Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 1. Хранитель времени
...зы о природе вещей, и эти гипотезы, в свою очередь,
формируют нас; пишутся новые программы, и наконец мы достигаем некоторого уровня
компетенции и мастерства, даже комфорта, по отношению к нашей вселенной. Поскольку
наши программы позволили нам достигнуть этого, хотя и ограниченного, мастерства, мы
испытываем комфорт и по отношению к себе. Нет больше необходимости в новых
программах, как нет необходимости стирать или переписывать старые. Мы даже забываем
о том, что когда-то были способны сами себя программировать. Наш мозг стекленеет и
становится невосприимчивым к новым мыслям, и наши программы записываются, так
сказать, на жесткий диск. Именно так мы устроены. Эволюция создала нас так, чтобы
вырасти, завести детей, передать им свои программы и умереть. Это путь продолжения
жизни, и пламя теплится в стеклянной сфере слабо, но свободно. Мы даем достаточно
света, чтобы разглядеть коды наших программ, но и только. Мы боимся, мы испытываем
ужас перед тем, чтобы разбить стекло. И даже если бы мы смогли преодолеть свой страх,
что тогда?
Если бы я набрался смелости, что бы я увидел? Устыдился бы, поняв, что набор
программ, в которых заключается самая моя суть, мне не подвластен? А если бы я сумел
написать новые программы, контролирующие этот набор? Тогда я мог бы когда-нибудь
обрести уникальность и ценность, которых, как я обнаружил, так недостает мне и всей
моей расе; я, как художник, сочиняющий тональную поэму, создал бы сам себя и вызвал
из небытия чудесные новые программы, которых не существовало до сих пор в
зыблющихся волнах вселенной. Тогда я наконец стал бы свободен, и пламя вспыхнуло бы
как звезда; тогда я стал бы чем-то новым, таким же новым для себя самого, как
восходящее солнце для новорожденного ребенка.
Куда девается пламя, когда его источник взрывается? Там, на Зимнем катке, в
окружении катающихся, смеющихся, скачущих, гримасничающих и кричащих людей,
глядя на ледяное оплывшее лицо Тихо, и на лицо хариджана в желтых штанах, и на лица
всех людей на катке и во всех мирах человека, и на свое собственное лицо, я возмечтал о
том, чтобы стать чем-то новым. Но это была только мечта. На той стороне катка я увидел
Давуда, едущего к женщине, похожей на мою мать. Мое головокружение сменилось
гневом, и я снова стал роботом.
Я мчался по льду, стараясь, насколько возможно, избегать столкновений. Ветер
свистел в ушах и жалил лицо. Я опустил плечо, чтобы не задеть полуголую куртизанку.
Когда эта озябшая голубокожая женщина увидела, что я мчусь во весь опор к воинупоэту,
ее татуированные губы сложились в испуганное "О". Она отскочила в сторону, и
Давуд меня тоже увидел. Я был ярдах в тридцати от него, но видел, что он улыбается.
Восхищенной и слегка удивленной улыбкой. Он учтиво склонил голову, мускулы у него
на шее напряглись, и курчавые черные волосы заколыхались на ветру. Моя мать раскрыла
свой меховой воротник, и поэт вогнал ей в шею одну из своих игл, а затем помчался к
восточному краю катка. Мать, провожая его взглядом, увидела меня и устремилась в
противоположном направлении.
Я мог преследовать только одного из них и потому пустился вдогонку за матерью. Я
настиг ее на краю катка, под мерцающей молочным блеском статуей Тисандера
Недоверчивого, ухватил за меховой капюшон и заставил остановиться. Она не
сопротивлялась. Я оглянулся назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Давуд в своей
радужной камелайке исчезает в одной из восьми улиц, начинающихся от огибающей
каток ледянки.
- Мама, - выдохнул я, - почему ты от меня убегаешь?
Несколько боязливых архатов в одеждах мандаринового цвета держались на
расстоянии от нас, поглядывая, однако, на меня с почтением, которое архаты часто
питают к пилотам. (А что такое почтение, внезапно пришло мне в голову, как не смесь
любви и страха?)
- Куда побежал поэт? Что он с тобой сделал?
- Мэллори. - Она прикрыла глаза, и веки ее затрепетали, как будто ей что-то
снилось. Она тяжело дышала, и один глаз слегка подергивался. Это была старая
программа. Я думал, что Мехтар убрал ее, когда переделывал матери лицо, но программа,
видимо, была вписана глубоко. Мать открыла глаза, прищурилась, склонила голову набок
и спросила: - Зачем ты пытался выследить меня?
- Где ты была?
- И почему ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? Сколько раз тебе говорить -
это неуважительно!
Я рассказал ей, как встретился с Давудом в Галерее Хибакуся и что за этим
последовало. При этом я ковырял коньком старое дерево ближней скамейки.
- Зачем ты встречаешься с воином-поэтом, мама?
- Это была случайная встреча.
- Ведь ты же не веришь в случай.
- По-твоему, я лгу? Твоя бабушка мне давным-давно внушила, что лгать нехорошо.
- И она засмеялась принужденно, как будто над шуткой, понятной ей одной. В этом
смехе чувствовалось затаенное напряжение. Я уловил легкие токи неправды и обнаружил,
к своему удивлению, что легко могу прочесть эту специфическую программу моей
матери. Она попросту и без затей лгала.
- Тогда скажи - что поэт вколол тебе в шею?
- Ничего. - Она потрогала некрасивую деревянную пряжку, скалывающую ее
воротник. - Он просто вернул мне застежку. Она упала, а он ее поднял и отдал мне.
Я оглянулся на улицу, ведущую прочь от катка между стеклянными домами.
Отправившись в погоню за Давудом, я рисковал снова упустить мать. Она, в свою
очередь, явно понимала, что у меня на уме, и старалась отвлечь меня от поэта.
- Он мог убить тебя, - заметил я.
- Эти звери могут убить любого, кого захотят.
- И кого же хочет убить Давуд? Соли?
- Откуда мне знать?
Ложь, все ложь.
Ее глаз опять дернулся, и я понял то, что давно должен был понять: моя мать
пристрастилась к тоалачу. Этот ее тик происходил от стараний скрыть свой позор от
друзей и от себя самой. Открылись мне и другие ее программы. Слой жира у нее на
бедрах, говорящий о неумеренности в еде и любви к шоколаду во всех его видах;
высокомерная манера разговора, эти ее обрывочные фразы, намекающие на то, что
собеседникам по их малоумию ее все равно не понять (и на ее скрытую застенчивость); то,
как она запрограммировала себя щуриться вместо улыбки. Цефики называют эти
красноречивые внешние знаки указателями. То, что я прочел на ее лице по хмурым
морщинкам и движению глаз, меня просто шокировало. Я всегда знал - хотя и не отдавал
себе отчета в этом знании, - что ее чувственность носит весьма неразборчивый характер.
Теперь эта сторона ее натуры открылась мне во всей своей наготе, и я, к своему
безмерному смущению, увидел, что она способна вступить в половые сношения с
эталоном, с мальчиком, с женщиной, с инопланетянином, с животным - даже с лучом
чистой энергии, если бы акт живого организма со светом был возможен. (Архаты, к слову,
верят в такую возможность.) Свой целомудренный образ жизни она вела отнюдь не от
недостатка желаний. Свою необузданность, пожалуй, я унаследовал от нее.
Я так вцепился в спинку скамьи, что у меня онемели руки. Я растер их. Вокруг катка
уже зажигались светящиеся шары, отражаясь во льду сотнями огней. Началось массовое
дезертирство - конькобежцы расходились по ближайшим кафе. Остались только
немногочисленные хариджаны - в сумерках из-за их громких криков казалось, что они
совсем близко.
- Мне кажется, существует какой-то заговор с целью убийства Соли, -
полушепотом сказал я. - Что тебе известно об этом, мама?
- Ничего.
По ее сжатым губам я видел, что ей известно все.
- Если Соли убьют, Хранитель первым делом заподозрит тебя. Он отправит тебя к
акашикам, и они оголят твой мозг.
- Есть способы, позволяющие надуть акашиков вместе с их примитивными
компьютерами, - прищурилась она.
У меня имелись собственные причины интересоваться пределами возможности
акашикских компьютеров, и я спросил:
- Какие способы?
- Они есть. Разве я не твердила тебе, что всегда найдется способ перехитрить своих
соперников?
- Ты, помимо этого, учила меня, что убивать нехорошо.
Подумав, она кивнула.
- Ребенку необходимо внушить некоторые... простые истины, иначе вселенная
поглотит его. Но если дитя - женщина, она быстро усваивает, что можно, а что нет.
- Ты смогла бы убить Соли? Как легко мы с тобой говорим об убийстве!
- Это ты говоришь. Я еще ни разу не убила ни единого живого существа.
- Но ты послала поэта совершить убийство за тебя. Это, выходит, можно?
- Тем, кому ясна необходимость того или другого, можно все. Есть избранные, к
которым законы большинства не относятся.
- Кто же выбирает их, этих избранных, мама?
- Судьба. Она метит их, и они тоже должны оставить свою метку.
- Убийство Соли - это кровавая метка.
- Все великие события в истории пишутся кровью.
- Смерть Соли, по-твоему, - великое событие?
- Без него все разговоры о расколе прекратятся, и Орден будет сохранен.
- Ты думаешь?
Она улыбнулась своей беспокойной, самодовольной улыбкой. Подул ветер,
предвестник ночных холодов, и мать плотнее запахнула воротник. Неказистое пальто
плохо сидело на ней. Она всегда так одевалась - для камуфляжа, как я только что понял.
Люди, глядя на ее бесформенную одежду, думают, что перед ними женщина, не
придающая значения стилю и не стремящаяся произвести впечатление. На самом деле
мать восторгалась собой так, как будто все еще была маленькой девочкой.
- Как я ненавижу этого Соли! - сказала она.
Я долбанул коньком лед.
- Однако ты выбрала его мне в отцы.
- Только его хромосомы.
Я снял перчатку и запустил пальцы в волосы, нащупывая рыжие прядки, которые
были жестче черных. Но пальцы озябли, и я почти ничего не чувствовал.
- Почему, мама? - спросил я внезапно.
- Не спрашивай меня об этом.
- Ответь. Я хочу знать.
Она вздохнула, повернув язык во рту, словно шоколадную конфету.
- Мужчины - всего лишь орудия. И их хромосомы тоже. Я украла у Соли
хромосомы, чтобы сделать тебя - Главного Пилота нашего Ордена.
Я почесал нос. Она смотрела на меня, прищурившись, закусив губу и теребя свой
двойной подбородок. Мне казалось, что я понял костяк ее плана. Она пойдет на все, чтобы
сделать меня Главным Пилотом, собираясь потом манипулировать мной, как будто я -
кукла фантаста. Когда я обвинил ее в этом, она возразила:
- Разве я способна манипулировать собственным сыном? Ты сам собой
манипулируешь. Не имею никакого желания манипулировать будущим Главным
Пилотом.
Она засмеялась, и я подумал, что недооценил степени самомнения, на котором
основывался ее план. Я смотрел в ее глаза, казавшиеся темно-синими под тенью
капюшона, и видел в них безмерную гордость и честолюбие.
- Но Орденом правит Хранитель Времени, а не Главный Пилот, - заметил я.
- Верно, Хранитель Времени, - согласилась она.
Тогда ее грандиозный замысел открылся мне во всей полноте. Уж очень
красноречиво произнесла она "Хранитель Времени". Честолюбие моей матери не знало
границ. Она собиралась убить и Хранителя Времени тоже, а в правители Ордена прочила
себя.
Тщеславие, тщеславие, суета сует.
- Нет, мама, - сказал я, читая указатели на ее лице, - ты никогда не будешь
править Орденом.
Она с шумом выпустила воздух и прижала руки к животу, словно я ударил ее.
- У моего сына большая власть. Раз уж ты меня, свою мать, видишь насквозь...
- Просто я читаю некоторые твои программы.
- Что же это они с тобой сделали? - Она смотрела на меня так, словно видела
впервые, и в ее прищуре сквозил ужас. (А что такое ужас, если не смесь ненависти и
страха?)
- Что сделал с тобой воин-поэт, мама?
- Не смей отвечать вопросом на вопрос! Почему ты такой непослушный? Я думала,
что давным-давно научила тебя слушаться.
Мне не понравился оборот, который приняла наша беседа, а еще больше не
понравилось, как мать произнесла слово "слушаться". Это было гадкое слово, а в ее устах
оно приобрело и вовсе ужасный смысл. Воины-поэты славились тем, что вселяли в свои
жертвы абсолютное послушание. Какой же яд ввел Давуд в ее мозг? Генотоксины,
которые хорошо сочетаются с ее хромосомами и постепенно меняют самые глубокие ее
программы? Или слель-вирус, пожирающий ее мозг и мало-помалу заменяющий его
запрограммированными нейросхемами? Послушными нейросхемами? Возможно, ее мозг
слельмимирован? Мать смотрела на темный круг катка, а я прикидывал, в какой степени
ее воля уже заменена волей воина-поэта.
- Этот поэт очень опасен, - сказал я. - Он убьет тебя как муху, если захочет.
- Все мы смертны.
- Он убьет твою душу.
- Я не боюсь умереть.
- Я всегда думал, что ты боишься, мама.
- Нет, не боюсь. Разве мы, принимая смерть как должное, не освобождаемся от
страха? И разве свободному человеку не все доступно? Нет, я не боюсь.
Я смахнул лед с усов.
- Мне кажется, это слова поэта, а не твои.
Она потуже затянула капюшон и заговорила медленно и мерно, как будто объясняла
послушнику теорию круга. При всем ее спокойствии я различал в ее голосе ритм новых
программ. Подбор слов, произношение некоторых звуков (она слишком выделяла
согласные, образующиеся при пресечении потока воздуха языком), рубленая краткость
фраз и мыслей - все было таким же, как обычно, и всетаки немного другим. Я читал ее,
но не мог сказать, откуда взялись эти новые программы - просто из идей и верований
Давуда или он все-таки мимировал ее мозг. Я вздрогнул, когда она сказала:
- Ты думаешь, Давуд мной манипулирует? Ничего подобного - это я
манипулирую им. Он думает, что нашел способ постепенно подчинить себе мои
программы - называй это слель-мимом или как тебе угодно. Это он так думает, заметь.
Но откуда у него эта мысль? От меня - это я ему внушила. Это самый тонкий вид
манипуляций - уж я-то благодаря своей матери знаю толк в этом искусстве.
Что же все-таки сделал Давуд - переписал ее программы или переделал жесткий
диск? Я дрожал при мысли об этом.
- Быть может, акашики смогли бы тебе помочь, - сказал я.
- Не думаю.
- Давай я отведу тебя к ним - только скажи мне, как тебя найти.
- Разве твои друзья не сказали тебе, что я беру уроки у воинов-поэтов?
- Скажи тогда, где найти твоего поэта.
- Зачем моему сыну может понадобиться воин-поэт?
- Может быть, я хочу его предупредить, что им манипулируют. - На самом деле я
хотел захватить его врасплох до того, как он мимирует мозг моей матери - если он,
конечно, до сих пор еще этого не сделал. Я хотел его убить.
- Суть моих манипуляций такова, что информация о том, что им манипулируют,
только заставит его поверить, будто он сможет манипулировать моими манипуляциями,
заставив меня поверить, будто я манипулирую им. Это довольно сложно - впрочем,
поступай как знаешь. - Она с улыбкой кивнула и повернулась к свету. Ее тень
вытянулась, как черное копье, и снова укоротилась на блестящем льду. - Тобой-то никто
не манипулирует.
- Бог ты мой!
- Разве я учила тебя божиться?
- Где он, этот поэт?
- Разве я сторож господину моему?
- Где он, мама?
- Сам скажи, раз так хорошо читаешь меня.
- Ты послала его убить Соли.
- Соли, - повторила она и закрыла глаза, наконец-то убедившись, что я
действительно ее читаю.
- Почему он согласился убить по твоей просьбе?
- Не даром, конечно. Воинам-поэтам нужны приверженцы, вот я и примкнула к
ним, а взамен Давуд...
- Когда? О Боже, мама - теперь уже поздно, так?
- Как же я ненавижу Соли!
- Мама!
- Не ищи воина-поэта - неровен час, найдешь.
- Я убью его.
- Нет, Мэллори, не уходи. Пусть он сделает свое дело. Зачем тебе нужно спасать
Соли? В это самое время поэт, наверно, уже поднимается к нему на башню. Или
избавляется от его охраны. Или спрашивает у Соли стихи.
Я топнул коньком об лед, пытаясь вернуть кровообращение своим окоченевшим
ногам.
- Какие стихи?
- Такова традиция воинов-поэтов. Они обездвиживают свою жертву, а потом
читают ей начальные строчки каких-нибудь старых стихов. Если жертва сумеет их
закончить, поэт ее пощадит. Но этих стихов, конечно, никто не знает.
Я оттолкнулся и поехал прочь. Я ей не верил. Она смеялась надо мной. Не может
поэт рисковать провалом, теряя время на то, чтобы спрашивать у жертвы стихи.
- Куда ты? - крикнула она, не успел я проехать и десяти ярдов.
- Предупредить Соли об этом безумце!
- Не уходи от меня! Пожалуйста!
- До свидания, мама.
Тогда она прокричала мне вслед:
Не ждал я Смерти, но она
Любезно дождалась меня.
Теперь на башне мы втроем:
Она, Бессмертие и я.
- Вот эти стихи - на случай, если он и тебя спросит.
Я пригнулся, помахал ей и покатил по льду, делая глубокие вдохи и выдохи. Я не
собирался позволять убийце, мастеру слель-мима, безумцу обездвижить меня. Я
намеревался сам загнать его в угол.
22
ПАРАДОКС ХАНУМАНА-ОРЛАНДО
Быть полностью живым значит быть
в полном сознании.
Быть в полном сознании значит бояться.
Бояться значит умереть.
Поговорка воинов-поэтов
Я мчался на восток по ночным улицам, срезав угол через середину Квартала
Пришельцев. Поэт сильно меня опередил, но он не мог знать Город так, как я. Надеялся я
также, что он не сможет так же долго и быстро бежать на коньках без отдыха.
Приглушенные краски больших и малых ледянок как бы перетекали одна в другую:
красная сменялась оранжевой, пурпурная зеленой. Красивые дома на чрезвычайно узкой
улице Нейропевцов, с балконами и кружевными каменными карнизами, были унизаны
сосульками. Падающая с них капель застывала внизу ледяными бугорками и
вулканчиками. Опасаясь споткнуться, я свернул на улицу Миазмов. Здесь лед был
поровнее, зато имелись опасности другого рода. Из полуоткрытых дверей мнемонических
логовищ исходили мириады запахов. Пахло кипящей смолой, ароматическими маслами,
новой шерстью и многим другим, в том числе и наркотиками. Я вспомнил, как бежал по
этой улице в день пилотских состязаний. Не верилось, что с тех пор прошло целых три
года. Я прямо-таки видел Соли, плавно катящегося в пятидесяти ярдах передо мной,
слышал постукивание его длинных блестящих беговых коньков. Я проехал мимо какогото
притона, в дверях которого стояли две проститутки с яркокрасными накрашенными
губами. От них пахло алкоголем. Они стояли, держась за руки, около светящегося шара,
где переливалась разными цветами плазма. Увидев меня, они загородили мне дорогу, и та,
что повыше, с волосами как красное вино, распахнула свои меха. Под ними ничего не
было. Она предложила мне пойти с ней в переулок, лечь на снег и заняться любовью -
бесплатно. Она была мертвецки пьяна, и ей, несомненно, вспоминались прошлые
мимолетные удовольствия, испытанные под влиянием спиртных паров. Таковы свойства
этой разновидности наркотика: он позволяет вспомнить, что было с тобой во время
прошлых пьянок, но мало что помимо этого. Я, унюхав флюиды шотландского виски,
вспомнил ночь в баре мастер-пилотов, где впервые встретился с Соли. Я вспомнил, что
ненавижу его - зачем же я тогда отталкиваю этих женщин и мчусь через весь Город,
чтобы его предупредить? Почему бы не остаться и не позабавиться с ними? (Высокая
была очень красива и относилась к тем редким шлюхам, которые занимаются своим
ремеслом из любви к мужчинам.) Почему бы не дать Соли умереть?
Хоть я двигался быстро и успел пересечь молочную ленту Поперечной еще до
нашествия ночных толп, я опасался, что Давуд доберется до башни Соли раньше меня.
Если честно, я не хотел, чтобы Соли погиб. Он был моим Главным Пилотом, моим дядей,
моим отцом, и я просто не мог позволить воину-поэту убить его. Кроме того, мне - уже
из чистого эгоизма - хотелось заслужить его благодарность; если его сердце смягчится,
он, может быть, простит Бардо с Жюстиной, а заодно и меня, и я остановлю раскол еще в
зародыше. Я подумывал, не вызвать ли сани, но на узких извилистых улицах Старого
Города, через который я должен был проехать, от них было бы больше помехи, чем
пользы. Это был один из немногих случаев моей жизни, когда я пожалел об отсутствии
телефонной связи. Я мог бы попросту позвонить Соли и сообщить ему, что Смерть уже в
пути. Но если разрешить телефоны, как сказал Хранитель Времени, люди только тем и
будут заниматься, что названивать друг другу со всякой дребеденью. Они начнут
уславливаться о встречах в определенных местах в определенное время, вследствие чего
им понадобятся часы и личные сани, в которых они будут носиться по Городу. Улицы
наполнятся шумным взрывоопасным транспортом и прочим шумом - ведь стоит только
выпустить технический прогресс изклетки, чтобы люди начали требовать себе личные
радио, личные сенсорные коробки и мало ли что еще. В послушниках я часто посмеивался
над этой теорией домино, но позже, увидев Триа, Геенну и прочие планеты, где
технический прогресс не ограничивался ничем, я решил, что в этом отношении указы
Хранителя Времени вполне справедливы.
Однако, добравшись наконец до Данладийской башни, я успел многократно
проклясть Хранителя вместе с его указами. Ветер, дующий с призрачных предгорий
Уркеля, летел над пустым Залом Пилотов и Шахматным Павильоном, между
общежитиями и другими зданиями на краю Ресы, наметая снежную пыль в открытую
дверь башни. Слышался жуткий звук, как будто воздух засасывало в трубу. Деревянная
дверь, такая же простая и строгая, каким был знаменитый лорд Данлади, скрипела,
раскачиваясь туда-сюда, и на ней была кровь. Кровь была повсюду. За дверью в
вестибюле валялись трупы шестерых человек. Перерезанное горло кадетки походило на
второй рот, красный и зияющий. На ней лежало тело Тимона Словоплета, пилота,
окончившего Ресу за год до нас с Бардо. Тела тянулись через холодный тихий холл до
самой лестницы - кадеты и пилоты явно пытались остановить воина-поэта, который
накинулся на них со своим разящим ножом, как сумасшедший на стайку детей. Дочиста
отмытый послушник лежал, загораживая лестницу, прильнув розовым ртом к четвертой
ступеньке. Мне пришлось перескочить через него. Белоснежную шерстяную ткань у него
над сердцем пятнал красный круг, похожий на вывеску резчицкой мастерской. Пахло
свежим мылом, кровью и страхом.
Я поднялся по винтовой лестнице тихо, как мог, и прошел по короткому коридору к
комнатам Соли. Ботинки стучали по камню, дыхание вырывалось из легких, как ракетный
выхлоп, и я боялся, что этот шум насторожит воина-поэта, если ему есть еще чего
остерегаться. Белые шкуры на полу приемной были залиты кровью порученца Соли,
кадета Маркомана ли Тови. Он, мертвый, скорчился на полу со свернутой и
располосованной шеей. Руки у него казались вывихнутыми, голова запрокинулась назад,
как у куклы, смертный оскал обнажил красивые белые зубы. Все прочее в комнате -
ковры на стенах, низкие кушетки, столики, молитвенники, шахматы и кофейный сервиз -
осталось нетронутым. Дверь в комнату Соли была приоткрыта - я вошел, и меня
встретил хаос. Я еще ни разу не бывал в святилище Соли и удивился, увидев множество
комнатных растений. Кадки и горшки стояли на полу, на полках, свисали с черного
обсидианового потолка. (Данладийская башня, кажется, единственное здание в Городе,
целиком построенное из этого стекловидного материала.) Все здесь было перевернуто
вверх дном. Груда растений вперемешку с битыми горшками загромождала камин, и
зелень поджаривалась на горящих поленьях. Черная земля и черепки хрустели у меня под
ногами, пахло раздавленными цветами ширы. Сквозь листву покосившегося куста я
увидел их обоих. Соли, словно кокон, был примотан к стволу спинакера липкими белковостальными
нитями, выращиваемыми в Квалларе. Он метался, как рыба, попавшая в сеть, и
дергался из стороны в сторону, пытаясь опрокинуть дерево. Но оно было слишком велико
и росло в огромной кадке, вмонтированной прямо в пол. Листья на ветках, протянувшихся
к потолочному окну в двадцати футах над нами, тряслись, и треугольные желтые цветки,
лениво кружась, падали на пол.
- Пожалуйста, Мэллори, ближе не подходи.
Это произнес воин-поэт, наполовину скрытый стволом дерева. Его радужная
камелайка была испачкана кровью, и на сером стволе там, где поэт к нему прислонился,
тоже виднелась кровь. Давуд приставил острие своего тонкого ножа к углу глаза Соли.
- Я как раз собирался перерезать ему зрительный нерв, но ты снова преподнес мне
сюрприз.
Широко раскрытые, одурманенные глаза Соли подергивались. Почти все мускулы у
него на лице оцепенели, со лба катился пот. Он него разило страхом.
- Отпусти его, - сказал я, подходя ближе. Давуд вытянул руку, останавливая меня.
- Твоя мать не должна была раскрывать тебе наших планов. Как ты заставил ее
говорить?
- Отпусти его, - повторил я.
- Но момент еще не настал. И потом, моему ордену заплачено за его смерть.
- Я знаю. Расскажи, что ты сделал с моей матерью.
Он, не отвечая, положил руку на голову Соли.
- Твоя мать хорошо заплатила за эту возможность.
- Возможность? - Я не понимал, что он имеет в виду. Соли смотрел на меня
пустыми глазами так, будто вовсе ничего не понимал. Лицо у него стало бессмысленным,
как у аутиста - на нем ничего нельзя было прочесть, кроме боли и страха.
- Что это за яд, который отнимает у человека самосознание и делает его программы
нечитабельными? - спросил я. Мне страшно хотелось броситься к Соли и лупить его по
лицу, пока он не придет в себя. Я не хотел видеть его таким.
- Нет, пилот, не шевелись! Мы почти уже достигли момента возможного, - в
порядке информации сообщил поэт - возможно, он прочел программу моего
любопытства. - Соли почти жив: еще немного - и он возродится.
Соли внезапно издал вопль и прокусил себе губу. Кровь через подбородок потекла
по шее. Кровавый лепесток нижней губы прилип к зубам, в рваном отверстии виднелись
резцы. Все мускулы его тела напряглись разом, скрутившись в сотрясаемый спазмами
узел. Судороги грозили поломать ему кости и порвать связки, но Мехтар не зря переделал
его в алалоя - на совесть переделал.
- Ему больно! Он страдает!
- Пожалуйста, оставайся на месте, - улыбнулся Давуд, - не то Главный Пилот
умрет до наступления момента.
- Ты нарочно его мучаешь!
- Конечно - как же иначе его пробудить? Боль - это молния, которая озарит его
ум и заставит его проснуться. - Он запустил свои толстые пальцы в мокрые от пота
волосы Соли и стиснул кулак. Его красное кольцо просвечивало сквозь черные пряди, как
лужа крови. - Смотри, как полно живет
...Закладка в соц.сетях
