Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... яркий и свежий, как ягода остролиста, и хотелось
поцеловать эти губы, но страшно было нарушить их глянцевитую поверхность.
Коснуться их своими губами, оросить легкой пеной поцелуев, насладиться
неуловимым вкусом душистой помады, - но все же пора было вставать,
он доцелует ее потом - а за дверью ждут эти двое... и через окно
тридцатого он видит на столе белую лошадь, изящную гипсовую статуэтку на
подставке, такую белую, что она кажется обнаженной. "Белая лошадь". Он
лично предпочитает "Поль Джонс", он чувствовал, как глухо колышется виски
в пустом желудке, ощущал его живительное тепло - только допить бутылку,
а потом смыться по черной лестнице. А те двое - да и были ли они,
эти двое? - должно быть, ждали его за дверью. Его, до краев налитого
виски, - недурно сыграно. Стучат? А может, это негритянка, которая приходит
убирать комнаты... Двое в темном - привидится же такое. Нервы:
капля спиртного - и все в порядке. Приятная прогулка, Эмпайр.Стейт - и
вниз. Только не терять времени. Время драгоценно. Вначале Винни запаздывала
- в то время были только поцелуи, шаловливые ласки. Но на четвертый
день она пришла первой, он еще, усмехнувшись, спросил ее, с чего бы это,
а она ничего не сказала, только покраснела, тогда еще она краснела, но
через неделю уже покраснел он от ее ответа. И кому это мешало? Ведь она
хотела выйти за него замуж, и он хотел этого - разве не могли бы поладить
их родители? Нет, конечно нет, ведь отец Винни задохнулся тогда в
петле табачного дыма, но полиция наверняка не поверит; кто же все-таки
был там, за дверью, негритянка или те двое в темных костюмах, может
быть, с сигаретами в зубах; до этого они, должно быть, пили "Белую лошадь",
и стреляли в воздух, распугивая быков, и ловили... ловили лассо с
золотой рукояткой.
Он забыл открыть глаза на двадцатом и спохватывается тремя этажами
ниже. Стол, поднос, кофейник, вертикальная струйка пара; он останавливается,
оправляет куртку - за триста метров свободного падения полы ее
задрались - и шагает в открытое окно.
Он утопает в студенистом кресле зеленой кожи и - ждет.
II
Из приемника негромко лилась музыка. Сдержанный глубокий голос певицы
придавал свежесть старому, известному мотиву. Да, песни были все те же,
что и раньше. Дверь открылась. И вошла девушка.
Она не удивилась ему. Шаровары желтого шелка и такое же платье, с
глубоким декольте. Смуглая, никакой косметики, не красавица, но чудесно
сложена.
Подсев к столу, она налила себе кофе, молока, взяла печенье.
- Хотите кофе?
- С удовольствием.
Он приподнялся, взял из ее рук, стараясь не расплескать, полную до
краев чашечку из тонкого китайского фарфора.
- Печенье?
Он кивнул и стал, не торопясь, мелкими глотками, пить кофе, тщательно
разжевывая изюмины печенья.
- Кстати, как вы сюда попали?
Он поставил на поднос пустую невесомую чашечку, указал на окно:
- Оттуда. Меня привлек ваш кофейник - он кипел...
Девушка наклонила голову.
Вся желтая. И глаза желтые, необыкновенного разреза - немного вытянутые
к вискам, а может, просто она так выщипывает брови. Скорее всего. А
рот слегка великоват, и лицо треугольное. Но до чего же хороша фигура,
точеная, будто с обложки журнала, - широкие плечи, высокая грудь, бедра
- загляденье и длинные ноги.
"Это все -Поль Джонс", - подумал он. - Вряд ли она такая на самом деле.
Такого просто не бывает".
- Вам не скучно было так долго лететь? - спросила она.
- Нет, я столько всего увидел.
- Столько... чего?
- Воспоминаний, - ответил он. - В комнатах, через открытые окна.
- Такая жара, - вздохнула она. - Всюду все настежь.
- Я заглядывал в окна только на каждом десятом этаже, но пропустил
двадцатый. Но я не жалею.
- Там пастор... молодой, очень высокий и очень сильный... Вы себе
представляете?
- Откуда вы знаете?
Она молчала. Пальцы с золочеными ноготками машинально играли шнуром
просторного платья.
- Пролетая, вы бы увидели большое распятие темного дерева на стене
прямо против окна, толстую Библию на столе и в углу - черную шляпу.
- И все?
- Ну, вы, наверное, увидели бы и другое...
Рождество они обычно справляли на ферме у бабушки с дедушкой. Маздину
ставили в гараж, рядом с дедушкиной, старой, прочной и удобной, около
двух тракторов, ощетинившихся гусеницами с присохшей бурой землей и пожухлыми
стебельками между стальными звеньями. По случаю праздника пекли
пироги, разные пироги, кукурузные и рисовые, и пончики, и был еще золотистый
сироп, густой и прозрачный, им поливали пироги, и жаркое было, но
он берег аппетит для сладкого. После трапезы пели хором перед камином.
- Вы могли бы услышать, как пастор разучивает с детьми хорал, - сказала
она.
Он ясно помнил мелодию.
- Да, та самая, - подтвердила девушка. - Ее все знают. Она не лучше и
не хуже других. Впрочем, как и сам пастор.
- Я бы предпочел, чтобы окно двадцатого было закрыто, - сказал он.
- Но ведь обычно...
И она замолкла.
- Перед смертью обращаются к пастору? - закончил он за нее.
- О, это ничего не дает, - сказала девушка. - Я бы этого не сделала.
- А что вообще могут дать пасторы?
Он сказал это вполголоса, и, скорее всего, самому себе: вероятно, они
должны напоминать о Боге. Только пасторы еще и помнят о нем да люди, которым
страшно умирать, но не те, которым страшно жить, и не те, что боятся
мужчин в темных костюмах, стучащих в вашу дверь, в то время как вы
думаете, что это просто негритянка, и даже не дающих вам допить початую
бутылку "Поль Джонса". Бог ничего не дает, когда ты боишься людей.
- Наверное, некоторым без пасторов не обойтись, - сказала девушка. -
Во всяком случае, для верующих они нужны.
- Но если умираешь добровольно, - рассуждал он, - незачем обращаться
к ним.
- Никто не умирает добровольно, - заключила девушка. - Нас всегда
подталкивает к этому кто-то живой и кто-то мертвый. Вот почему мы нуждаемся
в мертвых и храним их в ящиках.
- Я в этом не уверен, - возразил он.
- Разве это не очевидно? - тихо спросила она.
Он еще глубже ушел в зеленое кресло.
- Я бы выпил еще чашечку.
У него слегка запершило в горле. Не то чтобы хотелось заплакать, тут
было что-то другое, но и слезы навертывались.
- Хотите чего-нибудь покрепче? - предложила желтая девушка.
- С удовольствием.
Она поднялась, шелковое платье сверкнуло в солнечном свете и померкло
в тени. Из бара красного дерева она достала бутылку "Поль Джонса".
- Скажите, когда хватит.
- Стоп! - остановил он ее повелительным жестом.
Она протянула ему стакан.
- А вы? - спросил он. - В моем положении вы бы стали заглядывать в
окна?
- Мне бы это не понадобилось - ведь я здесь живу. И на всех этажах
одно и то же...
- Нет, совсем не одно и то же, - запротестовал он. - Я видел разные
комнаты.
- Вас вводило в заблуждение солнце.
Она села рядом с ним в кожаное кресло и внимательно посмотрела на него.
- Всюду одно и то же, - раздельно повторила она.
- До самого низа?
- До самого низа.
- И на любом этаже я все равно бы встретил вас?
- Да.
- Но там все иначе... Где-то приятно, где-то омерзительно... Здесь
все не так.
- Там было бы точно так же. Если задержаться.
- Может, и здесь меня обманывает солнце, - сказал он.
- Оно не может вас обмануть, ведь мы с ним - одного цвета.
- Почему же я вас вижу?
- А вы бы меня и не разглядели, будь я плоской, как лист бумаги,
но...
Она не закончила фразу и слегка улыбнулась. Она была совсем рядом, он
ощущал ее аромат, зеленый от рук и тела, запах лужаек и скошенной травы,
сиреневый от волос, слаще и необъяснимее, не такой естественный.
Он думал о Винни. Она была более плоской, но он знал ее лучше. И даже
любил.
- Солнце, - проговорил он. - В сущности это и есть жизнь.
- Правда, я похожа на солнце в этом платье?
- А если я останусь? - прошептал он.
- Здесь? - Она подняла брови.
- Здесь.
- Вы не можете остаться, - просто сказала она. - Слишком поздно.
Он с трудом заставил себя встать с кресла. Она коснулась его плеча.
- Одну секунду, - сказала она.
Он чувствует прикосновение ее прохладных рук. И снова видит - на этот
раз совсем близко - искрящиеся золотые глаза, треугольные щеки, сверкающие
зубы. На секунду он ощущает нежное прикосновение полуоткрытых губ;
на секунду ее тело, укутанное в солнечный шелк, прижимается к нему, и
вот он уже один, и уходит, она улыбается издалека, чуть печально, впрочем,
она быстро утешится - уже приподняты уголки ее желтых глаз, - он
уходит, остаться никак невозможно, надо все начать сначала и на этот раз
не останавливаться.
Он снова поднялся на вершину гигантского здания, бросился в пустоту,
и голова его расплескалась красной медузой на асфальте Пятой авеню.
Борис Виан
Пожарники
Рассказ
(Из сборника "Трали-вали")
Перевод Н. Зубкова
Патрик все чиркал спичкой о стену. Он потерял уже всякую надежду, хотя
потрескавшаяся краска на стенке была шероховатой - ничуть не хуже
спичечного коробка. На шестой попытке спичка совсем сломалась, и Патрик
остановился - он еще не научился зажигать короткий обломок, не обжигая
себе пальцы.
Напевая песенку, в которой часто повторялось имя Христа, он отправился
в кухню. Дело в том, что его родители считали, что спичкам лучше быть
рядом с газовой плитой, а не в шкафу с игрушками. Против этого Патрик
мог протестовать лишь словесно - сила была не на его стороне. А имя
Христа было одним из упреков, впрочем, бесполезным и скорее для красоты
- все равно у них в семье никто не ходил в церковь.
Встав на цыпочки, он приоткрыл железную коробку и достал маленькую
палочку с серной головкой. Он брал по одной - не так уж часто удается
походить.
Потом он вернулся из кухни в гостиную.
Когда я вошел, занавески уже занялись и горели красивым ясным пламенем.
Пат сидел посередине гостиной и размышлял, очень ли это смешно. Заметив
мое удивление, он все-таки решил скривить губы.
- Послушай, - сказал я, - одно из двух. Если тебе интересно, то не
стоит плакать, а если нет - тогда зачем ты это сделал.
- Да не то чтобы интересно, - ответил он. - Просто надо же спичками
что-нибудь зажигать.
И разревелся навзрыд.
Чтобы показать ему, что я не делаю из этого трагедии, я добродушно
сказал:
- Ничего, не расстраивайся. Когда мне было шесть лет, я тоже поджег
старые бидоны из-под бензина.
- Тут же нет бидонов - я и поджег, что под руку подвернулось.
- Пошли в столовую, - сказал я, - и забудем прошлое.
- Давай играть в машинки, - обрадовался он. - Мы целых три дня не играли.
Мы вышли из гостиной, я тихонько закрыл дверь. Занавески уже догорели,
и пламя подбиралось к ковру.
- Начали, - сказал я. - Твои синие, мои красные.
Он посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я больше не думаю о пожаре,
и, успокоившись, воскликнул:
- Ну, держись!
Мы играли целый час, потом долго спорили, стоит ли ему отыгрываться.
Наконец мне удалось отвести Пата к нему в комнату, где, уверял я, коробка
с красками ужасно по нему соскучилась. Затем, захватив простыню, я
вышел в гостиную, чтобы в самом начале пресечь пожар, из которого ни в
коем случае не хотел делать трагедии.
Из-за густого, удушливого черного дыма ничего не было видно. Я долго
пытался определить, чем сильнее пахнет: горелой краской или паленой
шерстью, - в конце концов раскашлялся и чуть не задохнулся. Плюясь и отдуваясь,
я обмотал голову простыней, но тут же сбросил ее, так как означенная
простыня загорелась.
В воздухе летали искры и хлопья сажи, а пол трещал и свистел. Там и
сям прыгали веселые огоньки, и от них загоралось все, что еще не горело.
Когда длинный язык пламени забрался ко мне в штанину, я ретировался и
через столовую прошел в комнату к сыну.
- Горит замечательно, - сказал я. - Теперь давай позвоним пожарным.
Я подошел к телефонному столику и набрал номер семнадцать.
- Алло, - сказал я.
- Алло, - ответили мне.
- У нас пожар.
- Ваш адрес?
Я дал им координаты своей квартиры - широту, долготу и высоту над
уровнем моря.
- Хорошо, - сказали мне. - Запишите телефон вашей пожарной команды.
Я быстро дозвонился и не успел еще порадоваться, что служба связи так
прекрасно работает, как услышал веселый голос:
- Алло?
- Алло, - сказал я. - Пожарная команда?
- Я за нее, - ответили мне.
- У нас пожар, - сказал я.
- Вам повезло, - ответил пожарник. - На какое число вас записать?
- А вы не могли бы приехать прямо сейчас? - спросил я.
- Совершенно невозможно, - сказал он. - Мы сейчас страшно перегружены,
кругом пожары. Послезавтра в три - больше ничего не могу для вас
сделать.
- Хорошо, - сказал я. - Спасибо. До свиданья.
- До свиданья, - сказал он. - Смотрите, чтоб не погасло.
Я позвал Пата.
- Ну, собирай вещи, - сказал я ему. - Мы съездим на несколько лет погостить
к тете Суринам.
- Уй, здорово! - воскликнул Пат.
- Видишь ли, - сказал я, - ты зря поджег квартиру сегодня: пожарники
смогут приехать только послезавтра. А то бы ты увидел пожарные машины.
- Послушай, - сказал Пат, - ведь спичками надо что-нибудь зажигать,
правда?
- Конечно, - ответил я. - А то как же?
- Какой дурак их придумал... - сказал Пат. - Надо было сделать так,
чтобы ими не все можно было зажечь.
- Да, ты прав, - сказал я.
- Ну ладно, - сказал он, - ничего не поделаешь. Давай играть. Теперь
твои синие.
- Сыграем в такси, - сказал я. - Собирайся поживей.
Борис Виан. Блюз для черного кота
Перевод А. Бахмутской
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
Рассказ
Петер Нья вышел с сестрой из кино. После душного кинозала,
где воняло еще не просохшей краской, приятно было вдыхать
свежий, чуть пахнущий лимоном ночной воздух. Показали глубоко
безнравственный мультфильм, и Петер Нья был так разъярен, что
стал размахивать курткой и нанес телесное повреждение одной
пожилой, еще совсем не тронутой даме. Людей на улице опережали
запахи. От света фонарей, фар машин и огней кинотеатров слегка
рябило в глазах. Толпа запрудила боковые улочки, и Петер с
сестрой свернули к Фоли-Бержер. В каждом втором доме — бар,
перед каждым баром — по паре девиц.
— Сплошь сифилитички, — пробурчал Нья.
— Неужели все? — спросила сестра.
— Все, — заверил Нья, — я вижу их в больнице. Иногда
они предлагают себя: мол, они уже выздоровели.
Сестра поежилась:
— А как они это определяют?
— Они считают, что вылечились, когда реакция Вассермана
становится наконец отрицательной, но это еще ни о чем не
говорит.
— Видно, мужчины не очень-то разборчивы, — сказала
сестра.
Они повернули направо, потом сразу налево; из-под тротуара
доносилось мяуканье, и они остановились посмотреть, в чем дело.
Сначала коту вовсе не хотелось драться, но каждые десять
минут петух пронзительно орал. Петух этот принадлежал даме со
второго этажа. Его откармливали, чтобы съесть, когда придет
время. По праздникам евреи всегда едят кур, у них губа не дура,
что и говорить. А у кота петух уже в печенках сидел; если бы
еще он просто забавлялся, так нет, ходит на двух ногах и
воображает о себе невесть что.
— Получай? — крикнул кот и как следует заехал ему лапой
по голове.
События разворачивались на подоконнике у консьержки. Петух
вообще-то драться не любил, но туг ведь дело чести... Он
взревел и принялся обрабатывать клювом кошачьи бока.
— Сволочь, — возмутился кот, — что я тебе, какое-нибудь
жесткокрылое?.. Ты у меня запоешь по-другому?..
Бах! Удар головой в куриную грудь петуха. Ну и скотина
этот петух! Еще раз клюнул кота в позвоночник, а потом в
крестец.
— Посмотрим, кто кого! — воскликнул кот и вцепился
петуху в горло, но чуть не подавился перьями, и тут петух
влепил ему два прямых крылом, и кот, не успев опомниться,
покатился на тротуар. Прошел человек. Наступил коту на хвост.
Кот подпрыгнул, упал на мостовую и, отскочив от мчащегося
велосипеда, установил, что глубина канализационного колодца
около метра шестидесяти, что на расстоянии метра двадцати от
земли есть уступ, но что колодец очень узок и полон нечистот.
— Это кот, — сказал Петер Нья.
Вряд ли какой-то другой зверь стал бы так коварно
подражать крикам кота, обычно называемым по принципу ономатопеи
мяуканьем.
— Как он туда свалился?
— Это все из-за чертова петуха в сообществе с
велосипедом, — пояснил кот.
— Вы первый начали? — спросила сестра Петера Нья.
— Вовсе нет, — ответил кот. — Он сам меня вынудил
своими бесконечными воплями, ведь знает, что я этого не
перевариваю.
— Не надо на него сердиться, — сказал Петер Нья. — Ему
скоро перережут горло.
— И поделом, — сказал кот, злорадно ухмыляясь.
— Нехорошо радоваться несчастью ближнего, — сказал Петер
Нья.
— Вот еще, — возразил кот, — ведь я и сам попал в
переплет. — И он горько заплакал.
— Мужайтесь! — строго сказала сестра Петера Нья. — Вы
не первый кот, которому довелось свалиться в люк.
— Да плевать я хотел на других, — проворчал кот и
добавил: — Может, вы попробуете вытащить меня отсюда?
— Конечно, попробуем, — сказала сестра Петера Нья, — но
если вы снова начнете драться с петухом, так не стоит и
стараться.
— О! Я оставлю петуха в покое! — сказал кот равнодушным
тоном. — Он свое получил.
Из комнаты консьержки донесся радостный вопль петуха. К
счастью, кот его не услышал. Петер Нья размотал шарф и лег на
живот посреди улицы.
Вся эта суматоха привлекла внимание прохожих, и вокруг
люка собралась толпа. Здесь была проститутка в меховой шубе,
из-под которой виднелось плиссированное розовое платье. От нее
чертовски приятно пахло. С ней были два американских солдата,
по одному с каждой стороны. У того, что справа, не было видно
левой руки, и у того, что слева, — тоже, но он был левшой.
Были здесь также консьержка из дома напротив, судомойка из
соседнего бистро, два сутенера в мягких шляпах, еще одна
консьержка и старая кошатница.
— Какой ужас! — сказала проститутка. — Бедное животное,
я не могу этого видеть.
И она закрыла лицо руками. Один из сутенеров
предупредительно протянул ей газету с шапкой: "Дрезден разрушен
до основания, около ста двадцати тысяч убитых".
— Люди-то ладно, меня это не трогает, — сказала,
прочитав заголовок, старая кошатница, — но я не могу видеть,
как страдает животное.
— Животное! — возмутился кот. — Сами вы животное!
Но пока только Петер Нья, его сестра и американцы понимали
кота, потому что он говорил с сильным английским акцентом,
который у американцев вызывал отвращение.
— The shit with this limey cat!1 — сказал тот, что
повыше. — What about a drink somewhere?2
— Да, дорогой, — сказала шлюха. — Его, безусловно,
оттуда вытащат.
— Сомневаюсь, — сказал Петер Нья, поднимаясь, — у меня
слишком короткий шарф, и он не сможет за него уцепиться.
— Это ужасно! — простонал хор голосов.
— Заткнитесь! — процедил кот сквозь зубы. — Дайте ему
сосредоточиться.
— Ни у кого нет бечевки? — спросила сестра Петера Нья.
Бечевка нашлась, но было ясно, что коту за нее не
уцепиться.
— Не годится, — сказал кот, — она проскальзывает у меня
между когтей, и это очень неприятно. Попадись мне сейчас
скотина петух, я бы ткнул его носом в это дерьмо. Здесь
отвратительно воняет крысами.
— Бедняжка, — сказала судомойка из бистро. — От его
мяуканья прямо сердце разрывается. На меня это так действует...
— Как будто ребенок плачет, даже жалостней, — заметила
шлюха.
— Это слишком тяжело, я ухожу отсюда.
— To hell with this cat3, — сказал второй американец.
— Where can we sip some cognac?..4
— Ты и так перебрал, — проворчала девица. — Вы тоже
несносны... Пошли, не могу больше слышать этого кота.
— О! — возмутилась прислуга из бистро. — Вы могли бы
немного помочь этим господам!..
— Я бы с удовольствием! — сказала шлюха, разрыдавшись.
— Эй, потише вы там, наверху, — повторил кот. — И
поторопитесь, не то я простужусь...
С противоположной стороны улицы подошел человек без шляпы,
без галстука, в тапочках. Видно, вышел покурить перед сном.
— В чем дело, госпожа Пьешь? — обратился он к одной из
женщин, по всей видимости консьержке.
— Бедный котик, его, видно, мальчишки сбросили в эту
канаву, — вмешалась кошатница. — Ох уж эти мальчишки! Будь
моя воля, я бы всех их отправила в исправительные дома до
совершеннолетия.
— Петухов бы туда отправить, — откликнулся кот. --
Мальчишки хоть не орут весь день напролет под тем предлогом,
что, может быть, взойдет солнце...
— Я сбегаю домой, — сказал человек в тапочках. — У меня
есть одна штука, которая поможет вытащить его оттуда...
Подождите минутку.
— Надеюсь, он не шутит, — сказал кот. — Я начинаю
понимать, почему в сточных канавах всегда застаивается вода.
Попасть сюда легко, а вот обратный маневр чуточку сложнее.
— Не знаю, что и придумать, — сказал Петер Нья. — До
вас никак не доберешься, уж очень место неудобное.
— Сам знаю, — ответил кот, — если бы я мог, то вылез бы
и без вашей помощи.
Приближался еще один американец. Он твердо держался на
ногах. Петер Нья объяснил ему, что происходит.
— Can I help you?5 — спросил американец.
— Lend me your flash-light, please6, — попросил Петер
Нья.
— Oh! Yeah!..7 — сказал американец и протянул ему свой
карманный фонарик.
Петер Нья снова лег на живот, и ему удалось краем глаза
увидеть кота. Тот воскликнул:
— Вот, вот, посветите мне этой штуковиной... Похоже, что
так что-нибудь выйдет. Она что, америкашкина?
— Да, — сказал Петер Нья. — Я вам спущу свою куртку,
попробуйте за нее уцепиться.
Он снял куртку и опустил ее в канаву, держа за один рукав.
Люди начинали понимать кота. Они привыкали к его акценту.
— Еще немножко, — сказал кот и подпрыгнул, чтобы
уцепиться за куртку. Послышалось страшное ругательство — на
этот раз на кошачьем языке. Куртка выскользнула из рук Петера
Нья и исчезла в водостоке.
— Что случилось? — взволнованно спросил Петер Нья.
— А, черт побери! Я только что стукнулся башкой о
какую-то штуковину. Чертовски больно!..
— А моя куртка? — поинтересовался Петер.
— I'll give you my pants8, — предложил американец и
начал снимать брюки, чтобы помочь делу спасения.
Сестра Петера Нья его остановила.
— It's impossible with the coat. Won't be better with
your pants9, — сказала она.
— Oh! Yeah, — согласился американец, застегивая брюки.
— Что он делает? — возмутилась шлюха. — Он в дымину
пьян!.. Не давайте ему снимать штаны посреди улицы. Ну и
свинья!..
Толпа вокруг все росла. Освещенная электрическим светом,
дыра водостока приняла странный и зловещий вид. Кот чертыхался,
и эхо его ругательств, странно усиленное, доносилось даже до
последних прибывших.
— Мне бы хотелось получить назад свою куртку, — сказал
Петер Нья.
Человек в тапочках протискивался сквозь толпу. Он нес
длинную палку от швабры.
— Вот теперь, может, что-нибудь получится, — сказал
Петер Нья.
Но палка, прямая как палка, не прошла в глубину колодца,
образовывавшего наверху колено. Для этого ей надо было
изогнуться, а она заартачилась.
— Надо бы найти крышку люка и снять ее, — подсказала
сестра Петера Нья.
Свое предложение она перевела американцу.
— Oh! Yeah, — сказал тот.
И он тотчас же начал поиски крышки. Просунул руку в
прямоугольное отверстие, дернул, но поскользнулся и рухнул,
стукнувшись головой о стену ближайшего дома.
— Позаботьтесь о нем, — велел Петер Нья двум женщинам из
толпы, которые подхватили американца и повели к себе, чтобы
проверить содержимое карманов его кителя. Среди прочего там
оказалось душистое мыло "Lux" и большая плитка "O'Henry",
шоколада с начинкой. Взамен он наградил их хорошей гонореей,
которую заполучил от одной восхитительной блондинки,
встреченной за два дня до того на площади Пигаль.
Человек, который принес палку от швабры, хлопнул себя по
лбу и, воскликнув: "Эврикот!" — снова отправился к себе домой.
— Он надо мной издевается, — возмутился кот. — Эй вы
там, поторопитесь, а не то я возьму и уйду. Найду какой-нибудь
другой выход.
— Если пойдет дождь, вас затопит, — предупредила сестра
Петера Нья.
— Дождя не будет, — заявил кот.
— Ну, тогда вам встретятся крысы.
— Подумаешь!
— Ну что ж, счастливого пути, — сказал Петер Нья. — Но
учтите, они бывают покрупнее вас. И очень мерзкие. Да, смотрите
не напрудите на мою куртку.
— Если они грязные, это меняет дело. Но главное, от них
воняет. Нет, кроме шуток, поторапливайтесь там! И не
беспокойтесь о вашей куртке, я за ней присматриваю.
Было слышно, как кот падает духом. Появился человек в
тапочках. Он нес авоську, привязанную к концу длинной веревки.
— Отлично! — воскликнул Петер Нья. — Теперь уж ему
удастся зацепиться.
— Что это? — спросил кот.
— Вот, смотрите, — сказал Петер Нья, опустив ему
авоську.
— Ну, теперь совсем другое дело, — одобрительно сказал
кот. — Подождите тащить, я захвачу куртку.
Через несколько секунд показалась авоська, а в ней, удобно
расположившись, сидел кот.
— Наконец-то, — сказал он, выкарабкавшись. — А куртку
свою доставайте сами. Поищите крючок или еще что-нибудь. Уж
очень она тяжелая.
— Дерьмо! — выругался Петер Нья.
Появление кота было встречено радостными возгласами. Его
передавали из рук в руки.
— Какой красивый котик! Бедняжка! Он весь в грязи...
От кота чудовищно воняло.
— Вытрите его, — сказала шлюха, протягивая свою
светло-голубую шелковую косынку.
--
...Закладка в соц.сетях
