Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 3. Экстр
...уря. На Данло пахнуло
ее кошачьим
запахом и ее горячим кровавым дыханием. Перед ним пронесся ее великолепный лик,
разверстый и
блещущий белыми клыками. Ягненок все еще пытался ускакать, волоча за собой
золотую веревку, но
тигрица вонзила когти ему в бок, повалив его наземь, и тонкий крик внезапно
оборвался. Глаза ягненка
остекленели, и он застыл, не оказывая больше сопротивления.
Данло прыгнул к тигрице, вцепился в шкуру у нее на загривке и попытался
оттащить ее от
ягненка. Он тянул ее, зарывшись пальцами в ее густой мех, и чувствовал, как
вибрирует густой рык у
нее в груди и как вибрирует сила во всем ее теле. При новой вспышке молнии он
увидел, как
раскрылись ее челюсти, чтобы перекусить ягненку шею.
Данло вспомнил тогда, как пострадал Вемило от снежного тигра. Однажды
глубокой зимой
приемный отец Данло, Хайдар, привез Вемило, изломанного и окровавленного, в их
пещеру, и тот
рассказал невероятную историю. Хайдар прижигал горящей веткой раны на его лице,
а великий охотник
рассказывал, что, когда тигр терзал его, он не чувствовал ни боли, ни страха. Он
сказал, что впал в
какое-то сонное состояние и почти ничего не ощутил, даже когда тигр разорвал ему
плечо, - как будто
это происходило не с ним, а с кем-то другим. Теперь, когда Данло при вспышках
молний без всякого
успеха тянул тигрицу за загривок, он мог лишь надеяться, что ягненок перед
смертью впал в такую же
дремоту.
Данло всю жизнь хотел узнать, что лежит за порогом этой двери. Быть может,
радость избавления
от жизни, глубокая, блистающая, вечная радость? Или только тьма, чернота, ничто?
Он полагал, что и
сам вскоре может последовать за ягненком на ту сторону, и тут тигрица наконец
сомкнула свои клыки.
Зубы у нее были как ножи, которыми она орудовала с великой точностью. Она
перекусила ягненку
горло с такой силой, что отдача от удара зубов о кость прошла по всему ее телу и
передалась Данло.
Кровь брызнула ей на морду, на грудь и окатила Данло, который все еще цеплялся
за ее загривок.
Ягненок лежал между ее лап, и его темный глаз был безжизненным, как камень.
Данло следовало бы отпустить ее и бежать что есть духу, но она вдруг
бросила свою добычу,
взревела и одним рывком перекатилась на спину, чтобы стряхнуть его с себя. Из
Данло, вдавленного в
песок, вышибло дух. Не будь песок таким мягким, тигрица сломала бы ему спину. Ее
выгнутый хребет
давил ему на грудь и живот. Он чувствовал во рту вкус крови и меха, а ее
рычание, казалось,
вибрировало в его собственном горле. Она все ревела, и лязгала зубами, и махала
лапами в воздухе, а
потом стала кататься по берегу. Избавившись наконец от Данло, она встала на ноги
и припала к песку
футах в трех от него. Ее дыхание горячими тяжелыми толчками било ему в лицо.
Он, тоже припав на одно колено, держался за ребра и ловил ртом воздух. Это
противостояние
длилось один только миг, но за это время между ними что-то произошло. Она
смотрела на него
странным глубоким взглядом, но таинственный огонь в глазах Данло наконец
устрашил ее. Она
отвернулась, встала - и возвратилась к лежащему на песке ягненку. Зубами она
подняла его за
сломанную шейку - нежно, как собственного детеныша. Ягненок болтался у нее в
зубах, покачиваясь на
ветру.
Не оглядываясь на Данло, она затрусила через дюны к темному лесу и
скрылась.
Данло встал не сразу. Обратив лицо к западу, он смотрел на черное небо и
слушал ветер. Пальцем,
мокрым от крови ягненка, он потрогал язык. Давно уже он не ощущал вкуса живой
крови. Она была
теплая и сладкая, полная жизни. Данло проглотил этот темный густой эликсир и
поблагодарил ягненка
за то, что тот ценой своей жизни подарил ему, Данло, его благословенную жизнь.
Пока он молился за душу ягненка, пошел дождь. Небо наконец разверзлось, и
на берег хлынули
потоки ливня. Данло запрокинул лицо к небу, смывая кровь с губ, бороды и волос,
со лба, с глаз.
Зачерпнув пригоршню мокрого песка, он оттер от крови руки. Молния сверкала
вокруг, шторм
усиливался, а он смотрел, как кровь ягненка стекает с него, уходя в землю.
Дождь вгонит эту кровь в песок, а потом она вольется в море.
А дух ягненка уже слился с ветром, дующим с запада, с диким ветром,
плачущим в небе и вечно
облетающим землю.
Ночью Данло увидел сон. Он лежал, весь в поту, на мягкой шкуре у огня, и
ему снилось, как
высокий серый человек кромсает его тело, придавая ему какую-то жуткую новую
форму.
Ему снились нож, и боль, и кровь. Человек с мастерством скульптора резал
нервы Данло, свивал
его жилы и ковал кости, покрывающие мозг. Когда же скульптор завершил свое
мучительное ваяние и
Данло посмотрелся в свое серебряное зеркальце, он не сразу узнал себя, ибо не
носил больше
человеческого тела. Весь этот страшный, нескончаемый сон Данло смотрелся в
зеркало и видел в нем
огневой образ прекрасного, благословенного тифа.
Глава 5
ЧУДО
Память можно создать, но нельзя уничтожить.
Поговорка мнемоников
Данло мог бы надеяться, что встреча с тигром станет для него последним
испытанием, но
оказалось, что это не так. Твердь - то с помощью идеопластов, то просто шепча на
ухо -
предупреждала, что впереди у него еще немало трудных моментов. При этом она ни
словом не давала
понять, в чем будет состоять трудность, но намекала, что он, как и при испытании
на верность ахимсе,
должен будет разгадать истинную природу теста и уяснить, почему его испытывают
таким образом.
Прошло несколько дней. Данло гулял по берегу, высматривая на песке следы
животных, пятна
крови (и даже отпечатки ног человека по имени Малаклипс), и начинал
задумываться: быть может,
теперь Твердь хочет проверить, как долго он способен выносить одиночество? Ему
нравилось жить
наедине с черепахами и белыми чайками, но общество людей он тоже любил. Здесь
некому было
назвать его по имени, некому напомнить, что он пилот Ордена, который когда-то
пил кофе с корицей в
невернесских кафе, в компании таких же мечтающих о звездах кадетов, - ив нем
стало развиваться
довольно странное отношение к самому себе.
Во многих смыслах это было более глубокое и верное отношение,
подтверждаемое только
криками чаек и ритмичными ударами океана о берег. Пару раз, стоя в воде у
прибрежных камней, он
чувствовал, что вот-вот вспомнит, кто он на самом деле. Как будто океан смывал с
него личность,
растворяя его заботы, его эмоции, его идеалы, самый его взгляд на себя как на
человека и на мужчину.
Ветер развевал его волосы, соленые брызги жалили глаза, и внутри у него
открывался странный новый
мир.
В таком состоянии он охотно забывал свою ненависть к Хануману ли Тошу,
искалечившему душу
Тамары, но у него бывали и другие состояния. Часто, устремив взгляд к синему
горизонту, он боялся,
что забудет свою клятву найти планету Таннахилл или хуже того - свое обещание
спасти алалоев от
убивающего их вируса. Такие мысли сразу возвращали его в мир целей и планов, в
мир черного шелка,
легких кораблей и мерцающих под звездами каменных соборов. Он вспоминал свою
жгучую
потребность участия в главном деле человеческой расы. Он вспоминал, что люди
нуждаются не только
в неизведанном, но и друг в друге - иначе они не были бы людьми.
Однажды, вернувшись с долгой прогулки на север, в глубь материка, Данло
обнаружил, что он
больше не один. В сумерках он, как уже привык, вошел в дом, снял сапоги и
дотронулся до второго
снизу камня в дверном проеме. Этот белый гранит с вкраплениями черной слюды и
тонкими
трещинками напоминал ему один из священных камней, стоявших у входа в его родную
пещеру. В этот
миг он понял, что в доме кто-то есть. Прихожая с голыми стенами и красным ковром
на полу выглядела
точно такой же, как всегда, но Данло чувствовал легкую перемену в воздухе -
возможно, тепло чужого
дыхания, шедшее откуда-то изнутри. Быстрыми шагами он прошел мимо пустой кухни,
пустой чайной
комнаты и каминной в медитационную - и там, в дорожном плаще из летнемирского
шелка, у
выходящего на море окна стояла единственная женщина, которую он любил в своей
жизни.
- Тамара! - вскрикнул он. - Не может быть!
В сумерках, в комнате с погасшим камином, он не сразу уверился, что это
она. Но когда она
повернулась к нему и он увидел ее прекрасные темные глаза, у него перехватило
дыхание.
Эта таинственная женщина не могла быть никем иным, кроме Тамары. У нее был
такой же
крупный нос и улыбчивый рот. У нее были длинные золотистые Тамарины волосы, и
высокие скулы, и
гладкий лоб, и маленькие уши. Данло хорошо помнил эти чувственные красные губы и
крепкую шею.
Она поманила его к себе, и он сразу припомнил ее струящиеся жесты, которыми
она, как
куртизанка, владела в совершенстве. Он всегда любил смотреть, как она движется,
любил ее длинные
гибкие руки и ноги. Она ступила ему навстречу с почти чрезмерной легкостью, с
грацией тигрицы.
Данло с немалой долей иронии вспомнил, что всегда находил в ней сходство со
снежными тиграми
своей родины: та же импульсивность, игривость и первобытная сила жизни. Он
вспомнил ее
редкостную женскую силу, и ему до боли захотелось вновь ощутить шелковый охват и
нетерпеливый
зов ее тела.
Он двинулся, чтобы обнять ее, а она двинулась к нему. После их горестной
последней встречи,
разлучившей их души, он боялся прикоснуться к ней, а она явно боялась
прикоснуться к нему. Но долю
мгновения спустя они уже сжимали друг друга в объятиях, крепко, до боли, обдавая
лица друг друга
своим дыханием. Он целовал ее в лоб и в глаза, а она целовала его.
Вопреки ненависти и отчаянию, вопреки световым годам космических
расстояний, вопреки
горькой памяти, жгущей его мозг, для него наконец-то настал день поцелуев, ласк
и других чудес.
- Тамара, Тамара. - Он гладил ее лицо, трогая виски, глаза, щеки,
пульсирующую артерию на шее.
Она стояла не двигаясь, почти как статуя, а он бегал вокруг нее, и охватывал
рукой ее затылок, и ласкал
ее волосы, и заглядывал ей в глаза, как будто никак не мог поверить, что это в
самом деле она.
- Данло, - ответила наконец она памятным ему, тихим и сладостным голосом.
Она откинулась
назад, чтобы посмотреть на него, и улыбнулась. У нее была чудесная улыбка,
широкая, сияющая и
открытая - разве что чуточку гордая. К удивлению Данло, испытания, которым она
подверглась, явно
не укротили ее гордыни и не изменили ни глубинной ее сущности, ни даже внешней
веселости. Она
осталась такой же, как при первой их встрече: милой, теплой и полной жизни.
- Я... не видел тебя, - сказал он. - Я должен был увидеть тебя у окна,
когда шел по берегу.
- Да ведь здесь темно. Через стекло ты ничего не мог разглядеть.
- Я даже и не смотрел на дом.
- А зачем? Ведь ты не ясновидящий.
- У нас была шутка, что мы - точно два магнита, которые всегда чувствуют
друг друга, -
улыбнулся он.
- Да? Ну конечно - и ты еще говорил, что вместе мы образуем нечто
завершенное. Космическое
поле любви и радости наподобие магнитного - я его южный полюс, а ты северный. Ты
самый большой
романтик из всех, кого я знала.
Данло, держа ее руки в своих, посмотрел ей в глаза.
- Ты это помнишь?
Она с улыбкой кивнула.
- Мне так много надо тебе рассказать. Со мной столько всего произошло...
- Но как ты здесь оказалась? В этом доме, на этой планете... как это
возможно?
- Постой немножко. Здесь так холодно - давай сначала зажжем огонь. Не
выношу холода.
Пока Данло закладывал дрова в камин, Тамара отправилась на кухню готовить
чай. Она,
разумеется, хорошо знала дом - куда лучше, чем он. Вскоре она уже вернулась,
неся на подносе чайник,
вазочку с медом, серебряные чайные ложки и две голубые чашки. Она поставила
поднос на пол перед
камином и положила рядом две подушки. Комната нагревалась быстро. Тамара, скинув
плащ, села на
подушку и пригласила Данло сделать то же самое. Сидя вот так, напротив, боком к
огню, они могли
вдоволь смотреть друг на друга.
- О моем отлете из Невернеса ты знаешь, - начала она и примолкла - то ли от
неуверенности, то
ли соображая, что ему рассказывать, а что нет. - После нашего последнего вечера
я не могла больше
оставаться в городе, где жило столько воспоминаний - и где я лишилась самых
важных из них. Сказать
правду, я, наверно, просто боялась где-нибудь тебя встретить - на улице, или в
кафе за тарелкой
курмаша, или даже на катке. Прости, Данло. Ты знаешь, почему это так пугало
меня. Ты так много
значил для меня в моей прошлой жизни, до того, как лихорадка выжгла мне память,
но эта жизнь ушла
безвозвратно, и нужно было начинать новую. Нужно было построить себе новую жизнь
- где-нибудь
подальше от Невернеса. Иногда, сознавая, что я потеряла, лишившись тебя, я
хотела умереть - но жить
мне, должно быть, хотелось еще больше. Любить и жить, жить, жить, пока я снова
не стану собой. Не то
чтобы я надеялась вернуть свою память - на это я не надеялась никогда. Но
рассудок, душа - дело иное.
Я должна была вспомнить, кто я на самом деле. Я боялась, что и душу утратила
вместе с памятью,
понимаешь? И я отправилась искать ее. Я знаю, это звучит очень романтично и
очень тщеславно. Ведь
душу нельзя потерять. Она всегда на месте, если заглянуть достаточно глубоко. И
любовь тоже, и
жизнь. Даже память - она всегда на месте, всегда ждет, как жемчуг в темном ящике
комода. Ты в итоге
оказался прав, и мастер мнемоники тоже. Странно, что мне пришлось покинуть
Невернес, чтобы
убедиться в этом. Еще страннее, что жизнь привела меня через полгалактики сюда,
к тебе. Я не думала,
что увижу тебя снова, не думала, что снова тебя полюблю. Я не смела на это
надеяться. Но любить,
любить и быть любимыми - для этого мы и рождаемся, правда? Я по крайней мере
родилась для этого,
Данло, и никогда не сомневалась в этом по-настоящему.
Тамара разлила по чашкам золотой мятный чай. Данло слушал ее, не прерывая,
он не стал
поправлять ее даже тогда, когда она приписала утрату своей памяти катавской
лихорадке. Он так и не
рассказал ей о своем открытии, не стал говорить, что ее память в
действительности уничтожил Хануман
ли Тош, а не искусственно созданный вирус с Катавы, - и сейчас тоже решил не
рассказывать. Сейчас
не его очередь, а Тамары. Сидя молча на своей подушке, он пил сладкий чай из
голубой чашки и
слушал, как Тамара отправилась на Авалон, а оттуда на Ларондиссман, Самум,
Летний Мир и Утрадес,
где нашла себе укрытие в одной из знаменитых архатских медитационных школ. В
конце концов она
перебралась на Сольскен, яркую и веселую планету в самом конце звездных
туннелей.
Сольскен из всех Цивилизованных Миров самый близкий к ядру галактики, а
Фарфара - самый
дальний. Звезды в ночном небе Сольскена ярки и многочисленны, как песчинки на
тропическом берегу,
- потому-то, наверно, на Сольскене и поклоняются ночи в отличие от других миров.
Во время сезона,
называемого "сон в летнюю ночь", празднества и религиозные церемонии
продолжаются там от заката
до рассвета. Там всегда нужны музыканты - барабанщики, флейтисты и арфисты.
Паутинные арфы -
священные инструменты Танца Ночи.
Тамару, как куртизанку, обучали, конечно, и музыке. В свое время она играла
с лучшими
арфистами Невернеса: с Зохрой Ивиацуи, Рамоной Чу и даже с великим Иварананом.
Ее сексуальный
талант исчез вместе с утраченной памятью, но музыкальный дар, как ни странно,
только усилился.
Эталоны и ритуальные мастера Сольскена с удовольствием слушали ее, и Тамара
много ночей пела их
священные песни. Ее золотой голос наполнял священные рощи под аккомпанемент
паутинной арфы.
Она пела, взывая к своей потерянной душе, и один только ее голос задевал
все десять тысяч струн
мистического песнопения, которое, как верят сольскенцы, соответствует длине волн
звездного света,
изливаемого на их мир. Она могла бы провести под этим блистающим небом весь
остаток своей жизни,
танцуя, вспоминая и исполняя свои прекрасные, грустные песни. Но однажды, в Ночь
Долгого Танца, к
ней подошел одетый в серое человек. , Он назвался Шиваном ви Мави Саркисяном и
сказал, что послан
за ней.
- Не могу передать тебе, как я удивилась, - говорила Тамара, размешивая мед
во второй чашке
чая. Она охотно положила бы побольше меду, но сладкого она остерегалась, как
конькобежец - выбоин
на льду. - Я никому не говорила, куда собираюсь. Я и сама не знала куда, когда
начинала свое
путешествие. Мне и в голову не приходило, что я окажусь на Сольскене, - это было
случайностью. Или
чудом. Я, конечно, знаю, что это было, только выговорить затрудняюсь. Я, видишь
ли, стала верить в
чудеса. Поневоле пришлось поверить.
Разве не чудо, что богиня сжалилась над больной духом женщиной и взялась ее
исцелить?
Данло отпил глоток из своей чашки, кивнул и спросил, бросив странный взгляд
на Тамару:
- Так ты знаешь, где мы находимся?
- Да, конечно. На планете, созданной Твердью - богиней, которую все зовут
Твердью. В середине
этой самой Тверди - то есть это планета, Земля, находится у Нее в середине.
Шиван, когда
представился, сказал мне об этом. Он сказал, что чуть не погиб в мультиплексе
здесь, в туманности
Тверди, где звезды ведут себя странно. У вас, пилотов, это, кажется, называется
хаотический шторм. Он
был со мной очень откровенен. Сказал, что Твердь его спасла, а взамен попросила
его спасти меня. Из
милосердия, конечно, но это, мне кажется, было и своего рода испытанием. Шиван
сказал, что Твердь
испытывает всех пилотов, которые к Ней попадают.
Данло, подержав во рту чай, проглотил и спросил:
- И ты поверила этому ренегату?
- Он предпочитает называться вольным пилотом. Да, я ему поверила.
- Но ведь его рассказ должен был показаться тебе... фантастическим.
Совершенно невероятным.
- В нем было что-то такое...
- Да?
- В его голосе, в его глазах. Я сразу ему доверилась.
Тамара, несмотря на свою наружную искушенность, была одним из самых
доверчивых людей,
какие Данло встречались. В ней все еще жила невинная маленькая девочка с широко
распахнутыми
глазами. Данло любил это ее свойство. Несмотря на все свои несчастья, она попрежнему
верила людям,
и люди поэтому, в свою очередь, доверяли ей. Данло тоже верил в фундаментальную
доброту
человеческой натуры, хотя не слишком часто доверял людским словам и верованиям.
Рассказ Тамара
тоже вызывал у него большие сомнения, представляясь почти нереальным - но в
самой Тамаре он
сомневаться не мог.
Она сидела напротив, открыто глядя на него темно-карими глазами, и в ней
чувствовались
глубина и одухотворенность.
Данло решил, что ради утверждения своей единственной в жизни любви он
должен сказать "да" ее
доверию к пилоту-ренегату Шивану ви Мави Саркисяну. Сказать "да" логике ее
сердца, какие бы
сомнения ни вызывала у него логика ее рассказа.
- Значит, Шиван откуда-то знал, что ты на Сольскене, - сказал он наконец. -
Наверно, это Твердь
сказала ему.
Тамара кивнула и выпила немного чаю.
- Во время своего пребывания у эталонов я привлекала к себе большое
внимание - если не как
куртизанка, то как арфистка. И это тоже чудо. Чудо, что я приобрела некоторую
известность как раз в
то время, когда Твердь искала меня. Мне кажется, Она следит за всеми жителями
Цивилизованных
Миров, но за знаменитыми - особенно.
- Следит, - подтвердил Данло. - Следит и ждет - как все боги.
- Да, но эта богиня, по-моему, этим не ограничивается.
- Ты права. Она врачует человеческие раны. Но я думал... что ты хочешь
исцелиться сама.
- Да, поначалу хотела. Но я не была по-настоящему счастлива... там, на
Сольскене.
- Значит, сюда ты прибыла на корабле Шивана?
- Ну да - как же иначе?
- Шиван нашел тебя на Сольскене, а потом вы прилетели сюда. И все это
меньше чем за пятьдесят
дней?
- Я дни не считала, Данло. Кто же их считает в мультиплексе?
- До Сольскена от Тверди... не меньше двадцати тысяч световых лет.
- Так много?
- Двадцать тысяч световых лет по направлению к ядру галактики. И столько же
потом от него.
Итого сорок тысяч - меньше чем за пятьдесят дней планетарного времени.
- Но ведь от любой звезды галактики можно попасть к любой другой за один
ход, разве нет?
Почти не затрачивая времени. Ведь так звучит Гипотеза Континуума, которую
доказал твой отец?
Знакомство Тамары с математикой (и многими другими дисциплинами) всегда
приятно удивляло
Данло, и он с улыбкой склонил голову, воздавая должное ее эрудиции. Любуясь
игрой огненных бликов
на ее лице, он сказал:
- Да, отец доказал Великую Теорему, это правда. От одной звезды можно
пройти к другой - но
лишь в том случае, когда маршрут верен. Только когда координаты обеих звезд
известны и пилот
достаточно гениален, чтобы составить прямой маршрут.
- Это очень трудно - составить такой маршрут, да?
- Трудно? Не знаю, как сказать. Говорят, у отца это всегда получалось - и у
Зондерваля иногда
тоже получается. Но для меня и почти всех прочих пилотов все эти точки, огни,
звезды... между
любыми двумя звездами существует почти бесконечное количество возможных
маршрутов.
- Мне думается, Шиван - очень одаренный пилот.
- Да, я это знаю. - Глядя на мерцающее в камине пламя, Данло вспомнил, как
Шиван следовал за
его кораблем от Фарфары в глубину Экстра. - Если он овладел Великой Теоремой, то
он величайший из
всех пилотов, хотя и отступник.
Тамара улыбнулась, глядя сквозь темно-синие глаза Данло прямо ему в душу.
- Тебе этого не хочется, да? Не хочется, чтобы он оказался талантливым,
даже гениальным?
- Нет, не хочется. - Данло вспомнился воин-поэт, носящий два красных кольца
и
путешествующий вместе с Шиваном. - Только не ренегат.
- Возможно, это Твердь вычислила ему маршрут - от солнца этой Земли до
Сольскена. Уж
богиня-то должна знать координаты каждой звезды в галактике.
- Да, это возможно.
Тамара, отставив чашку, провела своими длинными пальцами по его руке.
- Ты всегда сомневаешься, но ведь в том, что я здесь, у тебя сомнений нет,
правда?
- Нет. - Данло улыбнулся и поцеловал ее пальцы. - Никаких.
По правде сказать, он не хотел сомневаться ни в чем, что касалось ее, и с
трудом принуждал себя
играть в инквизитора, задавать ей каверзные вопросы и уточнять детали ее
рассказа.
Тамара рассказала, как распрощалась с эталонами и как они в награду за ее
мастерство подарили
ей золотое платье, сотканное из тончайших паутинных струн арфы, на которой она
играла. Потом
Шиван поместил ее в пассажирскую кабину своего корабля. Пока он прокладывал свои
звездные
маршруты, она оставалась наедине с безмолвным гулом космоса и звучащей в памяти
музыкой. Сколько
продолжалось это путешествие, она не знала, но в конце концов они вышли из
мультиплекса над
созданной Твердью Землей. Тамару поразила красота этого сине-белого мира. Они
прошли сквозь
атмосферу планеты и приземлились на тропическом острове в большом западном
океане. Там Шиван
расстался с ней. На белом песке - между джунглями и голубой лагуной, стоял дом.
Ее дом, шале из
камня и осколочника. Дом, оставленный в Невернесе. Его каким-то чудом перенесли
через двадцать
тысяч световых лет - или сделали точную копию.
Откуда бы ни взялся этот дом, Тамара смотрела на него как на чудо, но
настоящее чудо ожидало
ее внутри. В чайной комнате на низком столике стояла золотая урна и простая чаша
из голубого
кварцевого стекла. Тамара, счастливая оттого, что наконец вернулась домой,
услышала голос. Он
шептал в самое ее ухо, а может быть, прямо у нее в голове. Прохладный и
сладостный голос велел ей
наполнить чашу прозрачной жидкостью из урны. Тамара повиновалась. Голос велел ей
пить, и она
выпила все до дна, жадно и целеустремленно. Жидкость, холодная и горьковатосладкая,
немного
напоминала каллу, которую Тамара однажды попробовала в музыкальном салоне Бардо.
Но это было не
калла, а нечто другое - лекарство от душевных недугов, эликсир, прозрачный и
чистый, как вода.
Напиток погрузил Тамару сначала в грезы, а потом - в сон.
Она не знала, сколько проспала, но ей снились сны, странные и прекрасные
сны, в которых она
лежала с Данло нагая у жаркого огня. Она чувствовала, как жар обволакивает ее,
словно золотое платье,
и входит внутрь, словно длинный золотой змей, волнами поднимаясь вдоль
позвоночника. Ей снились
темно-синие глаза Данло, его золотой голос, его длинные, покрытые шрамами
пальцы; снилось, как он
обнимает ее, и играет ей на флейте, и что-то ей говорит. Сны напоминали Тамаре о
самом сокровенном
ее желании: быть истинно живой и побуждать к жизни все, что ее окружает.
Очнувшись наконец - через много часов или много дней, - она увидела, что
лежит нагая на
шкурах в каминной. В полном и ясном сознании она села, и ее взгляд упал на
черный, холодный камин.
Снаружи она замерзла, и ее пробирала дрожь, но внутри у нее пылали огонь и
память. Она помнила
каждое мгновение, проведенное с Данло, и много, много больше - ей открылось
тайное знание, кто она
и зачем явилась в этот мир. Она вскочила - ей хотелось танцевать, воздавая хвалу
свершившемуся чуду
и долгожданному исцелению своей души.
Вскоре после этого рядом с ее домом опустился легкий корабль, и ей велели
сесть в него. Она не
знала, был ли это корабль Шивана, поскольку пилота не видела. В пассажирской
кабине она совершила
быстрый перелет через спокойный голубой океан, и корабль снова сел на берегу,
близ все того же
знакомого дома. Пока Данло совершал свою далекую прогулку, Тамара вышла из
таинственного
корабля и увидела на дюнах "Снежную сову", корабль Данло, до половины занесенный
песком. Она
вошла в дом и в холодной медитационной комнате стала ждать возвращения Данло.
Весь вечер она
стояла у темного окна, смотрела, ждала и вспоминала вспышку узнавания в глазах
Данло в ту давнюю
ночь их первой встречи.
Пока она рассказывала, они успели выпить по три чашки мятного чая. Данло
слушал молча - так
птица китикеш слушает, как копошатся черви под снегом, - но многое в ее рассказе
беспокоило. На
каждый ответ Тамары относительно ее чудесного появления в этом доме у него
возникало два новых
вопроса. Тамара, к примеру, ни разу не упомянула о воине-поэте, который
путешествовал с Шиваном.
Что случилось с Малаклипсом, носящим два красных кольца? Разлучила ли
Твердь этих двоих,
чтобы испытать каждого на свой лад? Загадывала ли она Малаклипсу стихи - или ему
пришлось
встретит
...Закладка в соц.сетях
