Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 3. Экстр
...ься где-то на другом берегу с тигром, не имея при себе ничего, кроме
ножа? Данло тревожила
мысль, что воин-поэт находится на одной с ними планете. Еще больше его
беспокоило, что Шиван
выдержал испытания Тверди и задал ей вопрос, который намеревался задать он сам.
Шиван
определенно спросит, где можно найти Мэллори Рингесса. Тамара намекнула, что у
Шивана есть свои
причины повидать его. Может быть, Шиван просто надеялся узнать у него, как
применять Великую
Теорему и бороздить галактику по своему усмотрению, а может быть, у него имелись
и другие
причины.
Иногда, заглядывая в будущее и прозревая страшную красоту двух жизней, его
и своей, Данло
боялся за отца. Порой это становилось самой серьезной из его забот, хотя
подобное беспокойство о
судьбе бога казалось Данло абсурдом. Если Мэллори Рингесс действительно бог,
разве не в его силах
держаться подальше от пилотов, воинов-поэтов и прочих человеческих особей? Иначе
зачем было ему
покидать Невернес в то время, когда его слава затмевала солнце? Нет, отец,
конечно, не даст себя в
обиду - особенно какому-то воину-поэту. Боги не терпят никакого насилия над
своей божественной
сущностью. Они смеются над людским самомнением. В их воле любить людей или
убивать их; иногда,
как в случае с Тамарой, они даже простирают свои невидимые длани, чтобы исцелять
людей от их
недугов. Богиня по имени Твердь, например, любит испытывать людей при помощи
ножей, стихов и
обещаний лучшей жизни. Тамара, вертя в руках пустую чашку, намекнула, что Твердь
делает это, чтобы
раскрыть возможности человека. Но кто может знать это наверняка? Может ли Данло
сказать, зачем его
испытывают - и подвергается ли он испытанию сейчас, в это самое время, когда он
пьет мятный чай с
благословенной женщиной, возвращенной ему Твердью?
- Я рад, что Твердь привела тебя сюда, - сказал он наконец, поставив чашку
и улыбнувшись. - Ты
снова ожила и кажешься такой счастливой.
- Я и правда счастлива - разве нет?
- Да, конечно. Но меня все это озадачивает.
- Почему?
- Когда Твердь требовала, чтобы я убил ягненка там, на скалах, Она
пообещала, что поможет мне
найти тебя. Что вернет тебе память. Но ведь я не убил ягненка. Я не смог.
Тамара отодвинула в сторону чайный поднос и с безупречной грацией мастеркуртизанки
придвинула свою подушку к Данло. Теперь она сидела вплотную к нему, выпрямив
спину и скромно
скрестив ноги под длинным платьем. Глядя на Данло, она взяла его руки в свои. Их
глаза
соприкоснулись, и Данло вспомнил, что это прикосновение - одна из древнейших
позиций эротической
йоги. Он чувствовал на лице дыхание Тамары, теплое, мягкое, пахнущее мятой и
медом. Он помнил, как
прежде они часами дышали вместе, синхронно впуская и выпуская холодный свежий
воздух. Были
ночи, когда они дышали друг в друга, перед огнем, глаза в глаза - а если не
могли больше выдержать,
смыкали губы и тела в самом глубоком из всех слияний.
- Может быть, Твердь все это делает из сострадания, - сказала Тамара.
- Возможно.
- Неужели в это так трудно поверить?
- Сострадание... Алалои выражают это понятие словом "анаслия" - "страдание
вместе". Но зачем
богам разделять чью-то боль?
- По-моему, богиня исцелила меня ради тебя.
- Ради меня? Но зачем?
- Не знаю.
- Но если Твердь в самом деле так сострадательна, почему же Она не вылечила
тебя из сочувствия
к тебе?
- Может быть, Она так и сделала - но мы можем только догадываться о Ее
потаенных целях.
- Я должен догадаться. Должен понять, в чем состоит мое испытание.
Тамара сжала его руки.
- Если это правда испытание, то ты, возможно, должен просто показать, что
способен принимать
дары свободно, не мучаясь сомнениями. Не задумываясь о том, чего не знаешь.
- Но я знаю так мало.
- Ты знаешь, что я здесь, разве нет?
- Да. - Данло странно, с полуулыбкой, посмотрел на нее. - Ведь это ты,
правда?
Вместо ответа она провела длинным ногтем по его разбитым костяшкам, как
часто делала до того,
как потеряла память, и сказала с тихим смешком:
- Кажется, я теперь почти такая же, как была, когда мы встретились в
солярии Бардо. Та же, кому
ты подарил жемчужину здесь, в этом доме - помнишь?
- Помню ли я? А ты - помнишь?
- Я помню все, Данло.
- Правда?
- Я помню, как мы пообещали друг другу, что поженимся.
- Я тоже помню.
Когда он сказал это, она притянула его руку к себе и прижала к своей груди
над самым сердцем.
Сквозь мягкую ткань платья он чувствовал что-то круглое и твердое, почти как
орех, - он хорошо
помнил, что это такое.
- Видишь, я до сих пор ее ношу, - сказала Тамара.
Встав, она медленно расстегнула пуговицы, и платье упало на пол. На ее
груди висела жемчужина.
Матово-черная, с пурпурными и розовыми бликами, она великолепно контрастировала
с белизной
кожи.
- Да, я вижу, - сказал Данло.
Тамара снова опустилась на подушку. От ее наготы у Данло перехватило
дыхание и напрягся
живот. Она не носила белья и надевала одежду прямо на голое тело. Вся она с
головы до пят была одета
в одну только гладкую кожу, которую так хорошо помнили его пальцы. Она сидела на
пятках - эта поза,
трудная для многих, ей давалась легко благодаря силе ее длинных икр и пышных
бедер, благодаря
длинным мышцам, струящимся вдоль ее позвоночника. Руки она сложила на густых
золотистых
волосах ниже живота - не из стыдливости, а просто потому, что сидеть так ей было
всего естественнее.
Собственная нагота нисколько ее не смущала. Данло помнил, как она
расхаживала по дому
голышом - и днем, и ночью. Это инстинктивное стремление обнажить себя перед
миром казалось ему
одной из самых прекрасных ее черт. Глядя на ее высоко поднятую голову и завесу
ниспадающих на
плечи волос, он в тысячный раз поразился ее невероятной красоте.
Зло таинственным образом не оставило своего отпечатка - она осталась той
же, какой ему
запомнилась. Он смотрел на нее долго, вбирая глазами полноту ее губ, прелесть ее
лица. Он вспомнил,
что всегда любил смотреть на нее. Тогда он думал, что всегда будет это любить.
Теперь, когда огонь играл на ее коже и между ними лежали тысячи световых
лет, он начинал
видеть ее в немного ином свете. Она оставалась все такой же прекрасной, но ее
точеный нос вдруг
показался ему чересчур безупречным, глаза - чересчур темными, ослепительная
улыбка - чересчур
гордой и страстной. В ней появилось что-то странное. Он чувствовал эту страшную
странность ее души,
но не мог сказать, в чем она.
- Она красивая, - сказала Тамара, потрогав жемчужину пальцем. - Я помню,
как ты сделал ее для
меня.
- Вообще-то ее сделала устрица, а не я.
Она улыбнулась какой-то своей мысли и провела пальцем по сплетенному из
черных с рыжиной
волос шнурку, на котором держалась жемчужина.
- Но ты нашел ее и сделал кулон.
- Да.
- И подарил ее мне, как своей невесте.
- Мы условились, что поженимся когда-нибудь в будущем - когда сможем.
- Когда ты завершишь свое дело, а я свое - помнишь?
- По-моему, это забыть невозможно.
- А я не могу забыть, как чуть не вернула тебе жемчужину. Прости, Данло.
Это было дурно с моей
стороны. Ведь в каком-то смысле мы поженились в тот самый миг, когда увидели
друг друга впервые.
- Я знаю. В тот самый миг - а может, еще до него.
Тамара тихо рассмеялась, явно польщенная этой его романтической идеей.
Данло тоже засмеялся,
и их глаза встретились, даря друг другу свою радость. Тамара сошла со своей
подушки и прильнула к
Данло. Прошла целая вечность, пока она расстегивала "молнию" на его камелайке и
снимала ее, скользя
своими искусными ладонями между тканью и кожей.
Ее касания зажгли в Данло огонь, и он вспомнил, что давно уже не был с
женщиной. В его чреслах
стало нарастать давление, и волна крови прошла по члену от основания до самого
конца. Он был
переполнен семенем, переполнен собой. Даже если бы он не умирал от желания
умереть в Тамаре, не в
его правилах было отказываться от секса, предлагаемого ему такой красивой
женщиной. Он нежно
опустил ее на подушки и стал целовать губы, шею, мягкие золотистые пряди
рассыпанных по груди
волос. В отчаянной горячности, с которой она отвечала на его поцелуи,
чувствовался неведомый ранее
голод. В их любовной игре появилось нечто новое, порывистое, почти неумелое, как
будто они никогда
прежде не сплетали ноги и не ощущали пот на коже другого.
Секс, конечно, всегда новое, всегда тайна и опасность, но все-таки не до
такой степени. Новизна,
которую Данло чувствовал в Тамаре, заключалась не в технике и даже не в эмоциях,
а скорее в ее
самоощущении. Казалось, что она держится за себя, как ребенок за любимую куклу.
Она прижималась к
Данло, и сжимала в руке его твердый член, и трогала разноцветные шрамы на нем,
оставленные при
посвящении Данло в мужчины.
Волнующая игра ее пальцев была почти такой же, как в их первую ночь, и сама
Тамара, горячая и
бурно дышащая, была почти той же, как будто никогда и не теряла память. И это
было странно, потому
что она однажды все-таки забыла его и все, что его касалось, и эта душевная рана
должна была бы стать
такой же неотъемлемой ее частью, как и ее радость от возвращения прежней себя.
Однако, несмотря на
все ее искренние слова о пережитом ею несчастье, в жаре ее тела и в переливах
мускулов не замечалось
даже намёка на страдание. Данло казалось, что этим сознательным вычеркиванием
прошлого Тамара
предает саму себя. В это самое время, когда он целовал ее и трогал между ног, он
чувствовал, что тоже
ее предает - как будто он совершил путешествие во времени и вернулся к более
юной и не ведающей
зла версии Тамары.
Он мог бы в этот миг оторваться от нее. Мог бы сдержать дыхание и встать с
мокрых от пота
подушек, на которых они лежали. Но Тамара застонала и раздвинула ноги,
притягивая его к себе. Он и
сам стонал - вернее, дышал так часто, что воздух выходил из его груди гортанными
вскриками
удовольствия и боли. Он не мог больше сдерживаться, как не может не упасть
камень, брошенный в
море. Притягиваемый ее руками, ее глазами, ее ртом, он не мог больше противиться
этой
благословенной силе тяжести.
И вот он уже падал, припав к ее губам, и искал бедрами центр ее тела. В
соитии с женщиной
всегда есть момент триумфа. Острый трепет проникновения длился целую вечность, и
предвкушение
входа в ее глубину было почти невыносимым.
Соитие всегда обещает новые горизонты экстаза, космической страсти,
опустошающей глаза,
чресла и разум - опустошающий так, чтобы в освободившееся пространство могла
войти наиболее
глубокая часть тебя самого. Боль этой возможности так прекрасна, что все твое
существо
сосредоточивается на единственном моменте вхождения плоти в плоть.
Горячее влажное сжатие ее лона, как всегда, наэлектризовало мускулы Данло,
и он, глотая воздух,
погружался все глубже. Удовольствие казалось слишком полным, чтобы быть
реальным, и все же было
слишком реальным, ибо он чувствовал каждое содрогание ладонями, горлом и
животом. Прилив
наслаждения расходился волнами по всему телу. Данло не мог бы теперь
остановиться, даже если бы
захотел. В этом их слиянии присутствовала дикая радость и страшная неизбежность.
Точно некая
тайная сила воспламеняла его нервы и заставляла мускулы сокращаться. Он
чувствовал себя почти
беспомощным во власти сил, которыми не мог управлять. Снаружи, за шумом ветра и
океана, слышался
далекий рев тигра, кожу лизал жар камина, и властное целеустремленное тело
Тамары втягивало Данло
все глубже в себя.
Он двигался в древнем ритме, раскачиваясь, и нажимая ей на живот, и
полностью повинуясь
внутреннему такту своей крови. Будь он способен сейчас думать, ему показалось бы
очень странным,
что подобные действия двух человек могут приносить такое наслаждение. Тамара с
широко
раскинутыми ногами выгибалась под ним, и обнимала его, и все погружала,
погружала его в себя. Ее
пальцы впились в играющие мускулы его бедер, и он дивился, что один человек
способен так открыться
перед другим. Дивился он и себе, своей воле, побуждающей его войти еще глубже,
до самой ее матки,
этого благословенного средоточия всех желаний и опасностей. Он задыхался от
немыслимой дерзости
этого вхождения, этого исчезновения в мягкой, цепкой темноте внутри нее. Да, он
насиловал ее, но
конвульсивные движения ее бедер и ее ногти, вонзившиеся ему в спину, говорили,
что на самом деле
это она его насилует. Она брала его в плен, и овладевала им, и поглощала его.
В любовном слиянии мужчины и женщины все эти чувства и страхи растворяются
в
экстатическом влажном единстве, в восторге, в любви. Секс доставляет людям
радость в основном
потому, что побеждает древнее противостояние и разлад между полами и позволяет
двум отдельным
существам стать одним.
Глубочайший из парадоксов заключается в том, что человек может найти себя
только в другом
человеке. Данло, погружаясь в соленый океан внутри Тамары, должен был обрести
себя, найти способ
погасить сжигающее его пламя. Пот, струящийся по ее лицу, сладкая влага ее лона,
ее бешено
пульсирующая кровь должны были составить эликсир, который исцелил бы его от его
неисцелимой
раны.
Данло стремился к этому единству всем своим существом.
Частый стук сердца в груди побуждал его к движению, его живот и бедра
работали, ведя его все
глубже, увлекая его навстречу жизни.. Не имело значения, что из этого
стремления, этого экстаза могла
получиться новая жизнь, а с Ней и новое, неизбежное страдание, когда ребенок
девять месяцев спустя
выйдет в крови и муках из чрева матери. Великое колесo жизни вращается, не
внемля крикам
новорожденных, и могучее стремление всякой плоти ничем не остановишь. Данло
меньше всего хотел
что-то останавливать. В пылу страсти, когда дыхание часто и хрипло вырывалось у
него из груди, а
чреслам не терпелось освободиться от страшного давления изнутри, он готов был
принять все горе и
все страдания вселенной, лишь бы только умереть вместе с Тамарой в едином
мгновении вопящего,
содрогающегося экстаза.
В Невернесе они много раз, лежа перед таким же жарким камином, входили в
это благословенное
место рука об руку. Много раз с тех пор Данло мечтал уткнуться в шею Тамары,
двигаясь с ней в одном
слитном ритме. Но теперь, у другого огня, когда Тамара, запустив ногти ему в
спину, издавала
радостные крики, он понял, что на сей раз истинного слияния они не достигнут.
Не будет единства, не будет мистического союза душ.
Он не сразу уяснил, откуда пришло к нему это знание. Оно поднималось из
глубин его существа
вопреки полностью подчиненной Тамаре воле. Внутренний огонь Тамары пронизывал и
его. Он
чувствовал, что жар ее тела немного чрезмерен - он соответствовал скорее не
нормальному накалу
сексуальной йоги, а лихорадке. Его тело служило мерилом ее кожи и ее памяти, той
истинной памяти,
которая глубже разума. Раньше они шутили, что их взаимное влечение так велико,
что все его клетки
любят ее клетки. В момент оргазма он всегда испытывал чувство, будто его половые
клетки
возвращаются домой, в сокровенное место безусловной любви. Их клетки
соприкасались в горячем
трении кожи, во влажном слиянии губ, в горячем шелковом капкане ее влагалища.
Пот, который он
слизывал с ее шеи, был солон, как кровь, и даже отдавал горьковатой сладостью
мнемонического
наркотика.
Он вдыхал ее запах, насыщенный гормонами и другими секретами ее обмена
веществ, которые он
не мог опознать.
Этот запах о чем-то говорил ему. Как будто сама жизнь подавала сигналы
сквозь стенки их клеток.
Возможно, ядра его клеток каким-то образом открылись для тайной информации,
закодированной в ней.
Так или иначе, он чувствовал это глубокое клеточное сознание: потоки плазмы, и
пульсирующую в
митохондриях энергию, и вибрацию ДНК.
Тамара двигалась под ним быстро, слишком быстро, и все ее тело излучало
напряженное сознание
своего бытия. Данло чувствовал что-то неладное в этом сознании, что-то неладное
в ее душе. В том, как
она цеплялась за него своими пылающими руками, как бы желая забрать все
удовольствие себе,
проявлялся эгоизм, раньше совсем ей не свойственный. Она казалась странно
одинокой, все время
следящей за собой - и за ним. Хотя ее глаза оставались плотно зажмуренными,
Данло чувствовал, что
она следит за ним, как он сам мог бы следить за бабочкой, пьющей сладкий нектар
из огнецвета. Когда
она вскрикивала и впивалась в него пальцами, он смотрел сверху на ее прекрасное
лицо. Не переставая
двигаться в убыстряющемся ритме ее бедер, он смотрел на нее, а на него при этом
смотрело нечто
странное, огромное и ужасное. Оно смотрело прямо в него, и пило свет его глаз, и
пожирало ткань его
души.
Потом он тоже вскрикнул, и они достигли своего экстаза вместе. Но
настоящего "вместе" не
получилось - были только два судорожно бьющихся человеческих тела, вырывающих
друг у друга
горячечное наслаждение. Они вскрикивали вместе, но не одним голосом, а как два
раздельных и
одиноких существа.
Момент извиваний и судорог длился бесконечно, но прошел, и они обмякли в
объятиях друг
друга, обессиленные и полностью истратившиеся.
Позже, когда они молча лежали перед угасающим огнем и Данло следил, как
играет свет на
потном лице Тамары, он вспомнил когда-то слышанное изречение: "Поверхности
блещут доступной
пониманию ложью, глубины сияют недоступной пониманию истиной". Он потрогал
пульсирующий
болью шрам на лбу, вытер с глаз соленую влагу и подивился тому, что поиск истины
способен оставить
человека таким пустым, печальным и бесконечно одиноким.
Глава 6
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Имитация не может быть реальностью.
Нильс Орландо, основатель Ордена Цефиков
Имитация не должна быть реальностью.
Хорти Хостхох, основатель Ордена Мистических
Математиков и Других Искателей Несказанного Пламени
В последующие дни они часто занимались любовью перед камином - порой до
пяти раз в день
(или в ночь). Иногда они целую ночь, обливаясь потом, раскачивались в позе
лотоса, и Тамара водила
ногтями по лицу Данло и покусывала, как тигрица, его шею. Но ни эти опасные
ласки, ни другая
техника, имеющая целью разбить ледяные внутренние стены, разделяющие любовников,
- ничто так и
не помогло им достичь того золотого момента единения и подлинного блаженства, к
которому так
стремился Данло. Слова тоже не обеспечивали ни одному из них доступа в душу
другого. Утром они
любили сидеть у окна в чайной комнате, пить кофе и разговаривать, глядя, как
чайки добывают свой
завтрак из океана. Они разговаривали, гуляя в отлив по берегу, и разговаривали в
каминной перед сном,
тихо и интимно. Они вели бесконечные и откровенные разговоры обо всем, от
капризного нрава
Тверди, державшей их в плену на этой неведомой людям планете, до вселенской
природы любви; они
открывали друг другу сердца (или пытались открыть), но по какой-то таинственной
причине оставались
чужими.
В тягостные моменты сомнений, когда Данло оставался один в доме или на
берегу океана, мысли
о Тамаре вызывали у него в уме противоречивые образы и парадоксы. Она попрежнему
оставалась
прекраснейшей из всех известных ему женщин, но ее золотой облик слишком часто
представлялся ему
темным, глубоким и ужасным, как космос; она любила его все с той же огненной
страстью, но когда она
в своей великой жажде любви обнимала его, ее пальцы часто казались ему
льдинками, проникающими в
самое его сердце. Самый глубокий парадокс заключался вот в чем. Тамара в какомто
не до конца
понятном Данло смысле была подлинной Тамарой - и все же не была ею. Она - не
она, думал Данло.
Она была не совсем той Тамарой, которую он помнил.
Его беспокоило много разных мелочей - взять хотя бы ее одинокие ночные
прогулки по берегу,
пока они день за днем ожидали, когда Твердь снова обратится к ним и откроет
смысл назначенных им
обоим испытаний. У Тамары вошло в привычку уходить из дома за полночь и бродить
одной по дюнам
при лунном свете. В Невернесе профессия тоже часто обязывала ее совершать ночные
прогулки по
ледяным улицам. Данло знал, что Тамара храбрая, как все куртизанки - храбростью
она никому бы не
уступила, - но он не подозревал, что ей нравится ехать по Серпентину через самую
темную часть
Квартала Пришельцев, где около публичных домов толкутся червячники и прочие
опасные личности.
Он начинал думать, что она любит опасные ситуации - не ради самой
опасности, а скорее ради
сознания своей силы, которое давала ей победа над своими естественными страхами.
В Невернесе она всегда брала с собой маленький пальцевый пистолет,
спикаксо, излюбленное
оружие воинов-поэтов и прочих наемных убийц. В прошлом воины-поэты были близкими
союзниками
Общества Куртизанок - они-то и научили представительниц Тамариной профессии
обращению с
экканой, найтаре и прочими ядами.
Тамара, отправляясь по вызову, всегда, следуя примеру своих коллег,
заряжала спикаксо
несколькими отравленными дротиками. Любой мужчина, вообразивший сдуру, что
сможет поиметь
красивую куртизанку бесплатно, рисковал получить отравленный дротик. Тамара свои
дротики всегда
смачивала найтаре - опаснейшим ядом, который мигом проникал в мозг и вызывал в
коре
электрохимический шторм, приводящий к эпилептическому припадку. Но это было хуже
всякой
эпилепсии, ибо найтаре к тому же убивал, и человек погибал страшной смертью -
бился в судорогах,
выкатывая глаза и пуская пену изо рта. Говорили, что найтаре причиняет еще
худшие муки, чем эккана,
и что для жертвы эти мучения длятся целую вечность.
Готовность Тамары использовать найтаре против мужчин не удивляла Данло,
потому что он
хорошо знал отпугивающий эффект этого яда. За последнюю тысячу лет куртизанкам
всего несколько
раз приходилось пускать в ход заряженные найтаре дротики, и об этих случаях
червячники
рассказывали в кафе такое, что даже самые закоренелые преступники относились к
куртизанкам очень
уважительно. Но здесь, когда Тамара впервые собралась ночью на прогулку, Данло
очень удивился,
увидев, как она заряжает спикаксо своими смертоносными черными дротиками. Тамара
же удивилась
его удивлению и сослалась на тигров, рыщущих ночью по берегу. Кому, как не
Данло, знать, насколько
опасны тигры, нападающие на невинных ягнят?
Данло, конечно, знал, насколько они опасны, но не мог понять, почему Тамара
не берет шешат или
другой транквилизатор, который обездвиживает крупного хищника и лишает его
сознания, но не
убивает. Ведь если один тигр умрет в воплях и корчах, других это не отпугнет.
Притом Тамара любила
животных, особенно кошек, которых считала самыми красивыми и грациозными из всех
зверей. Данло
полагал, что Тамара пойдет на все, лишь бы сохранить животному его
благословенную жизнь.
Она отнеслась к его растерянности весьма странно. Заряжая пистолет черными
посланцами
смерти, она целиком сосредоточилась на своей задаче и сохраняла полную
невозмутимость. Закончив,
она натянула черную перчатку с пистолетом на руку и почти торжествующе сказала
Данло:
- Я всегда любила в тебе твою верность ахимсе, но разделить ее я не готова.
Если тигр нападет на
меня, нужно ли мне бояться убить его? Я всегда боялась, что испугаюсь в нужный
момент. Всегда
боялась убить кого бы то ни было, но ведь когда-нибудь да придется, правда? Ох,
милый Данло, иногда
мне кажется, что жизнь состоит из одних убийств и смерти.
Огонь ее карих глаз и сдерживаемая страсть в ее голосе навели Данло на
мысль, что она сама ищет
случая убить тигра, а заодно и поиграть со смертью. Это по-своему совпадало с ее
целью и как
женщины, и как куртизанки. Тамара, сколько себя помнила, всегда искала более
глубокой, более
подлинной жизни, всегда стремилась пробудиться для нового бытия.
К несчастью, именно ее природный темперамент и любовь к жизни часто мешали
осуществлению
этой цели. Тамара любила в жизни все, и ей всего было мало, будь то секс, еда,
музыка, наркотики,
вино, разговоры, танцы, нарушение запретов, собирание камней или
интеллектуальное гурманство.
Она так любила вкусы, краски, звуки и прочие ощущения жизни, что в юности
переходила от
одного удовольствия к другому с неутомимостью пчелы, облетающей поросший цветами
луг. От
природы ей было свойственно бросать любое занятие при первых признаках усталости
или скуки.
Наставницы, учившие ее медитации, замечали этот ее почти телесный голод к острым
ощущениям и
предостерегающе говорили, что у нее "обезьяний ум", легко перескакивающий с
ветки на ветку, но не
удерживающий ни одного впечатления накрепко или надолго. Они не хотели обидеть
ее, а просто
давали определение силе и слабости ее бьющей через край жизненной энергии.
Но Тамару эта критика просто убивала, и она еще в послушницах, будучи
застенчивой и нервной
двенадцатилетней девочкой, поклялась победить свое легкомыслие. В ней таилась
громадная жажда
любви и еще более полной жизни, но воля, которую Тамара поставила управлять этой
жаждой, была не
менее громадна. Все годы своего послушничества и даже став гетерой она с
упорством, поражавшим
старших сестер, развивала в себе другой, "дельфиний" ум, плавающий глубоко под
волнами
жизненного опыта и вбирающий в себя самую суть всех занятий и удовольствий.
Любое дело - танец,
мытье посуды или запоминание метилтриптаминовой формулы яда - учило ее умению
концентрироваться и находить экстаз в деталях. Учило вниманию к вещам, а прежде
всего - умению
отдаваться любому новому опыту со всем своим природным пылом, дополненным
необычайно острым
мироощущением.
Поэтому Данло не стоило так уж удивляться, когда она натягивала на свою
красивую руку
перчатку и выходила на берег прогуляться при ясной луне. И все же он удивлялся.
Логика Тамариной
жизни требовала познать как можно глубже все, что только возможно, но люди
непостоянны, и жизнь
каждого человека - это лоскутный плащ, сшитый из пестрых нелепостей, капризов
страстей. И еще из
сострадания. Та благословенная Тамара, которую Данло помнил Так хорошо, дралась
бы за свою жизнь,
как фурия. Она сразилась бы и с тигром, и со всеми демонами ада, чтобы защитить
тех, кого любила.
Она могла даже убить - и убила бы в случае нужды, - но никогда не стала бы
искать случая сразить или
убить лишь для того, чтобы испытать, каково это. Настоящая Тамара в подобном
случае забыла бы
всякую логику и держала
...Закладка в соц.сетях
