Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...одавали дурной пример молодежи?
От стыда бедняга скончался под наркозом еще до операции:
это и задержало Лорана. К счастью, его коллега Петер Нья
остался на дежурстве и занялся пострадавшим.
— Когда твоя свадьба? — спросил Лоран.
— На той неделе...
— А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты готов к
этому мероприятию?
— Ну, — рассмеялся Фидель, — наверно, тоже на той
неделе.
— Знаешь, — сказал Лоран, — надо тебе серьезно этим
заняться.
— Я и занимаюсь.
— Кого же ты пригласишь?
— Тебя, Пьера и Майора.
— Кто это — Майор?
— Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.
— А что он собой представляет?
— Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и может быть
полезен для моей карьеры. И вообще это занятный человек.
— Майор так Майор, — согласился Лоран. — А девушки?
— О! — возмутился Фидель. — Никаких девушек! Подумай,
ведь через три дня я женюсь.
— А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?
— Похороны — дело серьезное, — протянул Фидель, — и я
хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.
— То есть абсолютную невинность? — уточнил Лоран.
— По крайней мере, относительную, — сказал Фидель,
потупившись.
— Ладно! — заключил Лоран.-- Стало быть — мальчишник.
— Разумеется, — ответил Фидель. — В среду в семь вечера
у меня.
Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран попрощался
с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился к больнице.
Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный склеп, где
проходили занятия. Там же помещался выставочный зал для
курсовых и дипломных проектов.
Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет гравия
вокруг карликовых буксов, составляющих растительное окаймление
памятника образца номер двадцать восемь из гранита с
полурельефным крестом.
Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу красного
мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.
В четыре началась получасовая перемена. Фидель вышел с
приятелем прогуляться среди развалин.
Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме
Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом месяце и
теперь, из-за перерасхода энергии, временно погасла. Фидель
плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара, проникая сквозь
решетку, дул легкий ветерок, и он старался держаться в
безветренных полосах за железными прутьями. Дойдя до угла, где
громоздились древнееврейские надгробья, которые разрешалось
обследовать, Фидель сел на одно из них.
Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный землей обломок
свода: все, что осталось от древней колоннады. Он был
поразительно похож на устрицу: одна створка идеально
закруглена, другая — плоская. Фидель поднатужился, пытаясь
перевернуть камень, наконец ему это удалось. Под камнем, в
ямке, лежали, крепко обнявшись, две сонные уховертки, рядом
спала сороконожка и три отлично сохранившихся мятных леденца.
Он принялся сосать их один за другим, покончив с этим, опустил
камень на место и, вдруг заметив это разительное сходство с
устрицей, достал из кармана зубило, опустился на колени и
попробовал открыть раковину.
После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести острие
зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал изо всех сил — и
зубило сломалось. Он достал еще одно. Тут камень не выдержал и
раскрылся. Фидель осторожно отложил верхнюю половинку в сторону
и заглянул внутрь. На золотистом песке лежала фотография Ноэми,
в резной рамке, под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел
в петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно в песок.
Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы
услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.
Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка
выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки, из
которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, улетела,
вернулась, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птичка
позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел живот.
Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял завтрак,
который только что принесли: ореховый торт и лангустин под
майонезом. Она соблюдала диету: берегла печень.
Девушка читала житие пресвятой Елизаветы Венгерской,
написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до сцены гибели
отважного ландграфа, молодого мужа Елизаветы, горько заплакала.
Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она
захлопнула грустную книгу и открыла "Трое в лодке", но вдруг в
голову ей пришли серьезные мысли, и она бросила читать, так как
пришлось бы встать, чтобы найти подходящее к случаю
произведение; на ночном столике оставался только телефонный
справочник.
Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражнений из
финского гимнастического комплекса; эти упражнения выполняются
в положении лежа, без движения, и состоят в последовательном
напряжении и расслаблении строго определенных мышц.
Затем она встала, надела яркое полотняное платьице,
поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю комнату и
упала с полуметровой высоты: комната была расположена на одном
уровне с ее спальней. Упала она так неудачно, что слегка
вывихнула ногу, и, поднявшись, направилась в ванную комнату
наложить повязку. Там она села перед зеркалом и, пригладив
пышные темно-рыжие волосы, улыбнулась своему отражению. Однако
боль в вывихнутой лодыжке помешало тому улыбнуться в ответ, и
Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через силу
попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все вновь вошло в
свою колею, хотя, впрочем, из нее и не выходило.
Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома не
будет. Вообще-то их присутствие не мешает чувствовать себя
относительно свободным, но его старики — из тех, что по своей
инициативе уходят в кино, чтобы не стеснять молодежь. Фидель
вовсе не собирался устраивать оргию, но врожденная стыдливость
не позволила бы ему даже на словах быть слишком вольным в
присутствии старших, а Фиделю хотелось, по крайней мере, излить
друзьям всю полноту своего счастья, и он уже трепетал в
предвкушении этой словесной вакханалии.
Столовая, большая, длинная комната с высоким потолком,
прекрасно подойдет для праздничного ужина, думал Фидель. На
стенах были развешаны фотографии роскошных надгробий, сделанных
по его проектам: серые тона гранита приятно оживляли комнату.
Мебели было совсем мало: низкий, длинный буфет из мореной
березы, на котором стояли два серебряных подсвечника с красными
свечами. Стол такого же дерева, более темные, почти черные
стулья из той редкой разновидности березы, которая встречается
только в Африке и туземное название которой буквально означает:
черное дерево, отделанное красным сафьяном. Хозяин сядет,
конечно, спиной к окну.
Все было прекрасно, кроме обоев с апельсинами
апельсинового цвета на фоне берлинской лазури. Фидель позвонил
по телефону и попросил прислать маляра. Он решил, что апельсины
цвета берлинской лазури на апельсиновом фоне будут выглядеть
лучше. Подумав, он пришел к выводу, что одноцветные обои беж с
выделкой тоже неплохо, и маляр оклеил столовую такими обоями,
чередуя кремовые полосы полосами цвета слоновой кости, отделав
все это ярко-красным бордюром, удачно сочетавшимся с красным
сафьяном на стульях, и заменил фотографии надгробий портретом
Нозми, который он заговорщицки подмигнув Фиделю, достал из
своего складного столика, заменявшего ему стремянку.
В это утро Ноэми долго нежилась в постели. Она, впрочем,
не бездельничала, а вязала. В лакированной корзиночке из ивовых
прутьев лежали три больших мотка белого ангорского пуха и один
моток простой красной шерсти. Она заканчивала перед: еще
четырнадцать рядов. Весь перед был из белого пуха, только два
ряда занимала красная полоса, потом — еще два ряда белым, а на
следующих десяти рядах она хотела вывязать красным по белому
имя своего жениха; ангорский пух наполовину скроет его и
убережет от холода. Она вывяжет рунические письмена — так
проще, вяжешь на девяти рядах восемь изнаночных петель белой
шерстью и две лицевых красной. Выйдет очень красивый свитер.
После обеда она собиралась пойти с подружкой в кино,
посмотреть новый фильм с участием Манфреда Карота; героиня
этого фильма носила точно такой же пуловер, какой вязала Ноэми.
Они договорились встретиться в "Зеленой птице" в половине
пятого, с тем чтобы успеть к началу картины, но опоздать на
журнал, который они видели на этой неделе девятнадцать раз.
В это же утро Пьер, один из приглашенных на вечеринку
Фиделя, тщательно побрился и надел чистую рубашку, собираясь на
работу; он был инженером на одном рискованном предприятии. Пьер
ждал звонка Майора, чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или
договориться о встрече и пойти вместе.
А Майор вышел из своего личного самолета в четырнадцать
часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в камере хранения
и, чтобы возместить потерю, забрал чемодан одного из соседей по
очереди; громким криком подозвал такси, сообщил водителю, что у
того нос в саже, сел в метро, после чего ни один пассажир не
находил себе места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной
станции и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного
сердца.
Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге
расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в этот
рекордный срок. Он переоделся и размахивал элегантной тростью с
черепаховым набалдашником, а его стеклянный глаз сиял, как
прожектор, ослепляя тех немногих, кого он удостаивал взглядом.
Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случайному
посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не слышать
протестов официанта, забил ему глотку чаевыми, как кляпом.
Затем заперся на два поворота ключа в телефонной будке, однако
из-за неисправности диска пол не выдержал его веса и
провалился.
Таким образом Майор оказался в винном погребе, пользуясь
случаем, прикарманил, то есть рассовал по своим многочисленным
карманам, несколько бутылок, поднялся по лестнице с самым
непринужденным видом и отправился на поиски заведения покрепче.
Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефонной
будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.
Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвертый случай
за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали, как обычно, с
фиксации. Пациент лежал на операционном столе, представлявшем
собой что-то вроде буквы А из металлических трубок. Больной
удерживался в равновесии, опираясь позвоночником на острие
буквы, по обе стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе
держалась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала
жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет от
большой лампы над столом падал на оперируемый участок, и
гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не любил света.
— Эвинан! — сказал Лоран.
Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки больного
тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую вену. Она
лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер поискал, куда бы
еще сделать укол, не нашел более подходящего места и быстрым
движением всадил покривившуюся иглу под мышку, где курчавились
густые волосы. Серебристая жидкость под давлением поршня вошла
в тело, и под правым глазом больного вздулся маленький бугорок.
— Считайте до десяти, — приказал Лоран.
Больной остановился на шести.
— Странно, — заметил Петер Нья. — Обычно засыпают не
раньше, чем через двадцать секунд.
— Я не сплю, — пробурчал больной. — Я умею считать
только до шести...
И туг же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии
бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сложился
пополам, голова и ноги прижались к металлическим опорам,
образовывавшим острый угол.
— Видишь? — тихо спросил Лоран.
— Да, — выдохнул Петер Нья.
Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался прятаться от
света.
— Иглу! — сказал Лоран.
Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым
отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно прицелился и
вонзил острие иглы прямо в темный желвак под кожей, который
сразу перестал шевелиться. Лоран удерживал его, навалившись
всем телом. Через минуту он отпустил иглу.
— Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь я
должен быть у друга.
Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встретил их
в прихожей.
— А где же Лоран? Вы не вместе? — спросил он.
— Он придет прямо из больницы, — ответил Пьер. --
Познакомься, это Майор.
— Очень приятно, — сказал Фидель. — Вы не заставили
себя ждать. Я сказал Лорану — в семь часов, а сейчас только
четверть седьмого. Мы успеем поболтать.
— Вы так любезны, — улыбнулся Майор. — Мы могли бы и на
лестнице подождать.
Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое друзей
присоединились к нему, и хор замер на увеличенном трезвучии.
— Проходите в гостиную, — пригласил Фидель.
Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены красивыми
обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиолетовом фоне.
Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.
— Хотите виноградного соку? — предложил Фидель.
— Только перебродившего и выдержанного, — уточнил Майор.
— Его еще иногда называют коньяком, а иногда арманьяком,
смотря в какой местности он производится.
— Вы много путешествовали, — заметил Фидель с
восхищением.
— Я... — сказал Майор.
Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте, а
Майор утопал в мягком кресле.
— ...видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, сперва
Новый, из любви к новшеству. Старый — позднее, как полагается.
Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы своих ближних, и
прожигал жизнь, вскрывал несгораемые шкафы, на улицах сорил
золотом, то бишь окурками сигарет с золотым ободком, носил
пальто производства Рубе и каждый день предвкушал новые чудеса.
— А кладбища вы видели? — спросил Фидель.
— Я их даже заполнял! — холодно сказал Майор. — Я мог
бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных островах.
Красные они потому, что вырыты в глинистой почве. Туземцы
заворачивают своих мертвецов в саваны из листьев пандана и
хоронят вечером, на восходе луны. Женщины с обнаженной грудью
поют песнь предков:
Оари мена
Оари мени
Татапи ойра татапи
Аруу Аруу Оари
Мена Татапоу... --
ну и так далее, я должен пощадить ваши уши, вы ведь, надо
полагать, христиане. А потом местный колдун зажигает свечу и
безмолвно склоняется перед ночных светилом.
— А надгробные камни у них есть? — спросил Фидель.
— Целые тонны камней, — заверил его Майор.
— Отесанные?
— Конечно, — сказал Майор.
— А в какой форме?
— В форме камней, — отрезал Майор и спросил: — Когда же
ужин?
— Э-э, — замялся Фидель, — может быть, подождем
Лорана...
— Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, --
воскликнул Майор.
— Э-э... да-да... — сказал Фидель. — Сейчас.
Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете отца.
Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепробовал все
напитки, какие только были в баре. Когда вернулся Фидель, он
уже снова сидел в кресле как ни в чем не бывало.
— Ну, что?
— Он задерживается, — объяснил Фидель. — К ним только
что привезли женщину, у нее подбиты оба глаза и поврежден
волосяной покров. Ее муж избил.
— А она что, сдачи дать не могла? — спросил Майор.
— Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: "Не могла я
при малыше... Это бы дурно повлияло..."
— До чего же порой добродетельны эти женщины из
простонародья, — вздохнул Майор.
Он икнул и, ничуть не устыдившись, отнес икоту за счет
своего глаза.
— Да, — сказал Фидель. — Она вела себя безупречно.
Лоран говорит, что освободится через четверть часа.
— Что ж, тем лучше, — кивнул Майор. — Так вот в
Гренландии...
Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что
Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных палачей,
гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез, к тому же
вывихнутая нога все еще болела.
Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фонарей
мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тяжеловозами на
мехтяге, которые предназначены для транспортировки продуктов
питания.
— ...И надо заметить, — продолжал Майор, — что в
полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а замораживаются
и становятся твердыми, как мясо в холодильнике. Хотя в
холодильнике оно замораживается без всякого льда. Попробуйте-ка
объяснить это явление.
— Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы льда,
— прервал его Фидель. — А они не делают ледяных памятников?
— Нет, — заявил Майор. — По той простой причине, что
могилы представляют собой не холмики, а углубления: вырезается
кусок льда, клиента укладывают в образовавшуюся яму и заливают
водой, но не до краев.
— Вот как? Почему же? — спросил Фидель.
— Это легко объяснить законами физики, — ответил Майор.
— Воду получают, растопив вырезанный кусок льда, а ведь всем
известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.
— Но вода же потом замерзает, — не сдавался Фидель.
— Да, — сказал Майор, — но не забывайте о пингвинах.
— А! — протянул Фидель, не понимая.
— Им все время хочется пить, — пояснил Майор. — И не
только им, — добавил он с присущей ему скромностью и посмотрел
на свой стакан.
Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:
— Пьер, старина, позвони-ка Лорану, он, наверное, уже
кончил.
Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышался его
голос: он настойчиво уговаривал собеседника.
— Он не может прийти, — сказал наконец Пьер.
— Все возится с этой женщиной? — рявкнул Майор и
выругался.
— Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка
бедра.
— Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, --
вздохнул Майор. — Да, — он повернулся к Фиделю, — так вы
завтра женитесь?
— Да, — подтвердил Фидель. — В мэрии...
— А как выглядит ваша невеста?
— Она красивая, — сказал Фидель. — Щеки у нее розовые,
гладкие, как хорошо отполированный порфир, глаза — как две
большие черные жемчужины, темно-рыжие волосы уложены венком
вокруг головы, грудь — словно из белого мрамора, и у нее такой
вид, будто она ограждена от всего мира изящной кованой
решеточкой.
— Как образно! — воскликнул Майор; по спине у него
пробежал приятный холодок.
И, правда, Ноэми была очень красива, даже после того как
ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о мостовую,
зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина "скорой помощи"
задержалась, и пришлось отнести Ноэми на носилках в ближайшую
больницу — это оказалась Отель-Дье.
По коридору сновали медицинские сестры с ведрами, полными
удаленных миндалин и аппендиксов, которые ассистенты хирургов
выставляют за двери операционных. Две молоденькие сестры
перебрасывались, как мячом, кислородной подушкой в красную и
желтую полоску.
Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очерченные
губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой носик, но глаза
ее были закрыты.
— Ну, хватит, — заявил Майор, — скажите ему, пусть
приходит немедленно, иначе я ухожу.
— Ладно, — ответил Фидель, — постараюсь уговорить его.
Надоел он со своими больными.
— ...Никак не могу, — сказал Лоран. — Только что
привезли девушку, ее сбил грузовик.
— Приходи, — настаивал Фидель. — Пусть кто-нибудь еще
ею займется.
— Послушай, — сказал Лоран. — Не хотелось бы... К тому
же она очень красивая...
— Ну, знаешь, — рассердился Фидель. — Довольно. Ты
выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.
— Ладно, — ответил Лоран, — но если этот осел Дюваль ее
погубит, это будет на твоей совести.
— К столу! К столу! — закричал Майор.
И конечно, операция прошла благополучно, но только не для
Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было свободных мест,
ее родителям сразу позвонили и попросили забрать тело домой.
Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от
тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а волосы
вынесли отдельно. Их пришлось отрезать — очень уж они были
длинные.
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:18:56 GMT
Борис Виан. Водопроводчик
Рассказ
Перевод Т. Ворсановой
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
Это звонила не Жасмен — она отправилась куда-то за
покупками со своим любовником. И не дядюшка — он умер два года
назад. Собака дергает шнурок дважды, а у меня свой ключ.
Значит, кто-то еще. Звонок был очень выразительный: весомый,
чтоб не сказать веский, нет, скорее полновесный... во всяком
случае... неторопливый и внушительный.
Ясное дело, слесарь. Вошел, через плечо — какая-то
нелепая сумка из кожи вымершего травоядного с позвякивающими в
ней железками.
— Ванная там, — показал он.
Так, без тени колебания, с ходу, коротко и ясно, он
сообщил мне, где в моей квартире находится ванная комната,
которую без него я бы еще долго и не подумал искать там, где ей
надлежало быть.
Поскольку Жасмен не было, дядя умер, собака дергала звонок
два раза (как правило, два), а мои одиннадцать племянников и
племянниц играли на кухне с газовой колонкой, — дома в этот
час стояла тишина.
Указующий перст долго водил слесаря по квартире и наконец
вывел в гостиную. Мне пришлось наставить его на путь истинный и
провести в ванную. Я было вошел за ним, однако он остановил
меня; не грубо, но с твердостью присущей лишь мастерам своего
дела.
— Без вас справлюсь. А то, чего доброго, хороший новый
костюм запачкаете, — сказал он, напирая на слово "новый".
Вдобавок он ехидно улыбнулся, и я молча стал отпарывать
висевший ярлык.
Еще одно упущение Жасмен. Но в конце-то концов, ведь
нельзя же требовать от женщины, которая с вами незнакома, имени
вашего в жизни не слышала, даже и не подозревает о вашем
существовании, сама, возможно, существует лишь отчасти, а то и
вовсе не существует, — нельзя же требовать от нее аккуратности
английской гувернантки Алисы Маршалл, урожденной де Бриджпорт,
из графства Уилшир; а я Алису бранил за постоянную
рассеянность. Она возражала мне, что нельзя одновременно
воздерживаться от воспитания племянников и срезать ярлыки, и
мне пришлось склониться перед этим доводом, чтобы не угодить
лбом в притолоку двери из прихожей в столовую, притолоку,
заведомо слишком низкую, о чем я не раз говорил глухому
архитектору, нанятому нашим домовладельцем.
Собственноручно выправив непорядок в своем туалете, я на
цыпочках тише тихого двинулся к спальне матери Жасмен, которой
отдал одну из лучших в квартире комнат, что выходят окнами на
улицу, а приходят, когда на них никто не смотрит, с другой
стороны, лишь бы не выйти из себя вовсе.
Пора, пожалуй, обрисовать вам Жасмен, хотя бы вчерне (ведь
окна здесь всегда зашторены, потому что раз Жасмен нет в
природе, то и матери у нее быть не может, как вы сами
непременно убедитесь к концу рассказа), — так вот, вчерне, то
есть силуэтом, но ведь в темноте вы все равно ничего не
разглядите.
Я прошел через спальню матери Жасмен и осторожно открыл
дверь в бильярдную, смежную с ванной. В ожидании возможного
прихода слесаря я заранее пробил здесь квадратное отверстие и
мог в свое удовольствие следить теперь с этой точки зрения за
его священнодействиями. Подняв голову от труб, он увидел меня и
поманил к себе.
Пришлось спешно отправиться тем же путем в обратном
направлении. По дороге я обратил внимание, что племянники все
еще не расправились с газовой колонкой, и испытал (правда,
мимолетное, ведь водопроводчик позвал меня, и лучше было не
мешкать, а то моя степенность часто кажется чванством) чувство
безотчетного, но глубокого презрения к этим трудноломким
конструкциям, газовым колонкам. Из буфетной я попал в небольшой
холл с четырьмя дверями одна из которых, не будь она
заколочена, вела бы в бильярдную, вторая, тоже забитая, — в
спальню матери Жасмен, и четвертая — в ванную. Я закрыл за
собой третью и, наконец, вошел в четвертую.
Слесарь сидел на краю ванны и меланхолично созерцал
толстые доски, которые в недавнем прошлом закрывали трубы, --
он только что выломал их зубилом.
— Никогда не видел подобной конструкции, — заверил он
меня.
— Она старая, — ответил я.
— Оно и видно, — подтвердил он.
— Вот я и говорю, — сказал я.
В том смысле, что точно не знаю, когда она сделана, раз
никто этого точно не знает.
— Некоторые любят поговорить, — заметил он, — а что
толку? Но это делал не специалист.
— Ваша контора. Я помню совершенно точно.
— Тогда я у них не работал. А если бы работал, — сказал
он, — то ушел бы.
— Стало быть, так оно и есть, — не возражал я, — раз вы
ушли бы, можно считать, что вы там были, поскольку вас бы там
не было.
— Ну, во всяком случае, попадись мне этот недоделанный
ублюдок, — высказался он, — сын вонючей шлюхи, которую по
пьянке обратал вшивый кенгуру, сволочь, так паршиво
сварганившая эту чертову бардачную дерьмовую хреновину, ему бы
у меня не поздоровилось.
Потом он принялся ругаться, и от ругани вены на его шее
стали похожи на веревки. Он склонился над ванной,
...Закладка в соц.сетях
