Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 3. Экстр
...ее дух не вышел
наружу и не
заблудился во тьме, чтобы никогда, быть может, не вернуться обратно. Чувствуя
пальцами ее жгучее
дыхание, он склонился над ней и поцеловал ее разгоряченный лоб.
- Ш-ш, ми алашария ля, шанти, шанти, - прошептал он. - Усни, моя женщина,
усни.
Но она так и не уснула - вернее, не погрузилась в прохладный, глубокий,
целительный сон без
сновидений, единственный подлинный сон, доступный человеку, как думают алалои (и
цефики). Ее
мучили яркие, бросающие в дрожь и пот видения. Ближе к утру она проснулась,
крича и цепляясь за
Данло, а потом припала к его груди и разрыдалась. Немного придя в себя, она
дрожащим голосом
рассказала ему свой сон, в котором дралась на ножах с каким-то безглазым
мужчиной.
Она сказала, что убила его. Под небом, где горели три луны, полные и
красные, как капли крови,
она вонзила в безглазого свой нож и вырезала сердце у него из груди.
- Это было так реально, - сказала она. Они сидели на шкурах, и Данло держал
ее за руки, а она со
слезами на глазах говорила: - Никогда еще у меня не было такого реального сна.
Данло, выслушав ее рассказ, обратил особое внимание на три зловещие луны,
под которыми
Тамара, охваченная ужасом и ликованием, вела свой смертельный бой. По их
конфигурации - Тамара
сказала, что они стояли на небе низко, образуя равнобедренный треугольник, - он
определил, что ей
приснились знаменитые красные луны Кваллара. И это было странно, поскольку
Тамара сказала, что
никогда не видела фотографий этой мрачной планеты и не знала, что у Кваллара
вообще есть луны.
- Все это было как будто не во сне, а наяву, - говорила она. - Когда я...
убила этого человека, я
взглянула на луны и почувствовала силу их притяжения. И кровь на ноже
почувствовала, такую
влажную, теплую - ужас, ужас. Как будто я бодрствовала во сне и переживала этот
жуткий бой миг за
мигом и не могла проснуться, потому что и не спала вовсе. Я переживала это раз
за разом. Не знаю, как
такое возможно, но это было так реально - слишком реально, чтобы не быть
реальностью, вот что меня
пугает. Я до сих пор ощущаю в ладонях его сердце, скользкое, окровавленное. И
живое - оно еще
билось, когда я взяла его в руки. Я не могу этого забыть, Данло, я никогда не
забуду.
Она не отрываясь смотрела Данло в глаза и сжимала его руки в своих, как
будто хотела убедиться,
что в самом деле проснулась и он столь же реален, как твердые паркетины, на
которых они сидели.
- Ты знаешь что-нибудь о шестнадцатом состоянии мнемоники? - спросил ее
Данло.
- Не помню точно.
- Мнемоники называют его возвращением-сном. В нем, как и в шестьдесят
первом, человек
переживает заново какой-то момент своей памяти, но не наяву, а во сне. Возможно,
ты просто перешла
из одного режима возвращения в другой.
- Но если это только сон, значит, то, что мне снилось, нереально.
Тамара заглядывала ему в глаза с надеждой потерпевшего кораблекрушение,
который ищет в небе
знакомую звезду. Страх, переполнявший ее, передавался и Данло.
- Иногда сны бывают реальными, - тихо заметил он. - Иногда нам снится то,
что мы помним. В
состоянии возвращения-сна эти воспоминания так реальны, что нам кажется, будто
мы переживаем их
снова. В каком-то смысле так оно и есть. Время тут ни при чем. Времени вообще
нет. То, что было в
реальности, реально сейчас и всегда будет реальным.
Тамара поразмыслила над этим и сказала:
- Но я никогда не была на Квалларе. И никогда никого не убивала - я знаю.
Как может быть то,
что я видела, не просто сном? Как это может быть реальной памятью?
- Не знаю.
- О, Данло! Если это память, то чья? Уж точно не моя - скажи, что не моя,
ну пожалуйста!
Но Данло не мог этого сказать, потому что это было бы неправдой. При этом
он не до конца
понимал, откуда могла взяться у Тамары подобная память. Его сердце отсчитало сто
ударов, а он все
сидел, держа Тамару за руку и гладя ее по голове. Снаружи слышался неумолкающий
шум прибоя, и
Данло в тысячный раз подумал: она - не она. Уже много дней он твердил эти слова
про себя, словно
мантру. Она не она, она не она - это вздымалось и опадало у него в уме, как
прибой. Он знал, что в этих
трех словах заключена какая-то глубокая правда.
Он понял это в тот же момент, когда эта фраза впервые пришла ему в голову.
Но только теперь,
глядя на плачущую, потрясенную страшным сном Тамару, он понял, что эту правду
следует понимать
буквально, что это не метафора и даже не метафизическая формула, относящаяся к
понятию личности.
Она - не Тамара. Эта мысль пронизала его как молния, и сознание того, что
он знал это с самого
начала, сделало боль еще острее. Его глаза это знали, и его руки, и ритмы его
сердца. Данло потрогал ее
волосы, ее смоченное слезами лицо. Это тело принадлежало не Тамаре, и память
тоже, и душа. Но если
так, то кто же она? Откуда она пришла? Что за душа у этой странной женщины,
которая сидит,
вцепившись в его руку, и ищет в нем разгадки тайны своей жизни?
Она та, кто она есть, подумал Данло. Но она не человек - не совсем человек.
Да, она была нечто меньшее, чем человек, а может быть, и нечто большее. Как
ни поразительно и
ненавистно было для Данло это заключение, логика вела его к нему столь же
уверенно, как кровавый
след на снегу ведет охотника к раненому зверю. Данло от природы обладал
логическим мышлением и
любил логику, хотя и не выносил, когда другие использовали это опасное оружие в
неблаговидных
целях.
"Бритва нужна для того, чтобы бриться, - говорил ему фраваши, его учитель.
- Чтобы исследовать
аромат огнецвета, лучше воспользоваться носом".
Логика - самое острое из орудий разума, но ей следует препарировать только
то, правдивость чего
подтверждают чувство и интуиция. Что, в сущности, мог подтвердить Данло? Что
Тамара - не та
женщина, которую он любил в Невернесе.
Следовательно, она другая. Но что она такое? Вряд ли она могла быть слельмимом.
Если бы
какой-то воин-поэт с помощью искусственных вирусов заменил клетки ее мозга
своими нейросхемами,
ее память и самоощущение были бы совсем не такими, как у реальной Тамары. Если
бы ее мозг
действительно исковеркали таким образом, она бы обязательно выдала это
роботическим поведением,
которое является отличительным признаком этого гнусного превращения человека в
компьютер.
Вариант со слель-клоном Данло тоже счел невозможным. Если бы кто-то похитил
ее ДНК и
вырастил из этой священной субстанции клон, похожий на реальную Тамару, ее, как
все слель-клоны,
наверняка запрограммировали бы для какой-нибудь нехорошей цели. Данло же за все
время,
проведенное с ней, не ощутил даже намека на подобное программирование. Кроме
того, слель-клон,
созданный из ДНК Тамары, имел бы точно такие же клетки, как она. Между тем они
были другими -
клетки Данло при каждом проникновении ощущали легкую, но жизненно важную разницу
между этой
женщиной и реальной Тамарой, и Данло верил в их интуицию. Для рационально
мыслящего Данло
признание этого факта было недюжинной смелостью, но в его жизни как раз настало
время, когда в нем
проросло чувство правды - чудесное свойство, заложенное в каждом человеке
подобно желудю, из
которого способно вырасти дерево ши.
Да, ее слеллировали, но не из материи, понял Данло, - не из ДНК. Ее
слеллировали из моего
сознания. Возможно, что за те сорок дней, которые прошли до начала его
испытаний, Твердь создала
женщину, похожую на Тамару.
Для богини, безусловно, не составило труда впечатать в мозг этой женщины
эмоции, привычки,
моторные функции и фрагменты знаний, благодаря которым та смогла действовать,
как копия человека.
Даже воины-поэты и прочие геноинженеры умели делать таких людей, если считать
эти бездушные
существа людьми. Но Твердь совершила нечто гораздо большее - то, что не под силу
ни
геноинженерам, ни даже боголюдям с Агатанге.
Она создала почти из ничего сознание, почти ничем не уступающее
человеческому. Для этого
божественного акта Она использовала не голограмму и не компьютерную модель мозга
Тамары, а
память Данло - почти ничего помимо нее. Данло прекрасно помнил Тамару, ее
реакции, ее манеры, ее
мечты и еще миллион разных вещей - даже то, как она произносила свои любимые
словечки, до
предела растягивая гласные, чтобы продлить удовольствие. И Твердь должна была
все это знать.
Она - почти она, подумал Данло. Я запомнил ее почти в совершенстве.
Уже под утро, когда Тамара наконец крепко уснула, он лежал рядом и смотрел,
как она дышит во
сне. Слушая ее дыхание, он думал об этой прекрасной женщине, созданной Твердью.
Сознание
человека, думал он, вещь гораздо более сложная, чем планета, которая вращается
сейчас под ним,
приковывая его к себе неодолимой силой тяги. Человеческий разум, эта мерцающая
паутина из ста
миллиардов нейронов и триллионов связующих синаптических каналов, принадлежит к
наиболее
сложным конструкциям вселенной - в некотором смысле он даже сложнее, чем
нейросхемы,
составляющие мозг галактических богов.
Вряд ли кто-нибудь, даже богиня, способен скопировать в совершенстве это
благословенное
творение. Любая попытка скопировать Тамару обречена на провал. В резком свете
нового дня Данло
видел это столь же ясно, как соленые дорожки слез на ее щеках. Вся проблема в
его памяти. Как бы
ясно ни представлял он себе каждый аспект личности и души Тамары, реальной
Тамары, единственной
подлинной Тамары, она все равно неизмеримо больше того, что он помнит, - а
возможно, и того, что он
способен вспомнить. Когда Хануман уничтожил (или украл) память Тамары об ее
отношениях с Данло,
Данло предложил впечатать ей в мозг свою собственную память. Он надеялся таким
образом исцелить
ее память, а значит, и разум. Он сделал ей это безнадежное предложение из любви
и отчаяния, не
понимая ужаса того, что совершает.
Теперь, глядя, как дыхание Тамары шевелит укрывающий ее шегшеевый мех, он
это понял. Даже
если предположить, что эта Тамара в совершенстве воплощает его память о ней - а
это было не так, - то
сама его память далеко не совершенна.
С первого же момента их встречи он смотрел на Тамару не через безупречную
линзу объективной
реальности, а скорее через миллион стеклянных осколков, окрашенных в цвета его
собственного
сознания. Откинув золотую прядку с лица спящей, он вспомнил высказывание Томаса
Рана: "Мы
помним вещи не такими, как они есть, а такими, как мы есть".
Воспоминания новой Тамары слишком уж походили на его собственные - он был
слеп, что не
видел этого раньше. Несовершенство этой прелестной женщины, спящей с ним рядом,
состояло в том,
что она слишком повторяла его самого, его сознание. То, что он любил в реальной
Тамаре, была как раз
ее разность, ее неуловимая суть, которую он порой угадывал, но так и не сумел
запечатлеть в своей
памяти. Ирония заключалась в том, что он помнил о ней почти все, кроме
единственно верного и
единственно важного, и эту ее тайну он не мог разгадать точно так же, как не мог
бы зажать в руке
красивую птицу, не загубив ее.
- Тамара, Тамара, - прошептал он, коснувшись ее теплых красных губ, - где
ты? Кто ты на самом
деле?
В последующие ночи сны Тамары стали еще более кошмарными и странными. Ее
посещали
космические видения, совершенно не связанные с ее жизненным опытом. Однажды ей
приснилось, что
она - это шар из расплавленного железа и никеля, который вращается в космосе и
пульсирует, рассылая
красные волны, словно вырванное из груди сердце; в другой раз ее мозг, не
выдержав мучительного
напора мыслей и образов, будто бы взорвался и превратился в первую из сверхновых
Экстра,
излучающую свет и смерть. Были и более мирные сны, где она ела незнакомые блюда
и слушала
инопланетную музыку, ни разу не слышанную наяву.
Ей снились мужчины, которых она прежде не видела, суровые и прекрасные, с
фиолетовыми
глазами и мускулами, которые напрягались, как электрические угри, от малейшего
стимула. Считалось,
что между ног у них ничего нет, но она знала, что это неправда. Однажды, в ночь
необычайно горячего
ветра и огненного вина, она соблазнила одного из них, по имени Леандр, и лежала
с ним под тремя
лунами, стоящими низко над горизонтом. Ее первое сближение с мужчиной чуть не
стало для нее
последним: трое генных братьев Леандра нашли их в траве и прокляли его за то,
что он нарушил свой
обет, и изрезали его на части своими длинными ножами. Они убили бы и ее, но она
хорошо владела
ножом. Она молниеносным взмахом клинка ослепила одного и ранила двух других, а
потом пустилась
бежать сквозь черный терновник, терзавший ее своими шипами. Кровь струилась из
ее грудей, как
красное молоко, заливала глаза и прожигала себе путь в ее лоно.
Кровь присутствовала во всех ее снах, особенно . в самом страшном, который
повторялся снова и
снова, порой трижды за ночь. В этом сне по ее телу струился оранжевый поток
энергии, корежа ее
жилы, нервы, кости и превращая ее в сильную, прекрасную тигрицу; она
чувствовала, как на пальцах у
нее отрастают когти, брюшные мускулы напрягаются и между лопатками
сосредотачивается жгучая и
мучительная жажда убийства. Однажды, пробуждаясь от этого сна с криками и
конвульсиями, она
прикусила себе язык; на губах у нее была кровь, и она вцепилась в лицо
склонившегося над ней Данло.
Опомнившись и увидев красную борозду, которую она оставила на его щеке,
Тамара прижалась
лбом к его лбу и так отчаянно расплакалась, что ему самому захотелось плакать.
Когда она наконец затихла (ее слезы жгли царапину у него на лице), он
сказал ей: - Все будет
хорошо.
- Нет-нет. Я теперь боюсь ложиться спать. Боюсь опять проснуться не в своем
уме.
- Ты в своем уме.
- Иногда я как будто не знаю, кто я.
- Ты - это ты, - сказал он просто. - Ты та, кто ты есть.
- Иногда, глядя на себя в зеркало, я ничего там не вижу. Что со мной
происходит? О, Данло,
Данло, что мне делать?
Данло увел ее на берег, велел ей смыть кровь с лица и рук и сам умыл свое
пораненное лицо.
Холодная как лед вода обжигала, как огонь. Они долго стояли на твердом песке,
ежась от холода и
глядя, как накатывают и уходят волны. День был пасмурный, и тонкий туман
шелковой завесой
спускался с неба. Данло едва различал сквозь него Соборную скалу, черную и
грозную. Где-то в этой
тонкой, но непроницаемой пелене скрывались чайки и другие птицы - Данло слышал,
как они кричат,
будто затерянные в море души. Такой же крик, хотя и безмолвный, застыл в глазах
Тамары. Она плачет
по себе, как все люди, подумал Данло, оплакивает ту, кем она могла бы быть, и
ту, кем она еще может
стать.
Через некоторое время она сказала:
- Иногда по утрам, когда сон прекращается, я чувствую себя так, будто я
умерла и моя жизнь
наяву - только сон. Я просыпаюсь и боюсь, что просто перешла в другую фазу сна,
проснулась внутри
сна. Мерзкое, бесконечное пробуждение. Иногда я боюсь, что никогда уже не
выберусь.
Данло пустил по воде плоский камень, и тот со смачным "плоп" скрылся в
темной глубине.
- Выход есть всегда, - сказал он. - Выход или... путь в глубину.
- Я не могу больше так жить, Данло.
Он взглянул на свой корабль, но не увидел его из-за тумана.
- Если хочешь, я приготовлю корабль к путешествию. Мы попытаемся улететь, и
я доставлю тебя
обратно в Невернес.
- Нет. Я никогда не покину этот мир. Я не могу, не понимаешь разве?
Данло пустил еще один камень, и тот подскочил три раза, прежде чем скрыться
под волной.
- Да... понимаю, - сказал он, посмотрев на Тамару.
- Я не смогу жить ни в каком другом месте. Мне кажется, что я умираю.
- Нет. Как раз наоборот.
- Когда один из этих снов заканчивается, мне иногда кажется, что я хочу
умереть. - Она смотрела
на океан, куда Данло бросал свои камни. - Иногда мне хочется войти в море и
утонуть. Если я не могу
жить как нужно мне, в любви и радости, зачем жить вообще?
- Затем, что жизнь - это все.
- Раньше я тоже так думала. Раньше я хотела отведать все, что есть
съедобного от Сольскена до
Фарфары. Хотела повидать все миры во вселенной, если жизни хватит. Хотела
посетить поющие
пещеры Катекена и побывать на Агатанге. Хотела перелюбить всех красивых мужчин,
которых встречу.
Я всегда любила любовь, только ради нее, в сущности, и жила, но как я могу
любить теперь, если все,
чего я хочу, - это упасть с криком и умереть?
Данло дотронулся до ее покрытой пушком щеки, где блестели крошечные
капельки.
- Прошу тебя... живи.
- Это все равно не жизнь.
- Тогда живи, как тебе хочется.
- А как мне хочется?
- Только ты можешь это знать. Но можно еще отыскать путь... в
воспоминаниях.
- О нет. Пожалуйста, не надо.
- Прости. Для тебя это тяжело, я знаю.
- Ты не знаешь, насколько тяжело.
- Ты часто говорила, что не чувствуешь себя цельной, что тебе кажется,
будто ты вот-вот
откроешь нечто очень важное о самой себе.
- Эта тема проходит через все мои сны. Я постоянно испытываю это чувство.
- Я думаю, тебе полезно будет пережить заново момент своего рождения.
- Момент рождения? Но почему?
- Потому что все начинается оттуда. Тайна твоей жизни заложена там.
- Ты так уверенно говоришь об этом.
- Я ни в чем не уверен. Мнемоника не дает никаких гарантий.
Она схватила его за руку, вонзив ногти в его мозолистую ладонь.
- Я родилась в доме моей матери - не помнишь разве? Ты хочешь вернуть меня
туда? Не знаю,
выдержу ли я, если увижу этот дом снова, а если увижу мать, меня это просто
убьет.
- И все-таки я хочу вернуть тебя в момент твоего рождения, - уклончиво
ответил Данло. Глядя на
нее, дрожащую в холодном тумане, он понимал, что осуществление этого плана
уничтожит Тамару,
которую он любил, и все же не колебался, предлагая ей новый мнемонический сеанс.
- Я помогу тебе
найти путь.
- Мне страшно.
- Я не дам тебе умереть.
Она посмотрела в его полные решимости глаза и сказала: - О, Данло, мне
страшно и за тебя.
Данло улыбнулся и промолчал. Далеко в море жалобно стонали киты, и он не
стал говорить ей,
что сам боится и за них обоих, и за всех, когда-либо претерпевших муки рождения.
Глава 7
ОНА
Если выскажете то, что внутри вас, высказанное спасет
вас. Если не выскажете то, что внутри вас, невысказанное вас
погубит.
Иисус Кристо, Евангелие от Фомы
Они, как и в прошлый раз, долго готовились к сеансу - поставили в доме
свежие цветы и
несколько дней проделывали назначенные Данло упражнения. Теперь пережить заново
свое прошлое
предстояло только Тамаре, а Данло должен был провести ее через все стадии ее
онтогенеза от
оплодотворения яйцеклетки до взрослой человеческой личности. Поэтому и
упражнения, выбранные
им, отличались от прежних. Он следил за тем, чтобы Тамара выполняла их
неукоснительно. Вечером,
перед началом сеанса, он снова зажег тридцать три свечи и сел вместе с Тамарой
на полу в каминной.
Проверяя, не упустили ли они чего-нибудь, он обвел взглядом комнату. Перед ним в
голубой вазе
стояли красиво расположенные рододендроны, на стропилах играли золотые блики, и
в доме хорошо
пахло апельсинами, углем, теплой кожей и шелком. Именно запахи, а позднее и
вкус, должны были
помочь Данло ввести Тамару в шестьдесят первое состояние мнемоники -
возвращение. Проделав с ней
ряд сложных дыхательных упражнений, Данло достал из кармана камелайки синий
флакон с
обыкновенной морской водой. Он откупорил его, поднес к губам Тамары и сказал:
- Выпей это. Ощути океан внутри себя, как перед своим рождением.
Тамара выпила несколько унций воды, зачерпнутой Данло из океана, и Данло
сказал ей, что
теперь пора вернуться к ее первому сознательному воспоминанию, которое они
предварительно
обсудили до мельчайших подробностей. Воспоминание это, как ни странно, тоже
имело отношение к
морской воде. В своем раннем воспоминании - Тамаре тогда было года четыре - она
сидела одна в
кухне материнского дома. Огромная кухня состояла из камня, стали и других
твердых предметов, но в
ней всегда было тепло и всегда пахло мятным чаем, медом, пряностями, курмашем и
поджаренным
хлебом.
В тот снежный зимний день, ближе к вечеру, Тамара сидела на мраморном полу
и играла с водой.
Справа от нее помещалась склянка с водой дистиллированной, которую мать
использовала для не
совсем легальных церемоний очищения, производимых в контактной комнате. Слева
был голубой сосуд
с морской водой, которую доставляли с Сагасрары. Тамарина мать, готовя по
праздникам огромные
кастрюли курмаша, всегда добавляла туда немножко этой привозной воды, чтобы
придать блюду вкус
родного мира. Но Тамара в тот памятный для себя день использовала воду для
другой цели. В тот день
она впервые поняла, что такое смерть. Будучи ребенком с живым воображением, она
всегда боялась
засыпать ночью и очень интересовалась тем, что с ней будет, когда свет в ее
глазах угаснет и чтецы ее
церкви, произведя над ней непонятную церемонию преображения, сожгут ее тело. То,
что она просто
исчезнет, как свет погашенной свечи, и ее никогда больше не будет, - это полное
уничтожение ее жизни
было для нее столь же непостижимо, сколь и ужасно. Невыносимее всего для нее
было исчезновение ее
любви к матери, ибо эта любовь была ее жизнью, а о вечной разлуке с матерью
Тамара даже подумать
не могла без ужаса.
Эта великая любовь заслоняла от нее столь же великую ненависть к матери -
Тамара не осознала
этой ненависти, даже когда Виктория Первая Ашторет ворвалась в кухню и увидела,
чем занимается ее
дочь. Тамара в это время своими маленькими, но ловкими ручонками как раз налила
немного соленой
воды в дистиллированную и дегустировала эту восхитительную смесь. Мать ахнула,
точно ее поразили
в самое сердце. Она не стала ругать Тамару и не ударила ее, как поступила бы на
ее месте другая матьастриерка.
Она только смотрела на дочь полными презрения глазами, и этот взгляд
ранил Тамару до
глубины души.
Поэтому она так никогда и не рассказала матери о своем великом открытии. Не
объяснила, зачем
налила морскую воду в чистую. Соленая вода, попав в другой сосуд, исчезла, но ее
вкус насытил
дистиллированную воду и остался в ней. С жизнью все обстояло так же, как с водой
и солью, и Тамаре
отчаянно хотелось сказать матери, что если их жизнь и выльется когда-нибудь
обратно в мир, то не
погибнет. Но практичную Викторию Ашторет не интересовали метафорические и
метафизические
изыскания четырехлетнего ребенка. Четким и холодным тоном она велела Тамаре
прибрать за собой.
Пора тебе учиться готовить, сказала она, - тогда ты поймешь, что с ценными
продуктами надо
обращаться бережно.
С тех пор в каждый праздник, когда Тамара садилась за стол с отцом и
дюжиной братьев и сестер,
мать, в наказание за тот ее проступок, никогда не забывала поблагодарить ее за
помощь в
приготовлении праздничного курмаша. И с каждой ложкой чуть присоленного курмаша,
которую мать
отправляла в свой большой красивый рот, Тамара вспоминала, как тщательно
отмеривала соленую воду
в их огромную стальную кастрюлю. С каждым глотком, который съедала Виктория,
Тамаре казалось,
что мать пожирает ее любовь к ней - ведь она, несмотря на их размолвку, никогда
не переставала
любить мать и готовила курмаш с большим старанием. Она втайне надеялась, что ее
тайная любовь
когда-нибудь напитает мать и превратит в более добрую и мудрую женщину. Но этого
так и не
случилось. Мать оставалась все той же экономной хозяйкой, требующей строгого
соблюдения
рецептуры, и Тамаре ни разу не удалось добавить в курмаш столько морской воды,
чтобы распробовать
ее как следует.
Точно так же ей ни разу не удалось поговорить с матерью о любви, о смерти и
о прочих
жизненных тайнах. Мать далеко не сразу объяснила ей, что, когда достойная
астриерка находится при
смерти, ее сознание кодируется и помещается в преображающий церковный компьютер.
Человеческий
разум, сказала мать, представляет собой своего рода программу, которую таким
образом можно хранить
почти вечно. Поэтому Тамара должна постоянно очищаться от дурных мыслей и
негативных программ,
иначе старейшины сочтут ее недостойной этого кибернетического рая и откажут ей в
таинстве
преображения. Она должна постоянно стремиться к совершенству, иначе после смерти
ее будет ждать
не вечная жизнь, а чернота и небытие.
Но Тамара очень хорошо запомнила день, когда разлила морскую воду по полу
материнской
кухни. С тех пор она уже не верила ничему, что говорила мать, и не принимала ни
одну из доктрин
своей церкви. Что-то внутри нее знало, что она никогда не умрет, даже когда ее
сердце замирало от
предчувствия смерти и ужаса перед ней.
- О, Данло, Данло! - вскрикнула вдруг она, лежа на полу. Ее руки сжались в
кулаки, и все тело
задрожало, точно от холода. - Нет, нет, я не могу! - прошептала она с плотно
закрытыми глазами.
- Ш-ш, успокойся. - Данло помассировал ей виски, коснулся ее век. - Просто
вспомни.
Постепенно сотрясавшая Тамару дрожь унялась, и она затихла, погрузившись в
воспоминания, о
которых Данло мог только догадываться. Если бы не медленное, глубокое дыхание,
могло бы
показаться, что она умерла. Пару раз она и дышать переставала, и тогда Данло
помимо воли начинал
беспокоиться. Он клал руку ей на грудь, и его тревожило, что сердце у нее бьется
медленно, как у
впавшего в спячку снежного зайца. Он долго сидел так, ощущая под рукой слабое
биение ее жизни. Он
слушал, как шумит снаружи море, слушал собственное сердце и собственную память и
был уверен, что
Тамара ничего не рассказала ему о первых годах своей жизни.
Если эта почти мертвая Тамара сейчас вообще вспоминала что-то, это могло
быть только памятью,
которую впечатала в нее Твердь. Странная же это память, должно быть. Данло очень
хотелось бы
проникнуть в ее воспоминания, какими бы ложными или болезненными они ни были, но
память - это
частная вселенная, в которой почти невозможно существовать никому, кроме самого
воспоминания.
Данло, не будучи богом, не мог заглянуть в образный шторм, который, вероятно,
бушевал сейчас в
сознании Тамары. По его собственным критериям, в соответствии с его почти
недостижимыми
идеалами, он даже полноценным мужчиной не был, не говоря уж о том, что он
называл "настоящим
человеком", - поэтому ему оставалось только сидеть, наблюдать и ждать, когда
Тамара достигнет
своего момента.
Тамара, Тама
...Закладка в соц.сетях
