Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 1. Хранитель времени
...ушку, и злобно посмотрел на
меня. Я испугался ярости в его глазах - она кольнула меня, как копье. Но тут
любопытство вернулось к нему, он улыбнулся и спросил:
- Ки лос кника?
- Книга - это просто куча листов, скрепленных вместе. Ничего интересного.
Чуть позже я нагрузил нарты и сказал на ухо Соли, который стоял, держа Данло за
руку:
- Не позволяй моему сыну расти в невежестве. Расскажи ему, что небесные огни -
это не просто глаза умерших. Расскажи ему о звездах, ладно?
Я развернул нарты к востоку, и Соли сказал:
- Хорошо.
- До свидания, Данло. - Я поднял мальчика вверх. Его длинные волосы так
хорошо пахли, что я поцеловал его еще раз. Потом пожал вынутую из рукавицы руку
Соли и ему тоже сказал "до свидания".
- До свидания, - сказал он и сделал нечто поразившее меня. Он притянул меня к
себе так резко, что я чуть не упал, и крепко поцеловал в лоб. Его шероховатые губы
обожгли мою холодную кожу - она горит и по сей день. - Лети далеко, пилот, и удачи
тебе.
Я крикнул собакам и погнал нарты под ветер по сверкающей снежной равнине. Я не
стал оглядываться назад, но в своих мыслях и мечтах оглядываюсь то и дело. Я не верил,
что увижу кого-то из них снова. "Не увидишь, - сказал мне шепот, - никогда не
увидишь". Воздух был так жесток, что глаза мои наполнились слезами.
Я подхожу к концу своей повести. О пути домой осталось рассказать не так уж
много. Когда мы с собаками доели орехи и мамонтовое мясо, нам пришлось поголодать. Я
вскрывал много аклий, но тюлени больше не выходили мне на копье. Почти все время
стояли сильные морозы. Дважды я отмораживал себе пальцы ног - они и до сих пор
ноют в холодные дни. Когда Город стал уже почти виден вдали, налетела метель.
Пятнадцать дней я лежал вместе с полузамерзшими собаками в наспех построенной
хижине, читая книгу Хранителя и слушая бурю. Арне и Бела умерли от холода и голода, и
я похоронил их в снегу.
Где-то записано, что на девяносто первый день глубокой зимы 2934 года Мэллори ви
Соли Рингесс, потерпев неудачу в исканиях Старшей Эдды, вернулся в свой родной город.
(Мне сказали, что так заканчивается знаменитая фантазия Сароджина "Нейропевцы".) По
возвращении меня встретила одна из самых горьких иронии моей жизни: академики,
мастера и большинство других не захотели поверить, что я "вспомнил" Старшую Эдду. А
некоторые, в частности Главный Генетик, еще и высмеяли меня. Они смеялись до
последнего дня года, когда величайший наш мнемоник, Томас Ран, снял свои одежды,
закрыл глаза и погрузился в один из бассейнов Обители Розового Чрева. Он ушел в
сумрак далекого прошлого, вызвал память, заложенную в каждом из нас, и услышал, как
слышал и я, шепот Старшей Эдды. С радостью (и преувеличенной гордостью) он обучил
этой технике других специалистов своей профессии. Известие об этом великом
мнемоническом открытии быстро распространилось по Академии. Много дней я не мог
выйти на самую уединенную ледянку без того, чтобы какой-нибудь послушник, дернув за
рукав своего соученика, не указал с благоговением на меня. Даже некоторые эталоны, не
питавшие почтения ни к кому из людей, избегали моего взгляда, говоря со мной. Меня это
очень смущало - уж лучше было терпеть насмешки, чем преклонение.
Вскоре после этого Коллегия Главных Специалистов сделала меня правителем
Ордена. Я тут же занялся восстановлением Пещер Легких Кораблей и примыкающих к
ним разрушенных кварталов Города. Я послал роботов в горы за Уркелем добывать
камень, и в двадцатый день средизимней весны мы заложили фундамент большого
(грандиозного, как говорили некоторые) шпиля. С течением серых метельных дней игла
из розового гранита поднималась над вновь отстроенными Крышечными Полями, над
зданиями и башнями района, называвшегося теперь Новым Городом. Через год, по
завершении строительства, шпиль должен был стать самым высоким во всем Городе. Я
назвал его Шпилем Соли, к удивлению и испугу всех, кто полагал, что я питаю к своему
отцу лютую ненависть.
За это время я предпринял маленькую экспедицию в опечатанную башню Хранителя
Времени. Я взобрался на самый верх. Снег, налетевший в выбитые окна, засыпал все
многочисленные часы Хранителя. Я откопал их и приказал убрать снег и снова застеклить
окна, решив устроить в башне музей.
В ее подвале я обнаружил множество старинных книг, целую библиотеку замшелых
томов в кожаных переплетах. По сей день я продолжаю читать их. По длинным каменным
коридорам я спустился в самую глубину башни, заглянул в мою старую камеру и отворил
тяжелую дверь смежной, где слагал свою предсмертную поэму воин-поэт. Там пахло
пылью, пометом и смертью. Кости поэта дочиста обглодали гладыши, норами которых
изобиловало подземелье. Красное кольцо воина и кольцо поэта блестели среди длинных
пальцевых фаланг. Итак, воин-поэт все-таки умер. Я вспомнил, что пообещал отправить
его останки на его родную планету. В сумятице войны я совсем о нем позабыл. Я приказал
завернуть кости в его воинский плащ. Роботы выдолбили гроб из черного мрамора и
отполировали его так, что камень стал как зеркало. Я сам вырезал на нем слова
предсмертной поэмы Давуда. Послушники, видевшие, как я работаю в этом темном
подземелье - а с ними, вероятно, и все остальные, - сочли, должно быть, что я спятил.
Они смеялись надо мной, когда думали, что я их не слышу. Они еще не понимали, как это
важно, чтобы умершим - всем умершим - воздавали почести и, что еще важнее, чтобы
о них помнили.
Теперь я должен рассказать о слове, которое дал богине Калинде, и о чуде, которое
побудило меня это слово сдержать. Вот оно, то чудо: на пятьдесят шестой день ложной
зимы "Благословенная блудница" Бардо вышла из мультиплекса и совершила посадку в
новых Пещерах Легких Кораблей. Крышечные Поля уже много дней как открылись для
потока челноков с больших космических кораблей, что имело для Города жизненно
важное значение. И для легких кораблей, странствовавших по галактике с тех самых пор,
как объявили поиск. (Многие пилоты оставались верны поиску и не появлялись в Городе с
того дня, как Хранитель его объявил. Их имена мы чтим превыше всех остальных.)
"Благословенную блудницу" сперва приняли как раз за один из таких, вернувшихся из
странствий, кораблей. Но один кадет-технарь, узнав ее большие вислые крылья и тупой
нос, послал за мной послушника. Я встретил Бардо в Пещерах, но он пока отказывался
объяснить чудо своего воскрешения.
- Бардо! - крикнул я, когда он вышел из кабины. - Как это возможно?
- Паренек! - Мы обнялись, и он, как обычно, принялся молотить меня по спине,
такой же большой, плотный и реальный, как был всегда. Он плакал, не стесняясь, и
большие слезы катились у него по щекам. - Паренек! Ей-богу, это здорово - вернуться
домой!
- Рассказывай, что с тобой случилось. Ты один? Куда же подевалась Жюстина,
позволь тебя спросить?
Он грустно улыбнулся, поддерживая толстый живот, и покачал головой. На висках и
в бороде у него появилась легкая проседь - в остальном он остался таким же, как мне
запомнилось.
- Позволю, все позволю, только не здесь. Умираю, как хочу пива. Пошли в
Хофгартен.
И мы в ясный солнечный день, овеваемый теплым горным бризом, отправились пить
пиво и виски. Мы сели за полированный стол в нашем любимом зале с видом на морские
утесы. Внешние окна были открыты воздуху и солнечным лучам. Сидя на нашем месте у
окна, мы пили и разговаривали.
- Ух, хорошо. - Бардо слизнул пену с усов и выпил еще. - Так вот, о Жюстине.
Она в порядке. Отправилась на Лешуа навестить мать и заняться преподаванием в их
элитной школе. В Город, как ни горестно, она больше не вернется.
Я пригубил виски, почти не находя в этом удовольствия. Оно отвлекало меня от
одного важного вопроса, который я должен был задать Бардо.
- Давай-ка с самого начала. Как вам удалось выжить в том бою, упав на звезду?
- Хочешь знать, почему я еще жив? Все объясняется просто, дружище. Нас спасли.
Это сделала Твердь - не знаю только, как. Только что мы падали на звезду,
поджариваясь, как червяки - и вдруг освободились.
Он допил свое пиво и заказал еще. Его толстые щеки раскраснелись - не знаю уж,
от пива или от смущения.
- А потом? - спросил я.
- А потом мы бросились наутек, клянусь Богом! Я знаю, что ты сейчас думаешь.
Бардо - трус, вот что. Мы нашли маршрут обратно в туннели, а оттуда на Лешуа. Мы не
могли больше оставаться вместе так, как раньше. Когданибудь я опишу, какой это ад -
потерять себя в ком-то другом. Хранитель был прав. Нельзя двум пилотам летать на
одном корабле. Ты, наверно, ненавидишь меня, паренек, за то, что я оказался таким
трусом?
Все было как раз наоборот: я любил его за это.
- Я рад, что ты жив, вот и все, - сказал я.
Он не хотел больше рассказывать о Жюстине, и я сам рассказал ему о том, что
случилось после боя. Он обрадовался, узнав о смерти Хранителя, и еще больше
обрадовался тому, что Орденом теперь управляю я. Открытие, касающееся Старшей
Эдцы, порадовало его уже меньше. Бардо, мой ни во что не верящий друг, проникся
сильным недоверием к богам.
- Почему ты не пьешь свое виски? - спросил он, пристукнув рукой по столу. -
Пей, паренек, а я расскажу тебе про Твердь и про то, что она со мной сделала. Она
говорила со мной! Я, Бардо, принц Летнего Мира и будущий мастер-пилот, если, конечно.
Главный Пилот сочтет меня достойным - я говорил с богиней и вернулся, чтобы
рассказать об этом тебе!
Я взял мой стакан с виски и понюхал, но пить не стал - помешали воспоминания.
- Что же ты хочешь рассказать мне, Бардо?
Он рыгнул, и его лицо приняло кислое выражение. Он уже порядком набрался.
- Я сказал тебе не всю правду - прости. Богиня не говорила, что она меня спасла
- она сказала, что создала меня. Вспомнила меня, клянусь Богом! Мы с Жюстиной были
мертвы, сказала она, и наш красивый корабль погиб. Ох, горе! Вот что она сказала мне,
паренек. Сказала, что вспомнила каждый атом, каждый синапс наших растреклятых тел и
мозгов. И воссоздала меня из водорода, углеродных молекул и звездной пыли. Спасла
меня от смерти. Это Воскресение, второй шанс, сказал она. Разве такое возможно?
- Не знаю.
- Возможно или нет? Бога ради, скажи, паренек!
Я отпил глоток виски и подержал янтарную жидкость на языке, прислушиваясь к
разговору между ощущением и памятью, заключенной в каждой молекуле виски.
Алкоголь и эфиры прожигали путь сквозь розовые бугорки в мою кровь. Вкус эфирных
масел и будущих жгучих альдегидов напомнили мне планету Утрадес, где сорок лет назад
произвели это виски. Я вдохнул запах ячменя, который поджаривается на торфяном огне,
и запах бродящего ячменного сусла, дистиллируемого в золотой напиток памяти. Я
глотнул и увидел человека, жнущего ячмень, его стальной серп, отражающий жесткий
голубой свет утрадесского солнца. В зерне содержались атомы углерода, бесчисленные
выдохи колонизировавших Утрадес людей. Частицы Старой Земли и ее желтого солнца,
звездного водорода и кислорода, родившегося в далеком звездном пожаре, имени
которого я не знал - древо памяти и бытия было бесконечным, и от мыслей о
переплетении его ветвей кружилась голова. "Память обо всем заложена во всех вещах". Я
закашлялся и выплюнул виски на стол. Капли покатились по навощенному дереву -
осколочнику, нелегально вывезенному из лесов Алисалии давно умершим червячником.
Да. Она, богиня, создала человека столь легко, как человек мог бы выстрогать деревянную
куклу, памятную ему с детства.
"Боги творят благодаря сознанию; созидание - это все".
- Это возможно, - сказал я наконец.
- Вот горе-то. Хуже уже некуда. Информация не может быть безупречной -
значит, Бардо уже не тот, что был. Кто же я в таком случае? И как я об этом узнаю?
Это была старая проблема и старый страх. Но передо мной, воплощенная в душе и
теле моего друга, сидела возможность нового решения.
- Ты тот, кто ты есть. Ты Бардо, мой лучший друг - этого довольно.
Капли пота выступили на его выпуклом лбу.
- А Мэллори Рингесс кто?
- Я тот, кто я есть.
Бардо облизнул свои красные губы, грохнул кружкой по столу, постучал по окну
своим пилотским кольцом и сказал:
- Твердь сказала, что я должен доставить тебе весть, что я буду сразу и
посланником, и посланием, чтоб ему лопнуть. Что это напомнит тебе о твоем обещании.
Что она имела в виду?
- Я обещал вернуться к ней, Бардо.
- Зачем?
Я отодвинул от себя стакан - он почти без трения заскользил по мокрому столу.
- Это трудно объяснить, но я попытаюсь. Калинда была воином-поэтессой до того,
как сделалась богиней. Поэты, ведя собственный поиск совершенного человека, давно уже
исправили свои хромосомы. Хуже того - они выбросили все, что казалось им
бесполезным, и в невежестве своем лишились самого главного. В этом их трагедия. Ни
один воин-поэт, даже Калинда - особенно Калинда - не может вспомнить Эдду. Шепот,
звучащий в нас, в них молчит.
- Вот горе-то.
- Калинда - Твердь - представляет собой нежелательное для Эльдрии явление:
богиню, ставшую таковой, не прибегая к их мудрости.
Бардо высунулся в окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, рыгнул и сказал:
- Но Твердь должна была знать, как раскодировать Эдау. Подумай обо всех этих
пилотах, пропавших в ней. Обо мне, наконец. Если она сумела... если она действительно
создала меня, она должна была прочесть мою ДНК от и до.
- Да, я думаю, что теперь она знает об Эдде все. Да только поздно уже, понимаешь?
При всей своей мощи и великолепии она все-таки немного безумна.
- Не понимаю, хоть убей.
Я встал и отодвинул стул.
- Смотри, какой день хороший. Давай пройдемся по берегу.
Подвыпивший Бардо обхватил меня за плечи и так вывалился наружу. По ледяной
тропинке между утесов мы спустились к берегу. Я рассказал ему о моих планах послать
миссию в Экстр. Ее должны возглавить лучшие пилоты нашего Ордена. В ней будет
участвовать много легких кораблей и один базовый с историками, программистами,
механиками, эсхатологами и мнемониками - прежде всего мнемониками - на борту, с
полным набором мастеров, представляющих каждую профессию Ордена. Мы цивилизуем
Экстр, вернее, его дикое население, и отучим этих людей уничтожать звезды. Я покажу
пилотам доказательство Гипотезы, и они обучат варваров всем тонкостям математики. А
мастера с базового корабля заложат где-нибудь там, в руинах Экстра, новую Академию
или даже много Академий для подготовки новых пилотов. Учить, странствовать,
просвещать, закладывать начало - вот девиз нашего Ордена, и он всегда останется таким,
как бы далеко ни залетали наши пилоты.
- Но ведь радиация Экстра продолжает распространяться, так или нет? Как быть со
звездой Меррипен и всеми остальными? Их свет постепенно сожжет всю галактику.
- Нет, мы не позволим этому будущему осуществиться. - Я закрыл глаза и
продолжил: - Мы создадим новые формы жизни, питающиеся светом - частично
бактерии, частично компьютеры, частично фотоэлементы. Эти новые организмы,
расселившись по всей галактике, будут поглощать фотоны и экранировать. Они станут
частью экологии. Ты не можешь себе представить размеров этого интеллекта.
- А потом?
Стоя на берегу, мы смотрели на Зунд. Пахло солью и старым снегом, пахло густыми,
вечными ферментами моря. Лед почти полностью растаял, и волны накатывали на
скалистый берег. Над нами с криками вились две полярных чайки. Они то устремлялись
вниз, то скользили, едва касаясь крылом пенных гребней на отмелях.
- Когда-нибудь, даже очень скоро, я покину Город. Отправлюсь к ней, как обещал.
И буду расти. Это будет союз своего рода. Брак, если хочешь. Если я захочу. Она одинока,
слегка помешана - отсюда необходимость в новой информационной экологии. Мы
создадим нечто новое, нечто такое, чего еще не было в этой вселенной. Будет и еще коечто
помимо этого. Будет - это трудно объяснить - то становление, которого я так долго
боялся, а теперь уже не боюсь. Я понял это благодаря тебе. Мы то, что мы есть. Каждый
мужчина, каждая женщина, ребенок, тюлень, камень, мысль, теорема, комок грязи - все
создается и все сохраняется. Именно этим занимаются боги, Бардо.
Мы пробирались по скалам и песку, стараясь не наступать на красивые камешки и
ракушки, вынесенные на берег приливом. Бардо, пыхтя и отдуваясь, уперся руками в
колени. Он сделался бледным, как аутист, и я подумал, что его сейчас стошнит.
- Ох, мой бедный желудок, - простонал он. - Слишком много пива я выхлебал.
- Затем он вспомнил о своем достоинстве, выпрямился и оперся мне на плечо. Знакомая
тяжесть действовала успокаивающе.
Бросив скорбный взгляд на море, Бардо повернулся и уставился на меня.
- Ну надо же! Снаружи - пещерный человек, внутри - на две трети бог.
"Будь щедр, будь сострадателен", - говорила мне Катарина.
- Нет бога кроме Бога, и все мы часть целого, - сказал я. Помолчав немного, Бардо
подобрал камень и пустил его по воде. Мальчишками мы часто этим занимались.
- Три раза, - сказал он и сунул мне в руку мокрый, вывалянный в песке голыш. -
Может, у тебя больше выйдет?
- Нет, Бардо. Я пришел сюда не затем, чтобы бросать камни.
Сердито вспыхнув, он подобрал розовую витую ракушку, швырнул ее о скалу и
разбил.
- Ну почему ты всегда делаешь то, что делать не полагается? Есть у тебя ум или
нет? Ох ты, горе!
- Мне очень жаль.
- Где уж там: ты бог, а боги не знают сожаления.
- Я твой друг.
Он окинул взглядом берег: двух послушников, стоящих, держась за руки, у воды, и
тюленей на камне. Их было девять, серых тюленей, и они грелись на солнышке, задрав
черные носы к небу. Бардо понизил голос, как бы собираясь сообщить мне какой-то
секрет, и сказал, дыша на меня кисло-сладким пивным запахом:
- Ну уж нет, паренек. Разве может человек дружить с богом, будь он неладен?
Я посмотрел на волны, плещущие о берег. В воде играли краски, недоступные Бардо.
- Чтобы жить, я умираю, - прошептал я.
Мне показалось, что Бардо меня не расслышал: он подкидывал ногой мокрый песок,
опустив подбородок к груди, и не смотрел на меня. Потом он сказал:
- Ты никогда не умрешь - разве не это напророчила тебе Катарина? - Он
разгладил камелайку у себя на животе. - Но я, Бардо, только человек, и если я не
подкреплю сейчас свое бренное тело, то высохну и умру. Забудем на время об этой
горестной эсхатологии и поедим, как люди, пока не растаяли вконец. Я собираюсь
вернуться в Хофгартен и заказать еду, а потом не просто выпить, но напиться вусмерть.
Идешь со мной, паренек?
"В конечном счете мы сами выбираем свое будущее", - говорят скраеры.
- Может быть, позже. Я еще не успел проголодаться.
Он пожал плечами, отвесил мне легкий формальный поклон и пошел обратно к
Хофгартену. Я смотрел, как мой лучший друг - посланец богов, чудо творения -
карабкается по черным, изваянным морем скалам.
Созидание - это все; теперь я знаю, что это правда. Калинда послала Бардо, чтобы
напомнить мне об этом, она создала его по памяти, и я когда-нибудь тоже этому научусь.
Когда-нибудь я вспомню Катарину и верну ее к жизни, ибо дело богов - творить. Это
дело всех нас. Все мы - боги, люди и черви в желудке у птицы - каждый своей мыслью,
чувством и действием, какими бы обыденными и низменными они ни были, творим ту
странную вселенную, в которой живем. В конце времен, когда вселенная пробудится и
осознает себя, прошлое будет вспомнено, и каждый, испытывавший муку жизни, будет
спасен. Это моя надежда, моя мечта, мой план.
Я стоял на берегу холодного океана и мечтал. Сжав в руке гладкий камешек,
который дал мне Бардо, я пустил его по воде. Он подпрыгнул четыре раза, чуть-чуть
задержавшись между третьим и четвертым, и за этот промежуток времени вращающаяся
линза галактики пронесла меня по космосу на тысячу миль. Галактика продолжала свой
путь от точки создания, и я летел сквозь вселенную. Летел и продолжаю лететь - не в
бездну отчаяния, а в пространство, где нет числа ярким звездам и поиск жизни, если не ее
секрета, продолжается.
Я верю, что каждый свой миг мы умираем и одновременно возрождаемся для
безграничных возможностей. В тот прекрасный день ложной зимы я заплатил
окончательную цену и повернулся лицом к ветру. Соленый душ, как всегда, вызвал у меня
голод. Я пошел по берегу к своему мерцающему Городу, чтобы пообедать с Бардо и
насладиться напоследок своим чудесным человеческим бытием.
Библиотека Луки Бомануара - http://www.bomanuar.ru/
Закладка в соц.сетях
