Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 3. Экстр
...ак открытие огня
человеком. Мелькали
математические концепции, тревоги и чьи-то лица, мелькало его отношение к
страху, мелькали идеи,
контр-идеи и бесчисленные воспоминания. Многие мысли, как он заметил, являлись
попарно. Не
успевал он подумать, что жизнь его полна радости, как через бесконечно малый
промежуток времени
его пронзала молнией противоположная мысль. Утверждающие мысли вспыхивали
попеременно с
отрицающими; его потребность сказать "да" всему (даже этим странным
противоречиям, сводящим его
с ума) шла в паре с ужасом и огромным "нет" самому существованию. За одно
мгновение у него могли
сформироваться десять мыслей, которые вступали в противоречие, разбивались и
перестраивались в
новые. Одна мысль влекла за собой тысячу других, за каждой из которых следовала
еще тысяча.
Простейшая мысль, как ледяной кристаллик, попавший в переохлажденное облако,
могла вызвать
цепную реакцию: кристаллизовались миллиарды миллиардов других мыслей, и
начиналась метель.
Мыслям не было конца, и он не мог ни уследить за ними, ни удержать их, ни
управлять ими, потому что
они разлетались во все стороны, в бесконечность.
Я знаю что знаю что да это да а нет это нет и что не бывает да без нет нет
нет но что да следует за
нет как день за ночью и тьма за светом свет это да а нет только ничто откуда
выходит "я" свет совет
завет я знаю что скажу нет но нет я не должен я знаю нет нет нет.
Данло кружил в мыслешторме, бушующем в его мозгу, как талло в буране -
только здесь вместо
снеговых кристаллов мерцали и сливались волны сознания, все время перемещаясь, и
танцуя, и создавая
узоры, прекрасные и ужасные. Данло видел фиолетовые кольца и алые с золотом
потоки, видел все
цвета спектра и совершенно новые, еще невиданные. Совершенные, созерцая эти огни
со своих мест,
думали, должно быть, что Данло наконец-то постиг свои глубокие программы.
Но это означало бы отстранение и свободу воли, чего Данло как раз и не
чувствовал больше. В
некотором смысле он понимал сейчас себя как простейшее существо, полностью
зависимое от
триптаминово-серотониновых штормов, воспламеняющих его нейроны. Он сам был этим
пламенем, и
горел, и не мог помешать этому горению.
Он понял наконец страдание своего друга Ханумана ли Тоша, который тоже
совершил
путешествие в себя и вернулся, чтобы рассказать, какой ад ему открылся. Это была
боль существования
в чистом ее виде, боль материи, которая формируется, и рушится, и комбинируется,
и разлагается, и
дробится, и комбинируется снова без смысла и цели, до бесконечности, до конца
времен. Это была боль
богов, трагических существ, которые чувствуют себя отрезанными от этого потока
атомов и фотонов,
но тоже подвластны пламени, не поддающемуся до конца их контролю. Возможно, эта
боль была даже
болью Бога, глубокой и ужасной: ведь если Бог есть субстанция всего сущего, то
его бесконечное тело
непрерывно стареет и распадается - во всех мирах и в каждой космической пылинке,
в бесконечности
пространства и времени.
Бог - это пожирающее Бога вечное пламя, думал Данло.
Этому горению не будет конца. Данло знал это и ужасался вероятности того,
что вечно будет
гореть в собственном огне. Он ненавидел себя за этот страх и ненавидел свою же
ненависть с такой
силой, что покончил бы с собой, если бы мог приказать себе умереть. Но в этот
момент он был только
красным ревущим пламенем, у которого нет ни желаний, ни воли - есть только
отчаяние. Его отчаяние
было еще более абсолютным, чем у пилота, который вернулся со звезд и увидел, что
его родной мир
сожжен радиацией какой-то сверхновой. Оно превышало отчаяние бога, видящего, как
целая галактика
исчезает в черной дыре, созданной его врагом.
Сам Данло сейчас исчезал в себе, проваливаясь в темную глубину и пылающее
холодное небытие
своей души. Он чувствовал себя камнем, летящим в бездонный пруд. Он падал и
падал, и все его
существо состояло из этого бесконечного падения и бесконечного времени, из
бесконечности,
ожидающей внизу, из огня внутри огня, боли внутри боли, из тьмы, переходящей в
еще более полную и
черную тьму. За один удар сердца, за одно мгновение он проживал десять тысяч
лет.
Чтобы жить, я умираю. Жить, жить - нет, нет, нет, нет.
Настал момент, когда он подумал, что долго не проживет. Да он и не хотел
больше жить, если
жизнь сводилась к этому бесконечному падению. Его мозг соединен нервами с каждой
частью его
организма - значит он может рассылать приказы всем своим мышцам и органам. Если
он очень
постарается, то найдет способ остановить свое сердце. Он почти что различал этот
способ в черных
туннелях отчаяния, пронизывающих его мозг, он почти что его видел. Где-то внутри
него, как
бриллиант в черном бархатном футляре, сверкал секрет жизни и смерти. Данло
смотрел все глубже,
страшась открыть этот футляр. Ключ был почти что у него в руках - он
покачивался, как золотая
раковина, на гребне его сознания. Данло прожил десять миллиардов лет с этим
ужаснейшим из
желаний. Он мог приказать себе умереть. Он мог это сделать почти так же легко,
как задержать
дыхание.
Он вспомнил Леандра с Темной Луны и восемь других пилотов, которые погибли,
отыскивая путь
в Твердь. Они, как и он, искали тайну вселенной, но нашли нечто другое. Они
слишком боялись умереть
и поэтому умерли - так сказала ему сама богиня. Выходит, если он встречает свою
смерть без страха и с
открытыми глазами, это значит, что он обречен жить? Или выбор, в конце концов,
все-таки есть?
В конечном счете мы сами выбираем свое будущее, вспомнил он.
Это были слова его отца, его матери - а может быть, их пропел ветер или
прокричала снежная
сова в лунную ночь. Это шептал, плача и смеясь, он сам. Падая все глубже в
темный ревущий океан
самого себя, он слышал зов своего сознания. Своего сознания, своей воли - он
чувствовал, что воля к
жизни по-прежнему бурлит в нем, как в талло, летящей к солнцу. Он знал, что так
и должно быть, и это
знание изумляло его. Разве не считал он себя рабом химических веществ, бушующих
в его мозгу? Да,
он был этими веществами, входящими в тонкую оркестровку его тела и мозга, но
какое это имело
значение? Данло приказал себе увидеть себя таким, какой он есть на самом деле.
Это было все равно
что посмотреть в зеркало, отражающее миллион других зеркал с далеким-далеким
бликом его лица.
Глядя туда, внутрь, в колодезь тьмы, где брезжил далекий свет, Данло уловил
темно-синий проблеск -
цвета своих глаз, или бесконечности, или самого сознания.
Глядя в черное сияющее небо, ты видишь только себя самого. Глядя в глаза
Бога, ты видишь, что
им нет числа.
Данло, глядя на свой мозг собственными глазами, видел звездный свет. Сто
миллиардов нейронов
вспыхивали в быстром, глубоком ритме, который он только теперь начинал понимать.
Внутренняя
работа мозга состояла, конечно, не только из загорания всех этих отдельных
клеток. Ни одна часть
мозга не существовала отдельно от других. Многие нейроны переплетались синапсами
с десятью
тысячами других - а порой и с тремястами тысячами. Мозг как целостный орган
создавал
электромагнитное поле, притягивающее каждую клетку к себе, и каждая из этих
клеток была
совершенна, как бриллиант. В их прозрачных стенках обитали плотные пузырьки и
нервные каналы, и
митохондрии, разрывающие молекулы ради высвобождения жизненной энергии, и
многое, многое
другое. Мотилин, допамин, таурин и другие нейротрансмиттеры струились
непрекращающимся
потоком. Данло видел, как комбинируются липиды и аминокислоты, как сгорает
глюкоза и как ионы
насыщают влагу жизни невероятно сложным и прекрасным танцем. Что командует этими
химикалиями
сознания? Что создает материю и организует ее в столь тонкую и чудесную
гармонию?
Я то, что я есть. Я только углерод, кислород, водород, калий, железо и...
Он - это только химические элементы, ни больше, ни меньше. Земные и
звездные элементы.
Каждая его частица, каждый атом углерода в его глазах, каждая крупинка железа в
сердце, были когдато
спаяны в огне давно погибшей звезды.
Да, атомы вселенной созданы звездами, но что заставляет эти атомы
складываться, образуя
сознание и жизнь? Что заставляет их двигаться? Ибо они движутся, быстрее, чем
доступно его
воображению, пульсируя, резонируя и вибрируя миллиарды раз в секунду; они
находят другие атомы,
чтобы кружиться с ними, и танцевать, и петь свои космические гимны. В безумный,
чудесный момент
за пределами времени Данло заглянул в середину углеродного атома где-то около
мозгового ствола.
Стремясь проникнуть в тайну материи, он увидел огненное облако электронов,
и протоны тоже, и
нейтроны. Они обменивались энергией, и обнимались в порыве запредельной любви, и
склеивались в
единое шаровидное ядро. А еще глубже он видел кварки, эти бесконечно малые
сапфиры, изумруды,
рубины, бесконечно странные и притягательные. А еще глубже таились волокна
инфоны и ноумены,
которые можно постичь разумом, но нельзя почувствовать - вернее, они чувствуются
лишь как огонь
безумия или та мистическая ясность, которую испытывает человек, открывающий в
себе чувство
бесконечности.
Что же такое материя? Данло видел ее волшебное сияние.
Вся материя вселенной - это сверхсветовой ковер, и свет каждого из ее
драгоценных камешков
отражает свет другого. Материя священна, материя жива, материя - это только
сознание, застывшее во
времени. Глядя в бесконечность вдоль длинной цепи бытия, Данло не видел никакой
конечной формы
или частицы - он видел только свет. Не солнечный свет и не звездный, а фотоны
радиоактивных волн,
излучаемых далекими галактиками или синевой его собственных глаз. Свет внутри
света, чистый и
первозданный, присущий всем вещам. В некотором отношении он напоминал скорее
воду, чем свет, ибо
лился и струился в сплошном потоке единой субстанции.
Он сам двигал собой, он обладал волей, он сам был волей.
Это глубокое сознание, именующее себя материей, умело принимать самые
сложные формы. Оно
развивалось и в своей высшей форме, в человеке, осознавало себя и кричало от
изумления и дикой
радости. Вот она, суть сознания, понял Данло: оно всегда создает собственное
величие, как волна
отражает свет целого океана.
Я - этот благословенный свет.
Осознав это, Данло внезапно понял, что может управлять собой. Он видел, что
его "я" - это не
только воспламенение его нейронов, и его сознание - нечто гораздо большее, чем
программы его мозга.
Он чувствовал, что все его клетки и атомы, его сердце, его руки и все остальное
- это только чистый
струящийся свет и ничего более. Наконец-то он понял, как Твердь и другие боги
манипулируют
материей посредством одного лишь сознания и как создают то страшное оружие,
которым истребляют
друг друга и прорывают зияющие дыры в ткани пространства-времени. Тайна сознания
и материи в том,
что и то, и другое в конечном счете состоит из той же субстанции, не имеющей
причины и ничем не
управляемой извне. Данло, не будучи богом, не имел прямой власти над Бертрамом
Джаспари или
любым другим Архитектором в зале, но собственным разумом управлять он мог. Его
воля была так же
свободна, как ветер, как его желание сказать "да" или "нет" снедающему его
безумию. Он мог жить как
слепец, вечно блуждающий в темных пещерах своего разума, и мог увидеть себя
таким, как есть:
сияющим существом, несущим свет чистого сознания самому себе и тысячам
Архитекторов, показывая
им, что и они способны сиять, как звезды.
Да. Такова моя воля.
Момент настал. Бертрам Джаспари из темного зала своим визгливым голосом
потребовал
прекратить светоприношение.
Он призывал врачей унести Данло прочь, ибо Данло ви Соли Рингесс лишился
разума, как любой
знаток светоприношений может видеть по его голограмме. Данло и сам мог бы это
видеть, если бы
смотрел на себя как на кубическую конструкцию цветных огней и ничего помимо нее.
Куб померк
почти полностью, за исключением нескольких охряных и коричневатых скоплений,
сигнализирующих
об умственном расстройстве. Время от времени от коры к стволу пробегали
сапфирово-смальтовые
волны, но помимо этого случайного движения мозг Данло выглядел погруженным в
собственный мрак.
Вздох разочарования и страха сорвался с тысяч уст почти одновременно. Данло
слышал, как
тихонько молится Харра - за него, и за себя, и за своих внуков, а может быть, и
за будущее самой
Церкви. Даже образ Николоса Дару Эде над подлокотником подавал признаки
волнения. Украдкой, так,
чтобы никто не видел, Эде обращался к Данло на языке жестов, и отчаяние
затемняло его обычно
благостный лик.
Из всех людей в зале, кроме самого Данло, один только Малаклипс Красное
Кольцо, возможно,
понимал, что светоприношение еще не окончено. Малаклипс вел себя тихо, как
затаившийся в снегу
тигр, но Данло слышал его медленное, мерное дыхание, странным образом
синхронизированное с его
собственным. И почти чувствовал, как глаза воина-поэта следят и ждут, отыскивая
в его, Данло, темносиних
глазах какие-то признаки жизни - или той трагической прижизненной смерти,
которую
предрекал Данло Бертрам Джаспари.
Данло охотно послал бы воину-поэту взгляд через темный зал, но он пока еще
не мог шевельнуть
головой. Он по-прежнему смотрел на световой куб; за все время своего
неподвижного сидения Данло не
позволял своим глазам отрываться от него. Еще момент - и огни, замерцав,
изменили цвет. От
зрительного центра до мозгового ствола вспыхнули темно-синие искры, чей свет
распространился от
одной грани куба до другой. Вскоре весь куб загорелся темно-синим огнем, быстро
переходящим в
кобальтовый. Данло смотрел в эту глубокую синеву, и она становилась все более
яркой и дикой.
Он услышал, как будто издалека, как ахнули в изумлении тридцать тысяч
Архитекторов. Сквозь
шепоты и вскрики он различал взволнованный голос Харры и недоверчивые,
растерянные проклятия
Бертрама. Малаклипс, казалось, вовсе перестал дышать; Данло чувствовал паралич,
сковавший воинапоэта,
как глубокую боль в собственном животе. И как глубокую радость - ведь
теперь Данло управлял
своим разумом с легкостью парящей в небе талло. Великое светоприношение,
совершенное им в честь
Бога Эде и всех Архитекторов Вселенской Кибернетической Церкви, засверкало
огнями, равными по
яркости свету ярчайших бело-голубых звезд. Все сто миллиардов нейронов в мозгу
Данло зажглись
великолепным пламенем, и соответствующие им огоньки на модели отразили это
великолепие. Огни
слепили глаза зрителям на скамьях и создавали беспрецедентное зрелище для тысяч
Архитекторов,
стоящих по ту сторону купола. Казалось, будто само солнце Таннахилла взорвалось,
превратившись в
россыпь огней. Люди закрывали глаза руками, не в силах смотреть на этот свет,
прекрасный и ужасный.
Это был ад, но и рай тоже. За все тысячи лет со времен учреждения Церковью этой
церемонии, за все
многотысячные светоприношения, совершенные самыми одаренными из Совершенных,
никому еще не
удавалось осветить весь свой мозг целиком. Никто даже не думал, что такое
возможно. То, что человек
сохранил разум, посмотрев на небесные огни внутри себя, было чудом само по себе
- но неистовое и
великолепное свечение сознания Данло доказывало, что он истинный светоносец,
обещанный в
пророчестве, а быть может, и нечто большее.
Все мы несем свет, думал он под восторженные возгласы публики. Я только
искра, зажигающая
пламя. Он оторвал наконец глаза от светоприношения и взглянул на бамбуковую
флейту, которую все
это время держал в руке.
При свете, льющемся сверху, она сверкала, как золотая. Данло улыбнулся
пришедшей ему в
голову мысли. Огни светоприношения тут же отразили эту мысль, но он больше не
смотрел на них. Он
поднялся с кресла, прервав контакт с полем компьютера, и светоприношение на
самом деле
закончилось. Световой куб угас, и весь зал погрузился во тьму, как ночной океан.
У Данло вырвался
тихий, почти грустный смешок. Он стоял один под темным куполом, а вокруг него
кричали тысячи
Архитекторов.
- Светоносец! - кричали они, и хлопали в ладоши, и бежали к арене. - Данло
из Невернеса -
светоносец!
Да, я искра, но что за пламя я зажег? О Агира, Агира, что я сделал?
В зале снова загорелся свет (на этот раз обычный, плазменный), а Данло
скраировал, пропуская
видения будущего сквозь себя, как огненный ветер. Он видел свет ярче света любой
звезды, и
невиданно богатые краски, и страшную красоту. Из грез его вырвал шорох ножа,
вынутого из ножен.
Данло повернулся к одной из скамей первого ряда. Бертрам Джаспари, потрясая
своим хилым кулачком,
вопил, что Данло вовсе не светоносец, а грязный наманский цефик, посланный из
Невернеса, чтобы
одурачить их и погубить Святую Церковь. Рядом с ним спокойно стоял Малаклипс,
держа свой
длинный нож высоко, чтобы видели все. Стальной клинок, отражая светильники зала,
посылал в глаза
Данло жгучие лучи. Данло не мог догадаться, как воин-поэт умудрился пронести
сюда нож.
Для телохранителей Харры это тоже явилось полной неожиданностью - при виде
оружия они
разразились испуганными криками и поспешно загородили Святую Иви своими телами.
Несколько охранников бросились к воину-поэту, но им загородили дорогу Едрек
Ивионген,
Ленсар Наркаваж и другие ивиомилы. Между Харрой и воином-поэтом образовалась
живая стена - это,
казалось бы, лишало его возможности причинить ей какой-то вред, тем более убить
ее. Ничто, впрочем,
и не указывало на подобные намерения с его стороны.
Его лиловые глаза смотрели на Данло. Смерть была близка, как их взгляды,
взаимно отражающие
друг друга, близка, как стальной клинок, способный в любой момент пролететь по
воздуху. Данло
держал взгляд Малаклипса под крики и топот ног. Он понимал, что, если нож и
найдет его горло, он
умрет мучеником, признанным всеми светоносцем, и Харра Иви эн ли Эде примет свои
новые
программы, которые навеки изменят Церковь. Если воин-поэт убьет его, то сделает
это по другой
причине - за то, что Данло истинный сын своего отца, посмевший сиять ярче, чем
подобает человеку.
Понимая все это, Данло с улыбкой поднял флейту и заиграл. Он не переставал
смотреть на
Малаклипса, и его музыка, как золотая стрела, целила в сердце воина-поэта. На
миг Малаклипс
заколебался, совсем как тигр, раздумывающий, стоит ли нападать на вооруженного
человека. Этого
мгновения Архитекторам хватило, чтобы сомкнуться вокруг Данло. Они протягивали к
нему руки,
словно к огню или к солнцу, предмету своего поклонения. Малаклипс, видя, что в
Данло ему уже не
попасть, тоже улыбнулся и поцеловал рукоять своего ножа, приложив клинок ко лбу.
Вслед за этим он
отсалютовал ножом Данло и склонил голову в коротком поклоне.
Красота страшна, подумал Данло. Ужас прекрасен.
Бертрам, дернув Малаклипса за рукав, панически прокричал что-то, и
Малаклипс стал
пробиваться к выходу. Стычка между телохранителями Харры и ивиомилами перешла в
настоящую
битву. Яростные крики и звуки ударов наполнили зал. Люди с фанатическим огнем в
глазах ругались,
работали кулаками, пинались, а нож Малаклипса то и дело сверкал, отсекая пальцы
и полосуя глотки
злосчастным Архитекторам. Так завершилось великое светоприношение. Бертрам в
общем хаосе, среди
ярких фонтанов крови, вывел из зала несколько сотен ивиомилов.
Началось, подумал Данло. Теперь этого уже не остановишь - с тем же успехом
можно попытаться
загнать свет обратно в звезду.
Играть он больше не мог. Архитекторы, столпившись вокруг, хватали его за
руки, за волосы, за
лицо. Он почувствовал, что поднимается в воздух: Архитекторы, крича "Светоносец,
светоносец! ",
вскинули его на плечи. Данло смотрел сквозь купол на звездное небо. Внутри у
него стояла огромная,
как Экстр, тишина, и он плакал невидимыми слезами, отражая прекрасную и ужасную
суть света.
Глава 23
СВЕТОНОСЕЦ
Несущий свет должен терпеть боль от ожогов.
Николос Дару Эде, "Путь человека"
На следующий день на Таннахилле началась война. Вернее, ее начали люди:
ведь война - не
какая-нибудь космическая катастрофа, низвергавшаяся на планету с неотвратимостью
астероида, а дело
человеческой воли и человеческих рук. Войну Террора, как ее впоследствии
назвали, историки Церкви
припишут воле одного-единственного человека, старейшины Бертрама Джаспари. Это
он, скажут они,
восстал против Харры, очарованной наманом-пилотом по имени Данло ви Соли
Рингесс. Это он заявил,
что она впала в негативные программы и потому недостойна более быть Святой Иви.
В ту самую ночь,
когда Данло смотрел на небесные огни, Бертрам созвал Едрека Ивионгена, Никоса
Ивиэрсье и многих
других верных ему старейшин. Их секретный конклав заседал в особняке Едрека
Ивионгена. Там, в
личном медитационном зале Едрека, триста мятежных старейшин, в большинстве своем
ивиомилы,
провозгласили себя истинным Койвунеймином.
Первым актом нового правительства Истинной Церкви стало низложение Харры
Иви эн ли Эде.
На ее место избрали Бертрама Джаспари. Бертрам, и никто иной, принял титул
Святого Бертрама Иви
Джаспари и призвал ивиомилов всего Таннахилла начать фацифах, долженствующий
очистить Церковь.
Все это правда - но правда и то, что многие миллионы людей откликнулись на
призыв Бертрама.
Многие миллионы других при этом остались верны Харре, и лишь готовность этих
двух сторон
прибегнуть к насилию и смертоубийству в защиту своего дела действительно привела
к войне.
Этот раскол назревал в Церкви веками, однако ни та, ни другая фракция не
подготовилась к
настоящей войне. Бертрам, очевидно, решился на открытый мятеж в ночь перед
испытанием Данло,
когда посетил его во дворце Харры. Поэтому у его ивиомилов, при всей их
дисциплинированности и
хорошей организованности, осталось слишком мало времени, чтобы вооружиться
лазерами, тлолтами,
ядами и бомбами, столь нужными для ведения террористической войны в
многоуровневом
миллиардном городе. Харра, которой сама идея войны была ненавистна, как какойнибудь
взрывчатый
вид грибковой инфекции, не думала, что Бертрам будет действовать так быстро.
Возможно, она
надеялась, что он вообще не осмелится начать войну. Сама она ждала
провозглашения Данло
светоносцем, чтобы пересмотреть губительные для Церкви Тотальную Программу и
Программу
Прироста (для Церкви и для звезд Экстра). Она уже запланировала, как
торжественно войдет в
контактный зал Храма и преклонит колени перед вечным компьютером Эде, чтобы
получить Новую
Программу для Церкви и всей вселенной.
Ввести эту Новую Программу она собиралась во время всепланетной контактной
церемонии - но
лишь после того, как чтецы подготовят всех Достойных Архитекторов Таннахилла к
этому великому
событию. Она рассчитывала, что Бертрам Джаспари дождется этой церемонии, прежде
чем выступить
против нее. Новая Программа, полагала она, понадобится ему, чтобы объявить ее,
Харру, недостойной
поста Святой Иви.
Но она ошиблась, поскольку не была воином - по крайней мере в буквальном
смысле этого слова.
Никакими талантами в области стратегии, особенно человекоубийственной, она не
обладала - она была
всего лишь женщиной, любящей своих внуков, цветы и Бога. Основное правило войны
гласит, что удар
следует наносить быстро и безжалостно: если первый удар окажется смертельным,
второго может и не
понадобиться. Бертрам Джаспари, человек мелкий и тщеславный, при всей узости
своего взгляда на
истинные возможности человечества это правило понимал хорошо. Кроме того, его
направлял
Малаклипс Красное Кольцо. С помощью воина-поэта Бертрам ударил, внезапно и с
великой
жестокостью.
В одно и то же время, в конце утренней контактной церемонии, вооруженные
ивиомилы
приступили к захвату власти во всех городах Таннахилла. Одни избрали для этого
самые очевидные
цели: космодромы, пищевые фабрики и скоростные поезда, а также узлы световой
компьютерной связи,
сеть которой охватывала всю планету. Другие ограничивались угрозами: со всех
концов Таннахилла
приходил сообщения о том, как одни Архитекторы объявляют других агентами Ордена
или нараинских
еретиков. Это сопровождалось избиениями, несанкционированными очищениями и даже
массовыми
казнями.
Эти убийства, если называть их настоящим именем, потрясли всех от мала до
велика, ибо
производились публично, кроваво и необратимо - в том смысле, что казнимые
лишались надежды быть
преображенными. В Ниаве и Каркуте боевики заняли местные Храмы, мало что
значившие в
стратегическом отношении, но имевшие громадное значение как символы могущества
Вечной Церкви.
В Орнис-Олоруне ивиомилы тоже сосредоточили свои атаки на великом Храме. Для
Бертрама
Джаспари захват этого безобразного кубического строения стал бы не только
символической победой,
но и прямым ударом по власти Харры. Он с самого начала планировал очистить Храм
от всех верных
Харре Архитекторов. Далее он, видимо, собирался заменить всех неугодных ему
старейшин своими
сторонниками и вступить в зал Койвунеймина с триумфом, как истинный Святой Иви.
Другой столь же
заветной его целью был, вероятно, священный контактный зал, где покоился на
алтаре вечный
компьютер Эде. В этой святая святых он возглавил бы контактную церемонию,
приличествующую
Священным традициям Церкви и структурам Алгоритма. Тогда людям не осталось бы
иного выбора,
как принять его в качестве единственного Архитектора, имеющего власть толковать
Вселенскую
Программу Эде.
Бертрам имел возможность лишить Харру ее власти путем захвата вечного
компьютера, а еще
лучше - путем пленения или убийства самой Харры. Но Харра, не пожелавшая
атаковать первой,
оказалась сильна в обороне. В первые же моменты после утренней контактной
церемонии она проявила
алмазно-твердую волю и недюжинное хладнокровие. Обнаружив, что Бертрам собирает
ивиомилов на
улицах и землях вокруг Храма, она решила отдать им центральное здание. Она
вернулась в контактный
зал и, к немалому шоку собравшихся там Достойных, сняла с алтаря вечный
компьютер, с которым села
в ожидавший ее чоч.
На всем пути следования ее охрана отражала атаки ивиомилов. В ход шли
тлолты и ножи, и
многие умирали. Харра, благополучно укрывшись в своем дворце, вызвала туда
стражей порядка со
всех уровней города, а также из смежных городов Астарета и Даривеша. Она
обратилась ко всем
Достойным Архитекторам с просьбо
...Закладка в соц.сетях
