Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... Вы ее потом не отмоете, — сказала сестра Петера Нья.
— Неважно, — ответила шлюха в порыве великодушия. --
Косынка все равно чужая.
Кот пожал всем руки, и толпа стала рассеиваться.
— Так что же, — сказал кот, видя, что народ расходится,
— теперь, когда меня вытащили, я уже никому не интересен?
Кстати, где петух?
— Хватит! — сказал Петер Нья. — Пойдемте выпьем и
забудьте о петухе.
Вокруг кота теперь оставались только человек в тапочках,
Петер Нья, его сестра, шлюха и два американца.
— Пошли выпьем за здоровье кота, — предложила шлюха.
— А девочка не дурна, — сказал кот. — Но какого пошиба!
А в общем-то я бы охотно переспал с ней сегодня ночью.
— Успокойтесь, — сказала сестра Петера Нья.
Шлюха стала трясти своих спутников.
— Пошли!.. Пить!.. Коньяк!.. — объявила она, стараясь
произносить каждое слово как можно отчетливее.
— Yeah! Cognac!10 — разом откликнулись проснувшиеся
американцы.
Петер Нья шел впереди с котом на руках, остальные
следовали за ним. Бистро на улице Ришер было еще открыто.
— Семь рюмок коньяку! — заказала шлюха. — Я угощаю.
— Вот это девочка! И живется же ее коту, — с завистью
сказал кот. — Официант! Мне добавьте немного валерьянки.
Подали коньяк, и все радостно чокнулись.
Бедный котик, наверно, простудился! Может, дать ему выпить
антигриппина?
Услышав это, кот поперхнулся и выплюнул коньяк.
— За кого она меня принимает, — обратился он к Петеру
Нья. — Кот я или не кот, в конце концов!
Теперь, при свете ламп дневного света, все увидели, что
это был за кот. Кот хоть куда! Толстый котище с желтыми глазами
и длинными подкрученными усами а-ля Вильгельм II. Рваные уши с
бахромой свидетельствовали о его доблестных похождениях, а
спину пересекал широкий белый шрам, кокетливо оттененный по
краю фиолетовым.
— What's that?11 — спросил американец, потрогав шрам. --
Вы были ранены, сударь?
— Йеп, — ответил кот. — ФФИ12.
Он произнес, как полагается, на английский манер: "Эф эф
ай".
— Fine!13 — сказал второй американец, энергично пожав
ему руку.
— What about another drink?14
— O'key doke, — сказал кот. — Got a butt?15
Американец протянул коту свой портсигар, не досадуя на
отвратительный для него английский акцент кота, который, желая
быть приятным собеседнику, употреблял выражения американского
жаргона.
Кот выбрал самую длинную сигарету и прикурил от зажигалки
Петера Нья. Остальные тоже взяли по сигарете.
— Расскажите, как вас ранили, — попросила шлюха.
Петер Нья клюнул и отправился выуживать куртку. Может, и
она клюнет.
Кот покраснел и скромно опустил голову:
— Я не люблю говорить о себе. Можно мне еще коньяку?
— Вам будет плохо, — сказала сестра Петера Нья.
— Чепуха, — запротестовал кот. — У меня луженые кишки.
Уж про меня-то не скажешь, что у меня кишка тонка. И потом,
после этого стока... Брр! Как там воняло крысами!..
Он залпом выпил свою рюмку.
— Как он ловко опрокидывает! — с восхищением сказал
человек в тапочках.
— В следующий раз налейте мне в стакан для лимонада, --
бросил кот.
Второй американец отошел, сел на скамейку, расставил ноги
и стал блевать, поддерживая голову руками.
— Это было в апреле сорок четвертого, — начал кот. — Я
возвращался из Лиона, где установил связь с котом Леона Плука,
который тоже участвовал в Сопротивлении. Кот что надо, между
прочим; позже он был схвачен кошачьим гестапо и отправлен в
Бухенкатце.
— Какой ужас, — сказала шлюха.
— Я за него не беспокоюсь, — продолжал кот, — он сумеет
выпутаться. Так вот, я пробирался к Парижу, но в поезде, себе
на беду, повстречал одну кошечку... Вот стерва...
— Выбирайте выражения! — строго сказала сестра Петера
Нья.
— Простите! — извинился кот и отпил большой глоток
коньяка. При этом его глаза зажглись, как две фары, а усы
встопорщились.
— Ну и ночка была у меня в этом поезде, — сказал он,
сладко потягиваясь. — Ух! Что было! Ик!.. — заключил он,
одолеваемый икотой.
— И что же было дальше? — спросила шлюха.
— Да так, ничего особенного, — сказал кот с наигранной
скромностью.
— А как же вы получили рану? — спросила сестра Петера
Нья.
— У хозяина кошечки башмаки были подбиты железом, и он
целил мне в зад, но промахнулся! Ик!
— И это все? — разочарованно спросила шлюха.
— Вы что же, хотели бы, чтобы он меня убил, да? --
язвительно осклабился кот. — Интересная у вас психология!
Кстати, вы не бываете в Pax-vobiscum?
Речь шла об одной из гостиниц квартала, говоря точнее, о
доме терпимости.
— Бываю, — напрямик ответила шлюха.
— Я на дружеской ноге с судномойкой. У нее всегда
находится для меня выпивка.
— С Жерменой? — спросила шлюха.
— Да, — сказал кот, — с Жер-ик-меной...
Он залпом допил свой стакан.
— Я бы охотно подцепил трехцветную, — продолжал он.
— Как вы сказали? — переспросила шлюха.
— Трехцветную кошечку, — пояснил кот, — или совсем еще
зеленого котика. — Он пошло засмеялся и подмигнул правым
глазом. — Или петуха! Ик! — Встав на все четыре лапы, кот
потянулся, выгнул спину, задрал хвост и сладострастно задрожал.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Меня так и разбирает...
Сестра Петера Нья, смутившись, стала рыться в сумочке.
— У вас нет кого-нибудь на примете? — спросил кот у
шлюхи. — Ваши подруги не держат кошечек?
— Вы свинья! — возмутилась шлюха. — В таком обществе...
Тип в тапочках был неразговорчив, но, возбужденный
кошачьими речами, он приблизился к шлюхе и произнес:
— От вас приятно пахнет. Что это?
— Серный аромат старого партнера, — ответила та.
Положив руку на соблазнительную округлость, он спросил:
— А это, это что такое?
Он встал на место американца, которому стало плохо.
— Ну-ну, дорогуша, будь паинькой, — сказала шлюха.
— Официант! — позвал кот. — Принесите мне мятной
настойки!
— Хватит! — запротестовала сестра Петера Нья. --
Наконец-то! — воскликнула она: дверь открылась, и вошел Петер
Нья. Он вернулся с перепачканной курткой.
— Не давай ему больше пить! — попросила сестра. — Он и
так налакался.
— Подожди! — сказал Петер Нья. — Я должен почистить
куртку. Официант! Принесите мне два сифона!
Он повесил куртку на спинку стула и обильно сифонизировал
ее.
— Странно! — сказал кот. — Официант! Эта мятная
настойка... Ик!.. Спаситель ты мой! — воскликнул он, облапив
Петера Нья. — Выпьем! Я угощаю.
— Хватит, старик! — сказал Петер Нья. — А то инсульт
заработаешь.
— Он спас меня! — прорычал кот. — Он вытащил меня из
дыры, где было полно крыс; я там чуть не сдох!
От избытка чувств шлюха уронила голову на плечо человека в
тапочках, но тот вдруг покинул ее, отошел в уголок и стал
ублажать себя собственными средствами. Кот вскочил на стойку и
залпом допил остатки коньяка.
— Брр! — произнес он, помотав головой. — Не то чтобы
мелкими пташечками! Если бы не он, я бы погиб, погиб! --
прохрипел он.
Шлюха рухнула на стойку, уронив голову на руки. Второй
американец тоже оставил ее и примостился рядом со своим
соотечественником. Они стали блевать синхронно и изобразили на
полу американский флаг. Второй позаботился о сорока восьми
звездах.
— Приди в мои объятия! Ик! — закончил кот.
— Какой он милый! — сказала шлюха, прослезившись.
Чтобы не обижать кота, Петер Нья поцеловал его в лоб. Кот
сжал его в объятиях, потом вдруг отпустил и рухнул на пол.
— Что с ним? — взволнованно спросила сестра Петера Нья.
Петер Нья вынул из кармана хирургическое зеркальце и ввел
его в ухо коту.
— Он умер, — объявил Петер Нья. — Коньяк достиг мозга.
Видно, как он просачивается.
— Господи! — сказала сестра Петера Нья и заплакала.
— Что с ним? — встревоженно спросила шлюха.
— Он умер, — повторил Петер Нья.
— Боже мой! — сказала шлюха. — После всех наших
стараний!
— Такой славный котик! И какой собеседник! — сказал
вернувшийся человек в тапочках.
— Да, — подтвердила сестра Петера Нья.
Официант пока ничего не говорил, но чувствовалось, что он
уже выходит из оцепенения.
— С вас восемьсот франков.
— Ого! — встревоженно сказал Петер Нья.
— Я угощаю! — сказала шлюха, доставая тысячу франков из
своей элегантной красной кожаной сумки. — Сдачи не надо, --
сказала она, обращаясь к официанту.
— Благодарю, — ответил тот. — А что прикажете делать с
этим? — Он с отвращением указал на кота.
Струйка мятной настойки стекала по кошачьей шерсти,
образуя замысловатый рисунок.
— Бедняжка! — всхлипнула шлюха.
— Не оставляй его здесь, — сказала сестра Петеру Нья. --
Нужно что-то придумать.
— Он пил как лошадь! — сказал Петер Нья. — До чего
глупо. Но теперь поздно об этом говорить.
Шум Ниагары, служивший с момента ухода американцев
звуковым оформлением сцены, вдруг прекратился. Они разом встали
и подошли к остальным.
— Коньяку! — потребовал первый.
— Баиньки, мой мальчик, пошли спать. — И она обняла
обоих американцев за плечи. — Извините, господа, я должна
пойти уложить своих малышей. А котика все-таки жалко. И вечер
так славно начался...
— До свидания, мадам, — сказала сестра Петера Нья.
Человек в тапочках соболезнующе похлопал Петера Нья по
плечу, огорченно покачал головой и вышел на цыпочках, не
проронив ни слова.
Официанту явно хотелось спать.
— Что мы будем с ним делать? — спросил Петер Нья. Сестра
ничего не ответила.
Тогда Петер Нья завернул кота в свою куртку, и они вышли.
Было холодно и темно. В небе одна за другой загорались звезды.
Колокола церквей исполнили траурный марш Шопена, оповещая
жителей города, что час ночи уже пробил. Дул резкий ветер, и
было трудно идти. Брат и сестра добрались до угла. У их ног
зиял черный люк, жадно поджидая добычу. Петер Нья развернул
куртку. Он осторожно вынул уже совсем окоченевший труп кота, а
сестра молча погладила его. Медленно, словно нехотя, кот исчез
в водостоке. Раздался всплеск — яма, удовлетворенно хмыкнув,
проглотила добычу.
Примечания
1 К черту этого дерьмового английского кота! (англ.)
2 Как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь выпить?
(англ.).
3 К черту кота (англ.)
4 Где бы нам хлебнуть коньяку?.. (англ.)
5 Не могу ли я вам помочь? (англ.)
6 Одолжите, пожалуйста, ваш фонарик (англ.)
7 Да, конечно! (англ.)
8 Я дам вам свои брюки (англ.)
9 С курткой ничего не вышло, и с вашими брюками лучше не
будет (англ).
10 Да! Коньяк! (англ.)
11 Что это? (англ.)
12 ФФИ — Французские Внутренние силы движения
Сопротивления.
13 Отлично! (англ.)
14 Как насчет того, чтобы выпить еще? (англ.)
15 О'кей, док... Закурить не найдется? (англ.)
Last-modified: Tue, 12-May-98 13:20:41 GMT
Борис Виан. Рак
Рассказ
Перевод Н. Малевич
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
Жак Тежарден лежал в постели и хворал. Во время последнего
концерта, когда он играл на своей гнус фистуле и впридачу на
сквозняке, его продуло, и он схватил бронхит. Времена были
тяжелые, так что камерный оркестр, в котором он работал,
соглашался выступать где угодно, даже в коридоре, и хотя это
помогало музыкантам выстоять в трудную пору, им часто
приходилось потом отлеживаться. Жак Тежарден чувствовал себя
скверно. Голова его распухла, а мозг остался каким был, и
образовавшуюся за счет этого пустоту заполнили инородные тела,
вздорные мысли и залила боль, острая, как кинжал или перец.
Когда Жак Тежарден начинал кашлять, инородные тела бились о
выгнутые стенки черепной коробки, взметаясь по ним вверх,
подобно волнам ванны, и снова падали друг на друга, хрустя, как
саранча под ногами. То и дело вздувались и лопались пузыри, и
белесые, липкие, как паучьи кишки, брызги разлетались под
костяным сводом и тотчас смывались новой волной. После каждого
приступа Жак Тежарден с тоской дожидался следующего, отсчитывая
секунды по стоящим на ночном столике песочным часам с
делениями. Его мучила мысль, что он не может, как обычно,
упражняться на фистуле: из-за этого ослабнут губы, загрубеют
пальцы и придется начинать все сначала. Гнус фистула требует от
своих адептов невероятного упорства, ибо научиться играть на
ней очень сложно, а забыть все, чему научился, очень легко. Он
мысленно наигрывал мелодию из восемнадцатой части симфонии
ля-бемоль, и трели пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого
тактов усилили его боль. Он почувствовал приближение нового
приступа и поднес руку ко рту, чтобы хоть немного сдержать его.
Кашель подступал все ближе, распирал бока и наконец вырвался
наружу. Жак Тежарден побагровел, глаза его налились кровью, он
вытер их уголком красного платка — он нарочно выбрал такой
цвет, чтобы не видно было пятен.
Кто-то поднимался по лестнице. Укрепленные на
металлических прутьях перила гудели, как набат, — несомненно,
это квартирная хозяйка несла ему липовый чай. При длительном
употреблении липовый чай вызывает воспаление предстательной
железы, однако Жак Тежарден пил его редко, так что, возможно,
ему удалось бы избегнуть операции. Хозяйке осталось подняться
еще на один этаж. Это была пышная красавица тридцати пяти лет,
ее муж провел долгие месяцы в немецком плену, а едва
вернувшись, устроился на работу по установке колючей проволоки
— теперь настал его черед заточать других. С утра до ночи он
возился с легавыми где-то в провинции и почти не давал о себе
знать. Хозяйка, не стучась, открыла дверь и широко улыбнулась
Жаку. Она принесла синий фаянсовый кувшин и чашку и поставила
все это на ночной столик. Потом наклонилась, чтобы поправить
подушки, и тут полы ее халата разошлись, и взгляду Жака
открылся темный островок. Он заморгал и сказал, указывая
пальцем на этот срам:
— Извините, но...
Договорить он не смог и закашлялся. Не понимая, в чем
дело, хозяйка рассеянно поглаживала живот.
— Вот там... у вас... — выдавил он.
Тогда, чтобы он больше не кашлял, хозяйка запахнула халат.
Молодой музыкант слабо улыбнулся.
— Обычно я ничего не имею против, — сказал он,
извиняясь, — но сейчас у меня голова как котел: кипит, бурлит
и гудит.
— Я налью вам липового чаю, — материнским тоном
предложила она.
Она подала ему чашку, и он стал пить маленькими глотками,
размешивая ложечкой сахар. Затем принял две таблетки аспирина и
сказал:
— Спасибо... Теперь я постараюсь уснуть.
— Попозже я принесу вам еще чаю, — сказала хозяйка,
складывая пустую чашку и фаянсовый кувшин втрое, чтобы удобнее
было нести.
Он проснулся, словно какая-то сила толкнула его. Так и
оказалось: он пропотел от аспирина, и так как, по закону
Архимеда, он потерял вес, равный объему вытесненного пота, то
его тело оторвалось от матраса, увлекая за собой одеяло, и
всплыло на поверхность лужи пота, подняв легкие волны, которые
плескались вокруг него. Жак вытащил затычку из матраса, и пот
стек в сетку. Тело стало медленно опускаться и наконец снова
оказалось на разгоряченной простыне — от нее с лошадиной силой
валил пар. Постель была липкой от пота, и Жак скользил в ней,
тщетно пытаясь приподняться и опереться на промокшую насквозь
подушку. В голове снова что-то глухо задрожало, и мельничные
жернова принялись перемалывать мелкие частички, разлетавшиеся
по полости между мозгом и черепом. Он поднес руки к голове и
осторожно ощупал ее. Пальцы скользнули от затылка к
раздавшемуся темени, коснулись лба, пробежали по кромке глазных
орбит и спустились к скулам, легко прогибавшимся под нажимом.
Жаку Тежардену всегда хотелось знать точную форму своего
черепа. Ведь среди черепов попадаются такие пропорциональные, с
таким идеальным профилем и так изящно закругленные! В прошлом
году, когда он болел, он заказал рентгеновский снимок, и все
женщины, которым он его показывал, быстро становились его
любовницами. Шишка на затылке и вздутие на темени сильно
тревожили его. Может быть, виной всему гнус фистула? Он снова
потрогал затылок, исследовал соединение черепа с шеей и нашел,
что чашечка позвонка поворачивается без шума, но с трудом. Он
глубоко вздохнул и беспомощно уронил руки, поерзал на постели,
чтобы устроить себе уютное гнездышко в соленой корке пота, пока
она еще не совсем затвердела. Двигаться приходилось осторожно,
потому, что стоило ему повернуться на правый бок, как весь пот
устремлялся на правую сторону сетки, кровать наклонялась, и он
чуть не падал. А когда он поворачивался на левый, кровать и
вовсе опрокидывалась на спинку, так что сосед снизу стучал в
потолок бараньей ручкой, запах которой просачивался сквозь
половицы и кружил голову Тежардену. И вообще ему не хотелось
разливать пот по полу. Булочник из соседней лавки давал ему за
него хорошую цену, он разливал пот по бутылкам с этикетками
"Пот лица", и люди покупали его, чтобы поливать свой насущный,
горелый, полученный по карточкам хлеб.
"Я уже меньше кашляю", — подумал он.
Грудь дышала легко, легкие не хрипели. Он осторожно
протянул руку, взял со стула свою гнус фистулу и положил ее на
постель рядом собой. Потом он снова поднес руки к голове, и его
пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись
лба и пробежали по кромке глазных орбит.
— Здесь одиннадцать литров, — сообщил булочник.
— Несколько литров пропало, — извинился Тежарден. --
Сетка не слишком герметична.
— Пот не очень чистый, — прибавил булочник, --
правильнее было бы считать, что тут всего десять литров.
— Но вы же продадите одиннадцать, — сказал Жак.
— Разумеется, — сказал булочник, — но моя совесть
пострадает. Или, по-вашему, это ничего не стоит?
— Мне нужны деньги, — сказал Жак. — Я уже, три дня не
выступаю.
— Мне самому не хватает, — сказал булочник. — У меня
автомобиль в тридцать девять лошадиных сил, который дорого
обходится, да слуги, которые меня разоряют.
— Сколько же вы дадите? — спросил Жак.
— Господи! — сказал булочник. — Я заплачу вам по три
франка за литр, считая ваши одиннадцать литров за десять.
— Прибавьте еще чуть-чуть, — сказал Жак. — Это так
мало.
— Ладно! — сказал булочник. — Берите тридцать три
франка, но это вымогательство.
— Давайте, — сказал Жак.
Булочник достал из бумажника шесть купюр по семь франков.
— Верните девять франков сдачи, — сказал он.
— У меня только десять, — сказал Жак.
— Отлично, — сказал булочник.
Он положил деньги в карман, взял ведро с потом и
повернулся к двери.
— Постарайтесь набрать еще, — сказал он.
— Нет, — сказал Жак. — У меня уже нет температуры.
— Жаль, — сказал булочник и вышел.
Жак поднес руки к голове и снова стал ощупывать
деформированные кости. Попробовал приподнять голову руки — его
интересовал точный вес, — но не смог, что ж, придется отложить
это до тех пор, пока он не выздоровеет, и потом, все равно
мешает шея.
Жак с усилием откинул одеяло. Перед ним лежали его ноги,
усохшие от пяти дней полного бездействия. Он грустно посмотрел
на них. Попробовал растянуть их, но, ничего не добившись, сел
на край кровати и наконец кое-как встал. Усохшие ноги укоротили
его на добрых пять сантиметров. Он расправил грудь, так что
затрещали ребра. Болезнь не прошла бесследно. Халат висел на
нем унылыми складками. Дряблые губы, отечные пальцы — играть
на фистуле он не сможет, это ясно.
В отчаянии он упал на стул и обхватил голову руками.
Пальцы машинально стали ощупывать виски и отяжелевший лоб.
Дирижер оркестра, в котором играл Жак, поднялся по
лестнице, остановился перед дверью, прочел табличку и вошел.
— Привет, — сказал он. — Тебе, я вижу, лучше?
— Я только что встал с постели, — сказал Жак. — Еле
держусь на ногах.
— Когда ты сможешь снова играть? — спросил дирижер.
— А что, мы будем выступать? — спросил Жак. — Мне не
хочется больше играть в коридоре. В конце концов, мы --
камерный оркестр, а не коридорный.
— Так ты предпочел бы играть в камере? — спросил
дирижер. — Может, по-твоему, ты и подхватил бронхину из-за
меня? Но ведь все играли в коридоре.
— Знаю, — сказал Жак, — но я был на самом сквозняке и
загораживал вас собой, поэтому вы и не заболели.
— Чепуха, — сказал дирижер. — Впрочем, ты всегда был
привередой.
— Нет, — сказал Жак, — просто я не люблю болеть и имею
на это право.
— Уволить бы тебя, — сказал дирижер. — С такими, как
ты, невозможно работать, все тебе не так.
— Да я чуть не загнулся! — сказал Жак.
— Хватит, — сказал дирижер. — Я тут ни при чем. Когда
ты сможешь играть?
— Не знаю, — сказал Жак. — Я еле держусь на ногах.
— Ну, это уж слишком, — сказал дирижер. — Так не
работают. Я возьму на твое место Альбера.
— Заплати мне за два последних выступления, — сказал
Жак. — Я должен отдать деньги за квартиру.
— У меня нет с собой, — сказал дирижер. — Пока. Я пошел
к Альберу. У тебя несносный характер.
— Когда ты мне заплатишь? — спросил Жак.
— Да заплачу, заплачу! — сказал дирижер. — Я пошел.
Жак, прикрыв глаза, водил пальцами по лбу. Килограмма
четыре будет.
Маленькая спиртовка так воинственно гудела, что вода в
алюминиевой кастрюле дрогнула. Конечно, для такой слабой
спиртовки воды было слишком много, но Жак терпеливо ждал. Он
сидел, глядел в воду и от нечего делать упражнялся на гнус
фистуле. Он все время не дотягивал си-бемоль на два сантиметра,
но наконец дотянулся, взял ноту и раздавил ее пальцами,
довольный своей победой. Навык вернется!
Но пока что вернулась только головная боль, и он перестал
играть. Вода закипала.
— Посмотрим, — подумал он, — может, окажется и больше
четырех килограммов...
Он взял большой нож и отрезал голову. Потом он опустил ее
в кипящую воду со льдом, чтобы удалить все лишнее и получить
чистый вес черепной коробки.
А потом умер, так и не доведя дело до конца, потому что
тогда, в тысяча девятьсот сорок пятом году, медицина еще не
достигла такого высокого уровня, как теперь.
Он вознесся на небо в большом белом облаке. Куда же еще
было ему деваться!
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:18:34 GMT
Борис Виан. Дохлые рыбы
Рассказ
Перевод О. Смолицкой
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
Дверь вагона, как всегда, не открывалась. На другом конце
поезда стоял начальник при фуражке и давил на красивую кнопку,
нагнетая по трубам сжатый воздух. Помощник тщетно пытался
раздвинуть створки двери. Ему было жарко, по лицу, как мухи,
ползли серые капли пота. Из-под его пиджака торчал грязный
воротник рубашки из твердого, как броня, зефира.
Поезд уже трогался, когда начальник вдруг отпустил кнопку.
Поезд весело изрыгнул под себя воздух, дверь внезапно
открылась, и помощник чуть не упал. Выходя из вагона, он
споткнулся и порвал сумку об открывающее устройство.
Поезд тронулся, и напором воздуха помощника прижало к
вонючим уборным, где два араба разрешали поножовщиной
политические вопросы.
Помощник встряхнулся и взъерошил волосы, прилипшие к
черепу, как жухлая трава к земле. Полурасстегнутая рубашка
обнажала выступающие ключицы и приоткрывала несколько
некрасивых, криво посаженных ребер. Грудь у него взмокла, как у
загнанной лошади, от него шел пар. Тяжело ступая, он пошел по
платформе, вымощенной красными и зелеными восьмиугольниками,
кое-где в черных подтеках. После обеда шел осьминожий дождь, а
служащие вокзала посвящали постыдным занятиям время,
отведенное, согласно генеральному уставу, на чистку платформы.
Помощник порылся в карманах и нащупал кусок толстого
гофрированного картона: его надо было показать при выходе. У
помощника болели колени и скрипели плохо пригнанные суставы,
заржавевшие от сырости: весь день он работал в прудах.
Надо сказать, в сумке у него лежала более чем завидная
добыча.
Он подошел к решетке и протянул билет безликому
контролеру. Тот взял билет, рассмотрел его и свирепо
ухмыльнулся.
— Другого нет? — спросил он.
— Нет, — сказал помощник.
— Этот фальшивый.
— Мне его дал патрон, — миролюбиво сказал помощник,
вежливо улыбаясь и разводя руками.
— Ну, тогда ясно, что фальшивый. Сегодня утром ваш патрон
купил у нас десяток таких.
— Каких? — не понял помощник.
— Да фальшивых.
— Зачем они ему? — Улыбка помощника потускнела и сползла
налево.
— Вам дать, — ответил контролер. — Вас за это,
во-первых, обругают, что я и делаю, а во-вторых, с вас возьмут
штраф.
— Штраф? За что? — удивился помощник. — Видите ли, у
меня очень мало денег.
— Постыдились бы ездить с фальшивым билетом!
— Но вы же сами их подделываете!..
— Приходится. Есть ведь еще такие, без стыда и совести,
разъезжают с фальшивыми билетами. А как вы думаете, легко целый
день делать фальшивые билеты?
— Лучше бы вы платформу почистили, — сказал помощник.
— Без разговоров! Платите тридцать франков.
— Тридцать? — удивился помощник. — Но за проезд без
билета берут двенадцать.
— А за фальшивый билет берут больше. Платите, а то собаку
покричу.
— А она не услышит, — сказал помощник.
— Ну и что? Зато у вас барабанные перепонки лопнут.
Помощник посмотрел на мрачное тощее лицо контролера, тот
ответил ему ядовитым взглядом.
— У м
...Закладка в соц.сетях
