Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 1. Хранитель времени
...нда, которая так любила цветы и жизнь, что бежала от поклонников смерти
к целительному океану Агатанге. Там человекобоги переделали ей мозг так же, как и мне,
и она ушла от человеческих миров в глубину мультиплекса. Она обнажила свой мозг,
раскрыв его гроб из костей и кожи. Поглощая природные элементы астероидов и планет,
она создала для него новые нейросхемы. Она созидала свой мозг и наблюдала за
собственным ростом много веков, не переставая творить, пока ее мозг не стал большим,
как луна, а потом как много-много лун. Так называемая Твердь, вспомнил я, ерзая в
изрытом снегу, была некогда таким же человеком, как и я - девочкой, любившей
вплетать цветы себе в волосы.
"Боги хитры, - сказал мне как-то старый умирающий человек, - и когда они
переделывают человека, то всегда оставляют что-то недоделанным".
Соли шарил рукой, ища копье, зарывшееся в снег. Это была его ошибка. Его
программы, пульсируя под заснеженной паркой, бежали вдоль напрягшихся мускулов рук.
Я прокашлялся и заломил ему руку за шею. "Первым делом я научу тебя полунельсону, -
шепнул мне на ухо Хранитель Времени, и я снова стал послушником, пыхтящим на белом
ковре его башни, нет - мальчиком Келькемешем, борющимся со своим отцом Шамешем
на горной поляне Старой Земли. - Это хороший прием, а полный нельсон - и вовсе
смерть". Я просунул другую руку под мышку Соли.
- Ублюдок! - завопил он, и я вспомнил, чего не доделали агатангиты: они не
предначертали мне судьбу заранее. Я мог выбирать. Я мог редактировать и переписывать
свои программы, мог творить себя здесь, в этот самый миг ярости и холода, катаясь по
снегу.
"Но цена рождения - это смерть", - шепнула Эльдрия. Да, я мог творить себя -
но созиданию должно предшествовать разрушение. Умереть - значит жить; чтобы жить,
я умираю. Способен ли я стать убийцей? Способен ли уничтожить свою жизнь, себя
самого? Ведь возврата к прежнему не будет - будет только великое путешествие, все
дальше и дальше, в бесконечность, путь без конца и предела. Я вспомнил свое обещание
Тверди. Где же мне взять силы, чтобы принести в жертву свой страх? "Возможности
безграничны. И опасности тоже".
- Убить его или нет? Решай быстрее!
Обе мои руки соединились в густых мокрых волосах у Соли на затылке. Чувствуя,
как стынет на морозе его пот, я сомкнул пальцы и стал пригибать его голову к груди. В
моих пальцах была великая сила - ее вложили туда Соли и мать, а после них Мехгар
Ваятель. Я должен сломать ему шею, шептал я себе, переломить, как кусок осколочника,
потому что он убил Бардо и убивает меня, потому что вселенная холодна и несправедлива,
потому, в конце концов, что человеком быть мне милее всего. Я должен выбрать смерть.
Не имеет значения, что к этой схватке в снегу меня привела цепочка глупых
случайностей. Разве случай и судьба - не две стороны одного лика? Я смотрел в лик
судьбы и видел собственное лицо. Есть ли у человека воля? Способен ли он читать
программы вселенной, чьи возможности безграничны? В это холодное ветреное утро
глубокой зимы я вспомнил себя, и грустное, обветренное, сострадающее в конечном счете
лицо улыбнулось мне в ответ. Да, я могу, прошептал я, и сделаю - сделаю свой выбор
свободно под глубоким вольным небом.
И тут, в миг разжатия рук, раскрепощения и свободы, я услышал звук, которого
ждал всю жизнь. Соли, скрючившись в нескольких футах от меня, переломил копье о
колено и швырнул обе половинки далеко в снег. Он потер себе затылок и сказал:
- А ведь мы чуть не убили друг друга! Что это с нами, пилот?
Я зажал рукой порез на лбу и сказал, отдуваясь:
- Слушай, Соли, - это тавтология, но тем не менее: секрет жизни - это жизнь.
Соли встал и заглянул в трещину.
- Хранитель пошел на дно, - буркнул он, словно не расслышав, что я ему сказал,
- а с ним и твой секрет. Зачем ты связался со мной? Почему этот цикл повторяется снова
и снова? Но нет, теперь все - больше он не повторится, клянусь.
Я смотрел на запад, где высился Квейткель, и память гремела во мне. Я слушал и
следил, как переливаются краски на сверкающем снегу. Все это - розовый гранит на
северном склоне горы, белая пороша, голубоватый воздух - казалось только что
созданным. Я стоял, опьяненный, как виски, красотой мира. Не было больше ни ярости,
ни страха. Я повернулся на восток, где бескрайние льды горели на утреннем солнце. Гдето
там, за красным шаром, висящим низко над горизонтом, был Город. "Возможности
безграничны", - шептал он мне.
Соли внезапно хлопнулся на четвереньки и принялся ощупывать снег вокруг себя. Я
вспомнил, что туда упал палец Хранителя.
- Не утруждай себя, Соли. Теперь это уже ни к чему.
- Что ты говоришь, пилот?
Не успел еще растаять снег, набившийся мне под парку, как я уже рассказал ему обо
всем, что вспомнил.
- Но ведь это бессмысленно, ты не находишь? Почему Эдда закодирована у нас в
памяти? Если Эльдрия хотела, чтобы ее послание дошло до нас, почему она не выбрала
способ попроще?
Один из тощих псов Хранителя подошел ко мне, и я его погладил. Он понюхал
воздух над трещиной и заскулил.
- Куда уж проще, Соли? Эльдрия поделилась своей мудростью с каждым из нас.
Вся ирония в том, что они положились на наш разум. Они, должно быть, думали, что
мнемоникой-то человек овладеет в первую очередь. И нам действительно следовало это
сделать еще несколько тысячелетий назад. Им и в голову не пришло, что мы окажемся
такими глупыми.
Опасности безграничны. Я смотрел на север, на густосинее небо, нависшее над
вершинами айсбергов, и слушал шепот Эдды.
Соли подозвал свистом остальных собак Хранителя. Осмотрев и оглядев их всех, он
сказал:
- Выходит, вот и конец нашему поиску? - И тоже посмотрел вдаль, щурясь против
крепкого ветра.
Я повернул голову. На юге лед был бел и гладок, как кожа алалойского младенца.
Им не было конца, южным льдам Штарнбергерзее.
- Поиск продолжается, - сказал я.
Мы зашли в хижину Хранителя, и Соли вскипятил воду для кофе, промыл рану у
меня на лбу и зашил ее тюленьими жилами. Выпив кофе, мы покормили и обиходили
больных собак, а потом я обследовал хижину. Я рылся в вещах Хранителя, пока не нашел
книгу. Она вместе с несколькими стальными перьями и флаконом, полным чернил, была
завернута в клеенку и спрятана в мехах у изголовья лежанки. Толстый, переплетенный в
кожу том очень походил на книгу стихов, которую подарил мне Хранитель. Я открыл его,
вдохнув запах старой кожи. Ледяной сквознячок, проникнув в щель стены, шевельнул
белые страницы. Это были не стихи. Хранитель старательно, скрупулезно, страница за
страницей и строка за строкой, заполнял книгу чернильными рукописными буквами. Это
был уникальный каллиграфический труд, труд человека, не жалевшего времени на
выведение каждого слова. Труд всей жизни. Я раскрыл титульный лист - там, черными
буквами толщиной с собачий коготь, значилось:
ХРАНИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ
Я перевернул страницу - книга начиналась следующими словами: "Это моя Эдда".
Я стал листать дальше. Последняя страница осталась незаконченной - фраза обрывалась
на середине, и за ней следовало не меньше ста чистых страниц.
Соли, который так и не научился читать, спросил:
- Зачем Хранителю было нужно, чтобы эту книгу взял ты?
Я закрыл ее, постучал по обложке своим пилотским кольцом и сказал:
- Это его Эдда.
- Расскажи мне об Эдде. Не об Эдде Хранителя - это слишком грустно. О своей
Эдде, о послании богов.
Я рассказал ему все, что знал сам. Эдда, сказал я, - это инструкция Эльдрии,
помогающая человеку стать богом. Человек - это мост между обезьяной и богом, а Эдда
- чертеж этого моста, не дающий ему рассыпаться в снежную пыль. Люди должны стать
богами, потому что мы так устроены. Божественная программа заложена в нас глубоко,
так же глубоко, как первобытная ДНК, из которой мы произошли миллиарды лет назад.
Мы должны научиться управлять этой программой, потому что это наша судьба. Вот
какую простую вещь рассказал я Соли, сжимая в руках кружку с горячим кофе. Но
опасности безграничны, добавил я. Если человек обращает к богу безумный взор, даже
звезды начинают взрываться и падать с небес. Безумные богочеловеки, безумные боги -
во вселенной полно безумия; оно караулит повсюду, словно свихнувшаяся таллоканнибал,
чтобы склевать любое божественное начало, приобретающее слишком большой разум и
власть. Чем сложнее программы существа, тем сильнее для него опасность безумия. Быть
богом очень, очень трудно. Я вдохнул густой аромат кофе и объяснил, что дар Эльдрии в
том и состоит, чтобы помочь человеку перейти мост. Они помогают нам из сострадания,
но еще и потому, что это входит в их программу спасения вселенной от безумия.
- Отчасти человек и так уже бог, но и безумие в нас тоже присутствует - вот
почему у нас хватает наглости вмешиваться в естественный жизненный цикл звезд.
Отсюда Экстр. Это плод нашего невежества, Соли, нашего незнания. Мы ничего не
видим. Эдда - это свод правил, позволяющих нам найти свое место в экологии.
"Вселенная на самом глубоком уровне - это чистое сознание".
Соли, кивнув, глотнул кофе. Пока я говорил, день успел перейти в ночь.
- Прежде всего, - продолжал я, - нам нужно перепрограммировать наш мозг.
Даже стародавний человеческий мозг можно перепрограммировать. Мы способны
составлять свои мастер-программы - такая техника есть, и она описана в Эдде. В конце
концов мы можем добиться переустройства своего мозга - мы просто обязаны сделать
это, если хотим выйти на более высокий уровень сознания; ибо что такое мозг, если не
комок материи, концентрирующий сознание? Материя-энергия, пространство-время,
информация-сознание - вот основные понятия, которыми оперирует простая и
прекрасная математика Эльдрии. В определенном смысле материя - это всего лишь
энергия, замороженная в ледяном поле пространства-времени. А сознание - это способ
самоорганизации материи; оно присутствует в каждой снежинке, в атоме, в капле крови, в
фотоне и песчинке, во всем пространстве-времени от Облака Девы до Пердидо Люс.
Сознание неотъемлемо; сознание распоряжается всем. Есть правила для исчисления
вовлечения-работы-опознавания для всех живых организмов и всей неорганической
материи во вселенной. Тат Твам Аси, Ты Есть То, и чем я тогда обязан существу иного
вида? Моему отцу? Червяку-паразиту? Далекой звезде? Каково место человека в схеме
вселенной? Величайшая опасность, сказал я, - это неправильное понимание чуждости
всего окружающего. Из-за него мы обрываем крылья мухам, убиваем тюленей и других
людей, из-за него уничтожаем звезды.
- Экстру можно помочь, Соли. Существует единство... сознания. Материя посвоему
не что иное, как стоячая волна сознания, а энергия, каждая гамма-частица и
каждый фотон излучения Экстра - это движущаяся волна, которая создана человеком и
потому может быть рассоздана. Вернее, пересоздана. Переведена в другую форму,
понимаешь? Это тоже часть экологии.
- Вот ты все говоришь - экология, - хлебнув кофе, сказал он. - Какую экологию
ты имеешь в виду?
"Существует экология информации. Умрут звезды, люди и боги, но информация
сохранится. Макроскопическая информация распадается на микроскопическую, а та
постепенно сконцентрируется. Ничто не пропадает. Смысл существования богов -
поглощение информации. Интеллекты низшего порядка сортируют, фильтруют,
концентрируют и организуют ее - боги ею питаются".
- Пилот?
- Извини, я... вспоминаю. - Я провел языком по губам. - Существуют
естественные законы, определяющие наше место в экологии. Если мы раскодируем эту
вселенскую программу, поймем намерение вселенной, то...
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Я пытаюсь. Экстр, к примеру, не входит в намерения вселенной. Что может
человек знать об ананке? Всегда есть какие-то несовершенства, моменты безумия.
Касатки...
- Что-что?
- Касатки на Агатанге, безумны они или нет, играют ключевую роль в экологии
планеты. Подумай теперь об Экстре: это же океан энергии, ждущей своего применения.
Твердь создала десятки тысяч черных тел для сохранения энергии Геенны Люс, а мы
используем энергию Экстра. Информацию при наличии нужной энергии можно
передавать куда угодно. Мы сможем связаться с мыслящими туманностями нашей
галактики, сможем расширить галактическую информационную экологию. Мы - каждый
человек, фраваши, устрица, бактерия, вирус или тюлень - сможем послать свое
коллективное сознание через два миллиона световых лет межгалактической пустоты
информационным экологиям других галактик - из Андромеды, Волос Вероники и Льва;
все галактики местного скопления наделены разумом и трепещут от мыслей организмов,
таких же, как наша. Настанет время, и мы вступим в контакт с экологиями других
галактических скоплений - их много в пределах десяти миллионов световых лет от
сверхгалакгической плоскости местного сверхскопления. Гончие Псы, Павлин, обе
Медведицы и другие - эти сверкающие облака разума охватывают нашу маленькую
галактику сферой диаметром четыреста миллионов световых лет. Чтобы разговаривать со
столь дальними галактиками, потребуется энергия сверхновой, если не многих десятков
тысяч сверхновых.
- Ля илляха иль Алла, - сказал я. - Все мы - часть целого.
- Послушай, пилот, я тебя не понимаю.
Я слушал шепот ночного ветра за стеной и еще более тихий шепот внутри меня. По
правде сказать, я сам не понимал больше половины Эдды. Эта ее часть казалась мне
настоящей тарабарщиной. Мой мозг еще просто не дозрел до ее восприятия. На миг все
сложнейшее здание грядущей информационной экологии раскрылось передо мной.
Прослойки идей, биологических систем и информационных структур разворачивались,
как страницы книги. Это было чудесно и ошеломительно, а я, как червь, все еще полз по
первой странице, ощупывая брюхом букву за буквой и пытаясь таким образом прочесть
текст. Из миллиона страниц Эдды я понимал разве что одну. А сама Эдда, коллективная
мудрость богов, была лишь крохотной частицей секретов вселенной, снежинкой в метели.
Я попытался объяснить это Соли, но не думаю, что ему действительно хотелось
понять.
- Ты говоришь, эта память заложена в каждом из нас? Вся Эдда? - Он стоял на
коленях и поджаривал над горючим камнем орех, глядя прямо перед собой.
- Да, она передается от отца к сыну. Вот почему Хранитель убил других
бессмертных. Он не хотел, чтобы кто-то сказал людям о том, что в них заключено. Ибо он
знал.
- Что знал?
- Что по мосту можно перейти только в одну сторону. И что если память станет
нам доступна, мы все захотим перейти.
- До этой памяти не так-то легко добраться.
- Ты мог бы вспомнить Эдду, если б захотел.
- Правда?
Пламя отражалось в его глазах. Ему, наверное, трудно было смотреть вот так, не
мигая.
- Я бы показал тебе, как вспомнить.
Он долго жевал свой орех и наконец ответил:
- Нет. Довольно с меня воспоминаний. Да и поздно уже.
- Поздно никогда не бывает.
- Бывает.
Я допил кофе и вытер рот.
- И что же ты собираешься делать дальше?
Подержав во рту пальцы, чтобы согреть их, он сказал:
- Всю свою жизнь - а жизнь у меня была длинная, согласен? - каждый ее миг я
пытался понять, зачем я живу. Мой персональный поиск, пилот. Теперь ты говоришь, что
Эдда находится во мне: стоит только вспомнить, и... и что? Ты говоришь, что тогда я
научусь жить на более высоком уровне. Но жизнь есть жизнь, не так ли? Страдание всегда
присуще ей - чем выше уровень, тем сильнее страдаешь. С меня довольно -
понимаешь? Я, Леопольд Соли, - как и Хранитель Времени - не хочу больше. Разве
ответ возможен? - Он почесал нос, глядя на меня. - Всю жизнь я думал, что учусь жить,
но так ничего и не понял. А вот Жюстина знала все. Я поеду на Квейткель и буду жить у
деваки, если они меня примут. Мы с Жюстиной были счастливы там - помнишь?
Позже мы услышали, как где-то далеко ревет медведь. Соли полагал, что это тот
самый, который завлек его собак в трещину. Он пошел поискать свое сломанное копье и
принес ту половину, что с наконечником.
- Я поступил неразумно, сломав его. Хорошо хоть наконечник уцелел - добрый
кремень.
Я потрогал пальцем порез на лбу и согласился:
- Кремень что надо. Чуть было меня не прикончил.
- Да. - Он заехал кулаком в потолок и прошиб крышу. Постояв немного и
посмотрев, как в дыру заметает поземка, он заделал пробоину. - С самой первой нашей
встречи я спрашиваю себя: почему так?
Он сел напротив меня на лежанку Хранителя, стараясь заглянуть мне в глаза, но я
отводил их. Его лицо отражало работу двух противоречивых программ. Он хотел сказать
мне, как я ему ненавистен, как бесит его самый факт моего существования. Эти слова
плясали у него на языке, придавая голубым глазам яркость моря. Он открыл рот, желая
сказать: "Да, я хотел убить тебя; был готов убить тебя". Потом по прошествии долгого
мгновения его лицо смягчилось, он потер глаза и сказал совсем другое, то, что, как ему
казалось, не хотел говорить:
- Нет, я не смог бы убить тебя. Разве может человек убить родного сына?
Я смотрел на огонь. Тишина наполняла хижину. Он прикрыл глаза рукой и потер
виски.
- Почему ты, пилот? - спросил он наконец. - Что теперь с тобой будет?
Жуя орехи бальдо, я открыл ему последний секрет. Я слышал биение своего сердца,
его сердца, биение молекул воздуха по замерзшему снегу. Звезды Экстра тоже отбивали
ритм, призывая меня, когда я со всем доступным мне состраданием сказал Соли, что сыну
его суждено стать богом.
30
НЕВЕРНЕС
День, который был шесть или семь лет назад,
и тот день, что был более шести тысяч лет назад,
столь же близок к настоящему, как вчерашний.
Почему? Потому что все время заключено в
настоящем мгновении.
Говорить, что мир создается Богом завтра
или вчера, бессмысленно. Бог создает мир и все
вещи мира в настоящем мгновении. Время,
прошедшее тысячу лет назад, такое же
настоящее и столь же близко Богу, как этот
самый миг.
Иоганн Экхарт, горолог Века Монголов
На другой день Соли, протерев покрасневшие глаза, объявил, что возьмет упряжку
Хранителя и поедет на Квейткель. Мне он предложил сразу же поворачивать домой и всю
обратную дорогу охотиться на тюленя. Но собаки Хранителя были не в состоянии тащить
нарты. Три были обморожены, и вся упряжка сильно оголодала.
- Я довезу тебя до Квейткеля, - сказал я. Надев снежные очки, я смотрел на гору.
В чистом воздухе ее сверкающий конус казался гораздо ближе, чем в действительности.
- Нарты Хранителя оставим здесь, больных собак возьмем на свои, а остальные пусть
бегут за нами.
По правде сказать, ни один из нас не был уверен, что деваки окажут Соли радушный
прием, и я не хотел бросать его одного с упряжкой больных собак. На дорогу до острова у
нас ушло два дня. Мы поставили хижину в тридцати ярдах от его утесистого берега.
Юрий три года назад - а казалось, будто три жизни - сказал, что мне на Квейткель
лучше не возвращаться. Прекрасно - я даже ногой не ступлю на остров. (Если, конечно,
медведь не разломает мою хижину и не загонит меня в рощу йау на берегу.) Соли пошел
дальше на лыжах, собираясь поведать деваки трагическую историю о том, как Жюстина,
Бардо и моя мать ушли на ту сторону. Он сказал, что вернется на следующий день с
орехами мне на дорогу и мясом для собак, если у деваки был хороший год и они готовы
проявить великодушие.
Я ждал три дня и три ночи, за которые ветер чуть не снес мою хижину, и начал уже
сильно беспокоиться, когда, к полудню четвертого дня, на опушке леса показалось
несколько нарт. Одни из них съехали на лед. Я стоял, заслонив глаза от полуденного
солнца. Соли, правивший нартами, был на них не один.
- Ни лурия ля! - крикнул я, не зная, что еще сказать. Сначала мне показалось, что
Соли везет на мешках с орехами медвежонка. Потом я разглядел, что это маленький
деваки в шегшеевой шубке. Мне было невдомек, зачем Соли взял с собой ребенка.
Люди на опушке леса не ответили на мое приветствие. Они стояли у своих нарт,
наполовину скрытые деревьями йау, и смотрели на море. Из-за солнца я не различал их
лиц.
- Ни лурия ля, - сказал Соли, подъехав поближе. Ребенок оказался мальчиком лет
трех. На коленях он держал деревянную куклу. Когда нарты остановились, он застенчиво
потупился, разглядывая ее с преувеличенным интересом. Соли, оставив его на нартах,
подошел ко мне и сказал на языке деваки: - Нехорошо, что тебе пришлось столько
ждать.
- Кто этот мальчик? - Но не успев задать свой вопрос, я уже понял, кто он.
- Названый сын Хайдара и Чандры.
Услышав имена своих родителей, мальчик с улыбкой поднял глазки.
- Хайдар ми падца мору риль Тува, - сказал он и без дальнейших понуканий
рассказал мне, как его отец убил мамонта прошлой зимой. - Лос пела мансе, ми Хайдар,
ми Хайдар ло ли вое.
Мальчик был красивый, крепкий, улыбчивый, с темносиними, цвета вечернего неба,
глазами, мало похожий на других алалойских детей. Когда я улыбнулся ему в ответ, он
сразу перестал дичиться и стал вести себя храбро, словно знал меня всю жизнь.
Катаринины глаза, сказал я себе, и спросил срывающимся голосом:
- Как его зовут?
Мальчик улыбнулся, показав ровные белые зубы, и сказал:
- Падца, ни лурия ля; ти лос ми лот-падда? (Здравствуй; отец; ты правда мой
родной отец?)
- Это невозможно, - сказал я, хотя и знал в странном мире, где мы живем, мало
что невозможно.
Соли подошел, хрустя по снегу, и я зашептал ему на ухо:
- Не может он быть моим сыном, Анала вырезала ребенка из чрева Катарины за
добрых сорок дней до срока - помнишь? Он ни за что бы не выжил.
- Не выжил бы, говоришь? Да он крепок, как алмаз. Он мой внук, а нас, Соли,
убить не так просто. Ты посмотри на него! Резчик сделал тебе другое лицо, но хромосом
твоих не тронул. И ты еще можешь сомневаться?
Отряхнув снег с парки, он стал рассказывать:
- Деваки, увидев, как я приближаюсь к пещере, очень удивились и удивили меня,
устроив пир в мою честь. Нажарили мяса мамонта - охота эти последние годы была
удачной, хотя пару лет назад большой самец растоптал Юрия, проломив ему череп. Но все
помнили, что Юрий сказал тогда, и приняли меня радушно. Они меня простили -
представляешь, пилот?
- Тува ви лалунье, - сказал, облизнувшись, мальчик. Наверное, он думал, что
Соли рассказывает мне про пир. Соли потер затылок и продолжил:
- Это Анала сказала мне насчет мальчика. Никто из женщин не думал, что он
выживет, даже Чандра, которая нянчила его, когда Катарина... когда мы вернулись в
Город. Но он выжил. Чудо, правда?
Я смотрел, как мальчик играет крошечным костяным копьецом в кулаке своей
куклы. Подбородок у него был длинный, как у меня, до того как я переделался в алалоя, а
в густых черных волосах сверкали рыжие нити.
- Но они же убили Катарину! Объявили ее сатинкой. Почему же они не придушили
ее ребенка и не зарыли его в снег?
- Это у них не в обычае.
- Мне даже в голову не приходило, что он выживет. Никогда этого не видел. Не
догадывался.
Соли соскреб засохшую под носом кровь и кашлянул.
- Говорят, он крутой парень. Чандра сказала, он почти никогда не плачет - не
плакал даже, когда обжег руку о горючий камень.
Я поморгал и сказал:
- Катарина перед смертью должна была видеть, что он выживет. Почему же она
мне не сказала?
- Такие уж они, скраеры.
- Как его зовут? - снова спросил я, забыв, что деваки не дают своим детям имен,
пока тем не исполнится хотя бы четыре года.
- У него еще нет имени, но Хайдар хочет назвать его Данло Младший в честь
своего деда.
Я зажмурился и потряс головой.
- Ну нет - он будет пилотом, и люди назовут его Данло Миротворец, потому что
он возглавит миссию в Экстр. Он выучится цифрам и геометрии, он будет знать названия
звезд...
- Нет, - мягко возразил Соли. Мальчик тем временем выковырнул орех из мешка,
разгрыз его своими крепкими белыми зубками и улыбнулся мне.
- Он мой сын! - крикнул я.
- Нет, теперь он сын Хайдара. Названый, да, но Хайдар любит его так же, как
родных сыновей. Хайдар единственный отец, которого он знает. Он будет хорошим...
- Нет! - Я сделал шаг к нартам. - Он мой сын, и когда он впервые увидит Город,
он закричит: "Вот мы и дома, отец!"
Соли, покачав головой, показал мне на торосы у берега. Хайдар, Вемило, Сейв,
Джонат и Чокло стояли среди голубых льдин и смотрели на нас. На них были охотничьи
парки, и каждый держал в руке копье для охоты на шегшея. Я поднял руку с раскрытой
ладонью, но только маленький Чокло - уже подросший - улыбнулся в ответ. Мне
всегда нравился Чокло.
- Когда Анала показала мне мальчика, - заговорил Соли, - она сказала, что
Хайдар с Вемило и Чокло ушел охотиться на шегшея. Вот почему я так долго не
возвращался - нужно было спросить разрешения у Хайдара. Придя с охоты, он сказал,
что я могу свозить к тебе мальчика на нартах. Попрощаться - понимаешь? Он сказал, что
мальчик должен повидать своего родного отца, прежде чем распрощаться с ним навсегда.
Я стоял, опустив глаза. Я знал заранее, что скажет Соли, и все-таки его слова
ошеломили меня. Я подошел к нартам и взял мальчика на руки - он был тяжелее, чем
могло показаться.
- Падда. - Глядя на меня с любопытством, он запустил свои длинные пальчики
мне в бороду, разглядывая рыжие волоски в ней. - Падда. - В его голосе не было
эмоций. Он произносил девакийское слово "отец" как нечто абстрактное, как имя
невиданного прежде зверя.
- Данло. - Я поцеловал его в лоб, такой же формы, как мой прежний. - Сынок.
Я поставил его, и он тут же побежал к хижине, чтобы посмотреть, что там внутри.
Глядя в тихое синее небо, я несколько раз сглотнул. Глаза жгло, и меня удивило, что они
остались такими же сухими, как застывший воздух вокруг. Быть может, моя проклятая
исковерканная душа уже утратила способность плакать.
- Мне нельзя будет взять его с собой, - сказал я Соли.
- Нет.
- Мой сын вырастет, считая себя уродом, неполноценным алалоем.
Соли молча почесал нос.
Из хижины донесся восторженный смешок. Я пролез внутрь. Данло нашел книгу
Хранителя и листал ее, ковыряя пальцем похожие на черных козявок буквы.
Глядя сквозь полумрак и холод хижины на безграничные возможности, я острожно
взял у мальчика книгу, сказав:
- Ли лос книга.
Он рассердился, потому что я забрал у него новую игр
...Закладка в соц.сетях
