец в драку полез? - подняв палец, с
пьяной серьезностью спросил Савва. - А вот, слышь, почему! Прежде много ли
детинским нужно было? Щи с говядиной, пирог с грибами, жбан квасу да холст
на рубаху. Ну, для чести еще соболь на шапку или лису на шубу. И это давали
без принуждения. А как мирские товары появились, у детинских жадность в
сердце разгорелась. Давай бархат, давай диковины мирские, чтобы посадские
люди завидовали. Ежели верховник не в бархате, ему, мол, и чести нет. Друг
перед другом, а более перед посадской голью нарядами мирскими хвастают,
нарошно дегтем бархат мажут. Гляди, мол, какой я богатый, а ты и сермягу
свою бережешь.
- Как началась торговля с миром, так и опустилась на народ тонкая сеть,
невидимая, - сказал печально Истома. - Опутали народ! Пытался брат мой
названый Вася порвать эту цепь, да!.. - замолчал Истома на полуслове и
махнул безнадежно рукой.
- Говорил уж я, что прежде новокитежане, как пеньки, все ровные были, -
продолжал поп, - а теперь детинских гордыня обуяла. И всего-то их,
верховников детинских, семей десять, от силы пятнадцать. И все старая чадь,
из родов разинских есаулов да сотников. Они сразу в древние еще века, в
отделе жить стали, но все же над народом не возвышались, ровней с посадскими
себя считали. А теперь у них богачество! Теперь такой порядок пошел: что
старица, посадник да Верхняя Дума приговорили, то стрелецкая сабля да пищаль
исполнить заставят!
Птуха запыхтел, надувая щеки:
- Вы разинские внуки? Или что?
- Терпеть надо, - вздохнул поп. - Кого господь возлюбит, тому горести и
невзгоды посылает.
- Вас, новокитежан, господь бог ну прямо обожает. Все шишки на вас
валятся.
Савва обиделся и, срывая злость на внуке, крикнул:
- Чадик зажги! Во тьме и кружку мимо рта пронесешь!
3
Истома зажег чадик, плошку с топленым салом. Штопор жирного дыма
потянулся к потолку. Крошечное пламя освещало только стол и лица сидевших за
ним людей. А дальше стояла тьма, где шуршали тараканы и пищали мыши.
- Ты, батя, брось! - зло сказал попу Птуха. - Вокруг да около крутишь.
Давай ближе к ветру! Про белое железо говори!
- Тебя еще не хватало! - прихлопнул поп ладонью таракана, панически
мчавшегося через стол. - А что белое железо? О нем сказ короткий. Истинно
дьявол, а не лесомыки нашли его в Ободранном Ложке. Это еще когда было! При
старице Пестимее, до прихода к нам бурятцев. То никому не нужно оно было, а
то вдруг давай, давай! Вам оно нужно, мирским. А на кой ляд, спрашивается?
Бывало, из него свистульки ребятам отливали или бусы девкам... Ой, попаду я
из-за вас на плаху! - всплеснул поп руками. - Запрещается ведь о белом
железе рассказывать.
- Это не золото ли? - спросил осторожно Виктор.
- Какое тебе золото! - отмахнулся поп. - Золота в Ново-Китеже почти и
нет. Было маленько, что предки наши из мира принесли. Да износили его. О
золоте у нас только в сказках говорят. Однако белое железо, как и золото,
ржа не берет.
Серые глаза капитана стали вдруг особенно внимательными.
- Ржавчина не берет? Так, так... А вид у него какой?
- Название - белое железо и видом беловатенькое. Тяжелое! На много
тяжельше черного железа.
Ратных опустил заблестевшие глаза и спросил спокойно:
- Нельзя ли посмотреть на ваше белое железо?
- Чего захотел! - Поп даже отшатнулся. - Во всем городе крупинки не
найдешь!..
Он почесал в грязной бороде, потер ладонью мясистую лысину и продолжал
раздраженно:
- Кончать поведание буду, спать время. На чем я остановку сделал?..
Вспомнил! Вот он, белый камень, - поднял Савва со стола белую гальку. - И
хотел бы про него забыть, да разве забудешь! В те поры, как отказались
посадские белое железо копать, верховники придумали новую погонялку, на соль
лапу наложили, приказали соль посадским не продавать, а всю ее в Детинец
везти, под охраной стрелецкой. Чуешь? А дорогу за соляным обозом вениками
подметают, чтобы ни порошинки соли людям не попало. И объявлено было, что
соль только в обмен на белое железо будут давать.
- Погибает народ без соли, - печально сказал Истома. - Десна у людей
гниют, смрад изо рта идет, зубы, как скорлупки ореховые, люди выплевывают. -
И, помолчав, добавил: - Тогда и поднял Вася посады па . бунт.
- Поднял твой Вася да и уронил! - хихикнул поп. - Он только еще
замахивался, а Детинец ударил со всего плеча! Васька Мирской и другие
бунтарские главари сидели ночью в кузнице, мозговали, как утром идти на
Детинец, соль и волю добывать, а зеленые кафтаны той ночью налетели на
посады. Кровь полилась по улицам святого нашего града. Ручьями полилась.
Истома вытащил из шкафчика книгу "Поведания", положил ее на стол поближе
к чадику, нашел нужную страницу и начал читать:
- "Верхние люди со старицей и посадником в Детинце заперше сидели, а
стрельцы, вся сотня, сели на конь. И бысть в городе сеча злая, избиваша
стрельцы посадских, даже старцев и сущих младенцев не щадя. Зане не смей
бунты кипятить противу ее боголюбия старицы, владыки посадника и лучших
верхних людей".
Истома закрыл книгу и увидел испуганные глаза Сережи. Капитан сидел
понурясь, глядя в пол. Виктор побледнел так, что побелели даже губы. Птуха
вздыхал тяжело и трудно, словно задыхался.
- А что с Василием? Убили его стрельцы? - поднял голову Ратных.
- Стрельцы порубили саблями в кузнице всех бунтовских атаманов, а Василия
в полон взяли, хотели пытать его, - ответил Истома. - Посадили в Пытошную
башню, а пытать не доспели. Друзей у него много было. Ночью они к башне
подкоп сделали, освободили Васю. Бежал он из города, а до мира не дошел.
Зима была, а через Прорву и зимой ходу нет. - Истома помолчал. Он сидел,
крепко прижав к себе Сережу и глядя куда-то в тьму избы. - Брели наши
лесомыки по тайге, собаки их остановились над сугробом. Лаяли нехорошо.
Разрыли лесомыки сугроб, под ним Вася лежал. Загнал его Ново-Китеж в снежную
могилу.
- И поделом! Речено бо в пророцех: "Подъявший меч, от меча и погибнет!" -
торжественно сказал поп. - А после ночного побоища мертвых с камнями за
пазухой в Светлояр валили, в ершову слободу раков ловить. И доселе, как
северяк подует, волну великую разведет, так батюшка Светлояр, гневясь,
починает на берег кости людские кидать.
Сережа испуганно посмотрел на темное окно и прижался к Истоме. Но,
застыдившись, отодвинулся немного.
- Не токмо людям языки рвали, и Благовестнику тоже Нимфодора приказала
язык вырвать. Зачем народ на бунт звал? Никто толком не знал, сколь веков
назад его отлили, такой он древний, а старица велела его на деньги перелить.
Старые-то деньги, из мира привезенные, поистерлись и поистерялись. Было у
нас вече, да оплыло! Окняжили верхние люди Ново-Китеж. Вот и разделился
Ново-Китеж на сидней и дырников. Сидней не так много, а дырников полны
посады. Сидням в Ново-Китеже любо, а дырники мечтание имеют через дыру в
мир, на Русь, обратно уйти от беспощадного тягла. Одначе дырникам даже и
кричать об этом не позволяют, враз слова обратно в глотку вобьют!
- Видали мы в городе парней с рожами сытыми, в хороших кафтанах. Они на
дырников в драку лезли, - сказал капитан.
- Холуи детинские! - крикнул Истома с неожиданной ненавистью в
васильковых глазах. - Дворня посадника и стар'ицы, а еще братовья да родня
стрельцов. Всегда сыты, пьяны, на плечах добрые кафтаны!
А поп, бесстыдный, наглый, вдруг захохотал зычно:
- Богато в Детинце живут! Из мира волокут им для тела всякое роскошество,
для пуза сладкоядение, для очей отраду! Девки и бабы детинские нарядятся в
мирское да и любуются в глядельца стеклянные*. Нимфодоре зонт, вишь,
понадобился и махалка для прохлады, а посаднику труба дальнозоркая да черные
блескучие дьяволовы копыта на ноги. Чего в Детинце нет? Все есть! Эх, и
живут!
* Зеркала (устар.).
- А на посадском народе теперь облога белым железом лежит, - горько
сказал Истома. - И в городе, и в деревнях на все облога: и на курицу, и на
собаку, и на кошку. Зимой прорубь в озере сделаешь, воду брать, и за ту
щепотку белого железа в Детинец неси. А еще огульные работы придумали.
Выгонят стрельцы весь посад или всю деревню, всех без разбора, огулом и
ведут в Ободранный Ложок. Сказано же: огульная работа! А старица говорит -
богова работа. Не пойдешь - стрельцы семь шкур спустят, а на Ободранном
Ложке с тебя восьмую шкуру сдерут! Из последних сил выбьют! Горше адовой
муки тот Ободранный Ложок. Сколько там душ загубили! Возами мертвецов возят
в тайгу, на древнее кладбище, а теперь там такое кладбище - глазом не
окинешь. На городских кладбищах запрещено тяглецов умерших хоронить, чтобы
бабьего воя не было.
- Не гневи, Истома, господа вседержителя роптанием своим. Благостно
живем, по преданиям дедов и прадедов наших! - умильно возвел поп глаза к
потолку. - И вот вам весь сказ: про белое железо и про заворуя Ваську
Мирского. Не бывать бунтам противу Детинца!
- Пес ты старый, глухой, слепой и бесчухий! - вскричал Истома. - Не
загадывай, поп! Таскал волк, потащут и волка. Узришь ты бунт! На щепки
Детинец разнесут!
Но упившийся поп уже спал, положив голову на стол.
- В жизни не слыхал такого популярного доклада, - мрачно ухмыльнулся
мичман, глядя на попа. - Бурные аплодисменты! Все встают.
Истома бесцеремонно сдернул "докладчика" с лавки и, подсаживая в зад,
затолкал его на полати. Увидев, что и Сережа спит, полулежа на лавке, он
осторожно поднял ноги мальчика на лавку, сунул ему под голову засаленную
подушку и накрыл своим кафтаном.
Где деготь был, там след останется. Пословица
Косаговский, нагнувшись к чадику, с растерянной какой-то улыбкой глядел
на листочек, только что вытащенный им из кармана кителя.
- Что это у вас? - спросил капитан.
- Календарный листок. Дома сорвал и в карман положил. На листке
кроссворд, думал в Балашихе буду решать.
Ратных наклонился, через плечо летчика взглянул на листок и покачал
головой.
- Всего суток пять, как мы с Забайкальской выехали на рассвете, а событий
и приключений на целый роман.
Виктор перевернул листок, и капитан прочитал на обороте:
- "Как хранить зимние вещи" и "Как делать рисовый пудинг".
- Как раз то самое, что нам нужно! - мрачно сострил Птуха.
- Погодите, Федор Тарасович. Тут есть еще "Исследование галактики".
Капитан обернулся - его тронули сзади за локоть. Это был Истома, куда-то
уходивший. Странный взгляд юноши, тревожный и торжествующий, удивил
капитана.
- Вы что-то хотите сказать нам, Истома?
- Есть у меня белое железо, - шепнул юноша, взглянув опасливо на полати,
где храпел поп. - У соборного протопопа чуток достал. Пробую вапу* из него
сделать. В боковушке своей от деда прячу. Вот!
* Вапа (устар.) - краска.
Истома положил на стол кожаную затяжную кису. Растянув ее, высыпал на
ладонь капитана сероватую металлическую крупу.
- На махорку-полукрупку похожа, - удивился мичман.
Металл не блестел, словно пыльный, не производил впечатления. Крупные
зерна были круглые, скатанные. Капитан взял зернышко, покатал в пальцах,
прикусил зубом.
- Я так и думал! - сказал он и часто задышал. - Давайте, Виктор
Дмитриевич, Сергунькин нож и кислоту. Он словно в воду глядел, пригодилась
его кислота.
Сережиным ножом зачистили большое зерно и стряхнули на него со стеклянной
палочки каплю кислоты. Металл не изменился.
- Так и есть, язви его! Платина! - сказал торжествующе капитан.
Слово упало в тишину тяжело, как тяжел был и сам металл. Мичман
осторожно, почтительно взял с ладони капитана самородок и понюхал его, будто
у благородного металла должен быть свой, особый запах.
- Платина! - с уважением повторил он. - Это же кошмар!
- Крупные самородки старатели зовут шарашками, а крупу помельче -
блошками, - передвигал капитан по ладони зерна платины. - И я голову даю на
отсечение, что это та самая платина, о которой я вам рассказывал, Виктор
Дмитриевич. Та, что братчики через границу несут. Такая же обработанная,
скатанная, аллювиальная.
В окно вдруг постучали, и невнятный голос крикнул что-то с улицы. На
дворе залаял Женька.
- Кто это? - насторожился капитан.
- Обхожие стрельцы приказ дают гасить печи и огни, от пожару. - Истома
задул чадик. - Да и поздно уже. Скоро первые кочета запоют.
- Выйдем во двор. Поговорить надо, - сказал Ратных.
На дворе навстречу им обрадованно бросился Женька. Над Ново-Китежем
висела зеленая луна. Скупо тлели в городских избах лучины и чадики и гасли
один за другим. Только в Детинце не гасли окна. Немую тишину всколыхнул
вдруг жалобный, отчаянный крик. Грабят кого-нибудь или убивают? Но никто не
откликнулся на призыв о помощи, не щелкнула ни одна щеколда. Только стрельцы
на стенах Детинца начали протяжную перекличку, возглашая славу русским
городам.
- Сла-авен!.. - кричал невидимый в ночи стрелец, постукивая древком
бердыша в бревенчатый настил стены. - Славен город Вязьма!
Крик замер где-то далеко в тайге. И тотчас закричали другие голоса:
- Славен город Тула!.. Славен город Рязань!..
- Триста лет в памяти названия городов хранят, - тихо сказал Ратных
- Да, триста лет, - так же тихо откликнулся Косаговский. - Изучаем
галактику, на подводных лодках плаваем, на самолетах летаем, Сережка на Марс
собирается лететь, а здесь жизнь остановилась на древнем веке. Здесь часы
истории пошли назад, вернулось далекое прошлое и стало настоящим. А
выберемся ли мы отсюда, из этой могилы?
- Верно говоришь, брат. Могила, - тоже тихо, печально заговорил Истома. -
Запсовели, заматерели мы здесь в преданьях древних да уставах старинных.
Тайга стеной нас обступила, стережет нас Прорва смрадная, отпевают нас
волчьи песни, и леший через плетень смотрит. Истинно могила!
Капитан спокойно почесывал за ушами замершего от счастья Женьки. Вдруг он
резко оттолкнул собаку.
- Побольше бодрости и уверенности, Виктор Дмитриевич, поменьше
безнадежности! - недовольно и строго сказал Ратных. - Платина мне глаза
открыла. Платина та самая, приметная. Значит, мы в Советском Союзе. Это
главное! Значит, под ногами у нас наша, советская земля, и власть наша, и
народ наш. Должны мы его вывести из этого векового плена. А с народом и мы
выйдем
- Я и говорю! - весело согласился Птуха
- Ниточка есть, должен быть и узелок! Платину здесь начали добывать и
выносить в мир, по моим подсчетам, в конце тридцать восьмого, а вернее, в
начале тридцать девятого года. Два года этим занимаются. А мы наблюдаем
случаи переноса платины через границу тоже два года. Вот и связаны два
конца, и получился узелок! Это еще не все. Мичман, у вас, кажется, спичких
остались?
Капитан вытащил из кармана гимнастерки окурок и поднес его к зажженной
спичке. Все увидели золотое клеймо "Бр. Лапины. Харбин".
- Откуда это у вас? - заволновался Косаговский.
- В алтаре древней таежной церкви нашел. Близ нее стрельцы меня схватили.
Как видите, следочек не обрывается, а дальше идет. В Харбин след идет! А кто
из Харбина сюда ходит? Платину мы на убитых братчиках находили. Люди майора
Иосси сюда приходят, вот кто.
- Тю! Это, значит, мы здесь на взрывчатке будем сидеть! - сказал с
беспокойством мичман. - Узнают братчики, что мы здесь, и вдребезги нас'
- Опасность большая, - серьезно ответил капитан. II вдруг глаза его
блеснули под луной. - А разве мы здесь одни? С нами Будимир Повала, Алекса
Кудреванко, Пуд Волкорез, весь народ посадский! И прямой опасности пока что
нет, потому что и братчиков сейчас нет в Ново-Китеже.
- Братчиков нет в городе! - уверенно сказал Косаговский. - Помните,
Степан Васильевич, после нашего допроса в Детинце Нимфодора сказала
посаднику, что, мол, не они будут решать, как с нами поступить. Кто-то
другой это будет решать. Вы понимаете, конечно, о чем я говорю.
- Очень хорошо понимаю! Есть в Ново-Китеже кто-то, кому послушно
подчиняются и самодержавная старица, и посадник, и вся Верхняя Дума. А
разгадка всему этому там! - показал капитан на Детинец, на негаснущие окна
терема. - И тайна Прорвы там. Есть у старицы карта прорвенских троп.
Словно услышав капитана, терем откликнулся негромким, тягучим хоровым
пением. Печальный напев плыл в воздухе, как ладан.
- Нимфодора с монашками молится, вечерню поют, - тихо, со страхом
проговорил Истома.
- Вам нравится эта страна, сэр?
- Вовсе не нравится, - послышался ответ.
Чарлз Диккенс, "Жизнь и приключения Мартина Чезлвита"
Сережа почувствовал, что задыхается, и проснулся. Лавки были пусты:
старшие уже встали и ушли из избы.
В жерле печи полыхал жаркий огонь. Вошел Истома, с грохотом бросил на пол
охапку дров, постучал ухватом по полатям:
- Слезай, дед, печь буду топить. Угоришь!
- Ничего. Я привычный. - Савва свесил с полатей голову и сердито
посмотрел на Сережу. - Ты, псёнок, угоришь, а меня угар не имет. Горести
дымные не терпев, тепла не видати.
Поп сменил Истому у печи и начал кухарить, двигая в пламя горшки. Печь
разгоралась, дым хлынул в избу, потянулся к открытой двери и к волоковому
окну*, прорезанному почти под потолком. Но тяга была плохая. Поп, освещенный
ярким пламенем из печи, стоял невозмутимо, опершись на ухват, а теплый
пахучий дым клубился вокруг него, как волнующееся море, поднимаясь до плеч.
А затем захлестнул и его голову.
* Волоковое окно - отверстие для дыма в курной избе.
Сережа мучительно закашлялся и стремительно выбежал из избы.
Капитан, Виктор и мичман сидели на завалинке и тихо о чем-то беседовали.
Виктор указал Сереже на висевший около крыльца смешной глиняный
умывальник-чайничек, носик с одной стороны и носик, с другой. Рядом стояла
кадка с водой;
в ней плавали две лучинки крестом: чтобы черт в кадку не влез.
- Умывайся скорее. Ждем тебя завтракать.
На земле у их ног на разостланной дерюжинке лежали толстые ломти хлеба и
стоял глечик с молоком. Топка по-черному заставила их завтракать во дворе.
С умыванием получились сплошные неприятности. Умывальник-чайник оказался
с норовом, лил воду нехотя. Сережа подставил под носик голову, наклонил
умывальник. Вода потекла по шее и по ложбинке на спину. Сережа вздрогнул и
рассердился. Как будущий исследователь Марса, он, конечно, должен
закаляться, но он терпеть не может, когда холодная вода льется по спине.
Спина сразу покрылась гусиной кожей. А мыло, разве это мыло? Грязная,
вонючая смесь топленого бараньего сала с золой и щелоком. От такого мыла
нестерпимо защипало все ссадины и царапины на лице и на руках. И полотенце,
как наждачная бумага, толстое, жесткое, царапает кожу.
Позавтракали быстро.
На крыльцо вышел Истома, и капитан обратился к нему:
- В какой стороне Кузнецкий посад? Найдем мы туда дорогу?
- На берегу Светлояра церкву с зеленой маковкой видишь? Это и есть
Кузнецкий посад. Там сейчас, чай, одни бабы. Кузнецов на огульные работы
выгнали, в Ободранный Ложок.
- И посадского старосту Будимира Повалу тоже?
- Старосту на работы не гоняют. Капитан встал с завалинки, подтянул
сапоги и сказал Птухе:
- Пошли, мичман.
- Есть! Берем пеленг на церковь с зеленой маковкой! - понимающе ответил
Птуха и подмигнул Сереже.
Они с капитаном вышли за ворота и с места взяли быстрый, крупный шаг.
- Зачем капитану кузнецы понадобились? - спросил Сережа брата.
- Подковать кое-кого надо, - улыбнулся загадочно Виктор, поглядел на
брата пристально, с нежностью и вдруг горячо прижал к себе.
А Истома положил на плечо мальчика легкую руку:
- Нравится тебе, отроче, наш град богоспасаемый?
- Вообще-то меня Сережей зовут, а не Отрочем. А город ваш мне не
нравится. У нас лучше.
Глаза Истомы стали печальными, но он ничего не ответил. Они с Виктором
ушли в боковушку, где Истома жил и писал иконы. Сережа остался один.
Тоскливо стало на душе. Сел на большой приворотный камень. Сидел
понурившись, в глазах под пушистыми ресницами были тоска и недоумение.
Казалось бы, радоваться надо - он стал героем настоящего приключенческого
романа. Словно уэллсовской машиной времени перенесен он в древние времена. А
радости все же нет. Неприятно, неуютно в этих древних временах! В
исторических романах древние времена нарядные, яркие, веселые: терема,
разукрашенные, как игрушки, цветные бархатные кафтаны, шелковые девичьи
сарафаны, звон сабель, блеск лат и щитов, все такие храбрые, великодушные,
добрые. А здесь грязные лапти, рваные дерюги и сермяги, грязь, вонь, злые
лица, злые голоса, и все какие-то робкие покорные, даже противно! Еще
спрашивают, нравится ли ему этот город. А какой же это город? Магазинов нет,
кино нет, не видно ни одной антенны, значит, и радио нет. Ни трамваев, ни
автобусов, тащись по колени в грязи. А мороженое они небось никогда в жизни
не ели. Электричества в избе нет, только чадик. Света мало, а в носу черно
от копоти. И полно тараканов, огромных, как сливы, нахальных. Хлеб кислый,
колючий, мыло вонючее, падалью пахнет. А если начистоту говорить, жутко
здесь. Поп Савва все время шипит, псёнком называет, на базаре палач кнутом
людей бьет и виселица, а на ней удавленник висит. А вчера, когда шли из
Детинца в попову избу, Женьку чуть было собаками не затравили. Какие-то
мужики, пьяные, мордастые и горластые, вдруг начали созывать собак и
натравливать их на Женьку: "Пестряй!.. Терзай!.. Тявкуша!.. Пылай!.. Бери
мирского пса!.. Ату его!.. Взы!.." Из всех подворотен и калиток вымчали
дворовые псы и оравой кинулись на Женьку. А он, .добрый, доверчивый,
проделал хвостом приветственную сигнализацию и заулыбался, перекосив нос. Но
от здешних собак благородства и рыцарства не жди. Всей оравой налетели на
одного. Женька, храбрый до отчаянности, до глупости, не побежал, не
зажмурился от страха,
а сам кинулся навстречу врагам. Его тотчас сбили, начали рвать за бока,
за ноги, за уши. Он все же отбился, поднялся потрепанный, искусанный и
беззвучно оскалил белозубую пасть, ожидая нового нападения. И быть бы Женьке
загрызенным, если бы дядя Федя и бородатый кузнец камнями и палками не
разогнали трусливых псов.
Храбрый, верный пес растянулся у ног Сережи. Лежа на боку, вытянул в одну
сторону все четыре лапы, а лапы дергаются судорожно, ходят мускулы под
кожей, веки часто-часто дрожат. И тоненько тявкает во сне. Видно, и во сне
сражается с подлыми ново-китежскими собаками.
Нет, плохо жить в древних веках! Взял бы и убежал
...Закладка в соц.сетях
