Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...еагировать на
появление на дороге одного фактора. Заметь Оливье этот фактор
вовремя, у него сработал бы нужный рефлекс, но он ничего перед
собой не видел и наехал на вышеупомянутый фактор в лице козы.
Отскочив рикошетом от козы, он врезался в каменный столб,
стоявший справа у двери авторемонтной мастерской, чтобы хозяин
не мог перепутать правую сторону с левой, и по инерции пролетел
на самую середину гаража, оставив оголодавшему столбу правое
крыло.
Владелец мастерской счел своим долгом отремонтировать
машину, и Оливье помог Жаклин выйти со своей стороны, так как
правую дверцу тот уже снял.
Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на поиски
какого-нибудь ресторана, по возможности с баром, поскольку
Майору хотелось пить.
По дороге они выяснили, что коза, явившаяся первопричиной
аварии, была здорова как бык, ни один волос не упал у нее с
головы, правда, волос у нее и не было, поскольку коза была
деревянной. Оказывается, это владелец мастерской
собственноручно выкрасил козу белой краской, чтобы привлекать
внимание клиентов.
Жаклин, проходя мимо, погладила козу, а пес в знак
симпатии оставил у ее задней ноги свою визитную карточку.
Единственный в округе ресторан "Тапир венценосный" являл
собой захватывающее зрелище. В углу стояло нечто напоминающее
каменное корыто, полное пышущих жаром углей, вокруг суетились
люди. Один человек изо всех сил бил молотком по куску
раскаленного докрасна металла в форме лошадиной подковы. И, что
еще более странно, рядом ждала своей очереди сама лошадь. Левая
задняя нога ее была согнута, на шее висела холщовая торба, и
лошадь с грустным видом что-то пережевывала, должно быть, свои
мрачные мысли. Пришлось признать очевидное: ресторан был
напротив.
Им подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки,
солонку-перечницу с горчичницей посередине, затем салфетки, а
на закуску дали и поесть. Майор выпил стаканчик вермута и
отправился с псом прогуляться в поле люцерны.
Оливье и Жаклин остались одни под деревьями.
— Так вы, значит, знали, что я еду в Каркассон? --
спросил Оливье, глядя ей не в бровь, а в глаз.
— Нет, не знала, — ответила Жаклин. — Но я рада, что и
вам туда.
Подавленный счастьем, Оливье задохнулся и стал дышать как
человек, которого душат, для полного сходства недоставало лишь
смеха палача.
Однако мало-помалу он взял себя в руки и снова поборол
свою робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин,
которая сидела напротив него, и от этого сразу вырос в своих
глазах на целых полголовы.
Под деревьями птички заливались, как собаки, и бросались
крошками хлеба и мелкими камешками. Эта атмосфера всеобщего
веселья постепенно опьяняла Оливье. Он снова спросил:
— Вы надолго в Каркассон?
— Думаю, на все каникулы, — ответила Жаклин с улыбкой
более чем умопомрачительной.
Оливье еще ближе подвинул руку, и от пульсации крови в его
артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из бокалов,
а, когда кровеносные сосуды вошли в резонанс со стеклянным,
последний не выдержал и разбился.
Оливье снова помедлил и, набравшись духа, продолжал
расспросы:
— Вы едете к родственникам?
— Нет, — ответила Жаклин, — я останавливаюсь в
привокзальном отеле "Альбигоец".
Оказывается, волосы у нее были вовсе не такие темные,
особенно в лучах света, как сейчас, а крохотные веснушки на
руках, загорелых от частого пребывания на воздухе (от этого еще
не то бывает), будили воображение, и Оливье покраснел.
Затем, собрав все свое мужество, он зажал его в левый
кулак, а свободной рукой накрыл ближайшую к нему руку Жаклин.
Какую именно, он не разглядел, поскольку она вся скрылась под
его ладонью.
Сердце Оливье громко стучало, и он спросил: "Кто там?" --
но сам заметил свою ошибку. Жаклин руки не отняла.
И тогда разом распустились все цветы, и чудесная музыка
разнеслась вокруг. Это Майор напевал Девятую симфонию в
сопровождении хора и оркестра. Он пришел их известить, что
ремонт окончен и можно ехать.
III
Они миновали Клермон и теперь ехали между двумя рядами
цветущих электрических столбов, которые заполняли воздух
чудесным ароматом озона. За Клермоном Оливье тщательно
нацелился на Орильяк. Теперь он мог уже не менять траекторию
движения. А поскольку ему больше не надо было держать руль, то
он снова завладел рукой Жаклин.
Майор с наслаждением вдыхал нежный аромат столбов, держа
нос по ветру, а пса на коленях. Он напевал грустный блюз,
пытаясь при этом высчитать, сколько дней он сможет прожить в
Каркассоне на двадцать два франка. Нужно было поделить двадцать
два на четыреста шестьдесят, от такого усилия у него
разболелась голова, и он махнул рукой на результат, решив
попросту прожить месяц в лучшем отеле.
Тот же самый ветер, который щекотал ноздри Майора,
развевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие от волнения виски
Оливье. Отводя глаза от зеркальца, он видел рядом со своей
правой ногой прелестные туфельки Жаклин из кожи еще живой
ящерицы, с золотой застежкой, которая стягивала ей рот, чтобы
не было слышно писка. Изысканный контур ее икр
золотисто-янтарного цвета четко выделялся на фоне светлой
кожаной обивки переднего сиденья. Пора было бы заменить кожу,
она разорвалась в клочки, так как Жаклин то и дело ерзала, но
Оливье это совершенно не огорчало, ведь лохмотья — это память
о ней.
Дороге теперь приходилось много работать над собой, чтобы
держаться прямо под колесами машины. Оливье так точно нацелился
на Орильяк при выезде из Клермона, что свернуть в сторону было
абсолютно невозможно. При малейшем отклонении от заданного
направления руль поворачивался на несколько градусов и
принуждал дорогу возвращаться в нужное положение ценой
судорожных усилий. Она вернулась на свое место лишь поздно
ночью, успев к тому времени довольно сильно растянуться и
вызвать немало столкновений.
Они проехали Орильяк, потом Родез, и вот взорам трех
путешественников открылись наконец холмы знойной Оверни. На
картах это место именуется Лангедок, но геологи не могут
ошибаться. За Орильяком Оливье и Жаклин пересели назад, а Майор
с псом взялись вести машину. Майор одним поворотом разводного
ключа вернул зеркальце в нормальное положение. Теперь он мог
всецело отдаться изучению пройденного пути.
Холмы знойной Оверни исчезли как раз в ту минуту, когда
стало темно, но тут же появились снова: пес включил фары.
За час до Каркассона было только двенадцать, но когда они
въехали в город, опять был час. Номера для Жаклин и Оливье были
забронированы давно, а Майор, сопровождаемый псом, нашел себе
пристанище в постели одной из горничных отеля, а затем и в ней
самой, да так и остался там, пригрелся и уснул. Он решил, что
назавтра подберет себе другую комнату.
IV
К завтраку путешественники снова собрались за круглым
столом. Пес сидел под ним на равном удалении от всех, став
таким образом центром окружности, правда, сохранив высоту, и
превратился в нечто вроде средней ножки стола.
Но — одно движение Майора, и он снова сделался псом.
Майор двинулся к выходу в сад, и пес побежал за ним, виляя
хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал стомп и протирал
свой монокль.
Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в разные
стороны, потому что коричневые перекладины на потолке их
пугали. Солнце рисовало портрет Жаклин в темных тонах на фоне
светлого окна, ему пришлось переделывать свою работу несколько
раз, пока наконец не было достигнуто полное сходство, но зато
теперь она была действительно прекрасна.
Оливье только сейчас как следует разглядел ее. Она была
еще очень молода. Кожа на щеках гладкая, цвет лица необычного
оттенка: чайная роза. В сочетании с бронзовыми волосами он
казался особенным. Добавьте к этому светлые глаза, и портрет
готов.
Оливье от души наслаждался съеденным абрикосом. Он сначала
проглотил его, а потом отрыгнул на манер жвачных животных. Он
чувствовал себя все более счастливым, и трудно объяснить это
состояние, если забыть о Жаклин.
Она поднялась гибким движением, отодвинула стул и подала
ему руку.
— Давайте погуляем до обеда, — сказала она.
А тем временем Майор в табачной лавочке напротив вокзала
покупал открытки. Он заплатил за все ровно двадцать один франк,
а оставшиеся сто сантимов бросил псу. Это было, конечно, псу
под хвост, но почему не сделать иногда приятное ближнему...
Майор смотрел вслед удаляющейся паре мутным взглядом
своего единственного глаза. Второй глаз был по-прежнему
стеклянный. Жаклин и Оливье под руку шли через поле.
Она была в светлом полотняном платье и сандалиях на
высоком каблуке, а волосы все так же горели — это солнце
запуталось в них и никак не могло выбраться. Майор сменил стомп
на медленное танго и, насвистывая, удобно устроился на террасе
привокзального кафе "Альбигоец".
Дорога через поле была, как и все подобные дороги,
особенно хороша, если на нее смотришь не в одиночку. Она
состояла из собственно дороги, промежуточного участка
поле-дорога, в свою очередь подразделявшегося на полосу
травянистой растительности, канаву малой глубины, полосу
зеленых насаждений и, наконец, поля со всеми возможными
компонентами: тут были и горчица, и рапс, и пшеница, а также
различные и безразличные животные.
И еще была Жаклин. Длинные стройные ноги, высокая грудь,
которую подчеркивал белый кожаный ремень, почти обнаженные руки
— их закрывали только маленькие рукава фонариком, такие
легкие, что казалось, их сейчас сдует и они улетят вместе с
прицепленным к ним сердцем Оливье, которое болталось на кусочке
аорты, достаточно длинном, чтобы сделать узел.
Когда они вернулись с прогулки и Жаклин выпустила руку
Оливье, на ней остался негатив ее пальцев, но на теле Жаклин
никаких следов не обнаружилось.
Наверное, Оливье был слишком робок.
Они подошли к вокзалу как раз в тот момент, когда Майор
поднялся со своего места, собираясь отправить одиннадцать
открыток, которые он исчеркал за одну минуту. Зная, что каждая
из них стоила девятнадцать су, вы легко можете подсчитать,
сколько еще открыток осталось у Майора.
В отеле их уже ждал обед.
V
Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался. Его донимали
блохи. Оливье, выходя из своей комнаты, отдавил ему хвост. Он
спешил на обед, потому что уже был звонок. Какой чудесный день
был вчера, и как хорошо они съездили на реку... Но тут пес
выразил свое неудовольствие, так как он поймал наконец блоху и
мог теперь переключить свое внимание на Оливье.
Жаклин в белом купальнике лежала у самой воды, и вода на
ее волосах была как серебристый жемчуг, на руках и ногах — как
блестящий целлофан, на песке под ней — просто мокрая. Тут
Оливье нагнулся и дружески потрепал пса по спине, за что тот
снисходительно лизнул ему руку.
Но он так и не осмелился сказать ей те слова, которые
робкие люди стеснялись произносить вслух. Он вернулся с ней в
отель поздно, но смог сказать лишь обычное "спокойной ночи".
Сегодня он решил, что скажет наконец те слова.
Но тут открылась дверь комнаты Майора, заслонив Оливье, а
из комнаты вышла Жаклин в белой шелковой пижаме, соблазнительно
распахнутой на груди. Она прошла по коридору к себе в комнату,
чтобы одеться, причесаться.
VI
Теперь, наверное, дверь комнаты Майора никогда не сможет
закрыться: петли ее заржавели от соленых слез.
Борис Виан.
Прилежные ученики
Перевод И. Валевич
Рассказ
I
Люн и Патон спускались по лестнице Полицейской академии.
Только что закончился урок рукоприкладной анатомии, и они
намеревались пообедать перед тем, как заступить на пост у
штаб-квартиры Партии конформистов, где совсем недавно какие-то
гнусные мерзавцы переколотили окна узловатыми дубинками. Люн и
Патон весело шагали враскачку в своих синих накидках,
насвистывая марш полицейских; при этом каждый третий такт
отмечался весьма чувствительным тычком белой дубинки в ляжку
соседа; вот почему этот марш настоятельно требует четного числа
исполнителей. Сойдя с лестницы, они свернули в галерею, ведущую
к столовой. Под старыми каменными сводами марш звучал как-то
странно, ибо воздух в галерее начинал вибрировать на
ля-бемольных четвертях, каковых вся музыкальная тема содержала
никак не менее трехсот тридцати шести. Слева, в узеньком
дворике с деревцами, обмазанными известью, тренировались и
разминались их собратья по профессии — будущие шпики и
полицейские. Одни играли в "прыг-шпик-не-зевай", другие учились
танцевать мазурку — на спинах мазуриков, третьи колотили
зелеными учебными дубинками по тыквам — их требовалось разбить
с одного удара. Люн и Патон даже бровью не повели: такое они и
сами проделывали каждый Божий день, не считая четвергов, когда
учащиеся выходные.
Люн толкнул массивную дверь столовой и вошел первым. Патон
замешкался — надо выло досвистать марш, вечно он отставал от
приятеля на пару тактов. Двери непрестанно хлопали, в столовую
со всех сторон стекались слушатели Академии, они шли группами
по двое, по трое, очень возбужденные, так как накануне началась
экзаменационная сессия.
Люн и Патон подошли к столику номер семь где столкнулись с
Поланом и Арланом — парой самых отъявленных тупиц во всей
Академии, с лихвой возмещавших недюжинную тупизну незаурядным
нахальством. Все уселись под стоны придавленных стульев.
— Ну, как оно? — спросил Люн у Арлана.
— Хреново! — отвечал Арлан. — Подсунули мне, гады,
старушенцию годов на семьдесят, не меньше, а уж и костистая до
чего, старая кляча!..
— А вот я своей с одного маха девять жевалок вышиб, --
похвастался Подан, — сам экзаменатор меня поздравил!
— Эх, а мне не повезло, — бубнил свое Арлан, --
подложила она мне свинью, плакали теперь мои нашивочки!
— Все ясно, — сказал Патон, — им больше не удается
набирать для нас учебный материал в трущобах, вот они и выдают
кого посытее. А такие — крепкий орешек. Бабы, правда,
похлибче, но что касается мужичков, так вы не поверите, я нынче
весь взопрел, пока вышиб одному глаз.
— Ну, вот это мне раз плюнуть, — обрадовался Арлан, --
гляньте-ка, я тут чуток помозговал над своей дубинкой.
Он показал им свое изобретение. Конец дубинки был весьма
изобретательно заострен.
— С лету вмазывается! — сказал он. — Верных два очка в
кармане. Я уж поднатужился, надо же было отыграться за
вчерашнее!
— Мелюзга в этом году тоже черт знает какая, просто руки
опускаются, — заметил Лун, — вчера мне дали одного мальца,
так я всего только и смог, что перебить ему кисть, и это с
моего-то удара! О ногах я уж и не говорю, тут даже дубинка не
помогла, пришлось маленько каблуками поработать. Противно даже,
ей-богу!
— Это точно, — согласился Арлан, — из приютов нам
больше ни шиша не перепадает. А нынешние поступают сюда прямо
из детоприемника. Тут уж на кого налетишь, дело случая. Если
мальчишке не пришлось голодать, его, твердокожего дьявола, ни
одна дубинка не возьмет!
— А я гляжу, — прервал его Подан, — горят мои нашивочки
ясным огнем, я и давай дубасить что было сил, чуть не сдох,
ей-богу! У меня от натуги даже пуговицы с мундира посыпались,
из шестнадцати всего семь на месте осталось. Но сержант только
рад был придраться. "В другой раз, — говорит, — будешь
пришивать покрепче". И влепил мне наряд вне очереди!
Они замолчали, так как подоспел суп. Люн схватил поварешку
и запустил ее в кастрюлю. Сегодня подали наваристый бульон из
галунятины. Все четверо налили себе по полной тарелке.
II
Люн стоял на посту перед штаб-квартирой Партии
конформистов. Скуки ради он разглядывал обложки на витрине
книжной лавки, и от одних названий у него ум за разум заходил.
Сам он в жизни не читал ничего, кроме "Спутника полицейского",
содержащего описание четырех тысяч случаев нарушения
общественного порядка: начиная с отправления малой нужды на
улице и кончая словесным оскорблением полицейского. Всякий
порядочный полицейский обязан был все их знать на зубок. Каждый
раз, когда Люн открывал картинку на странице пятьдесят, где был
изображен субъект, переходящий улицу в неположенном месте, он
буквально вскипал от ярости и, только перевернув страницу,
умиротворялся при виде "образцового полицейского". По какому-то
странному совпадению "образцовый полицейский" как две капли
воды походил на его дружка Патона, который в данный момент
переминался с ноги на ногу по другую сторону здания.
Вдали показался тяжелый грузовик, набитый балками из
барбандированной стали. На самой длинной из них, оглушительно
хлопавшей концом по мостовой, пристроился
мальчишка-подмастерье. Он размахивал красной тряпкой, разгоняя
прохожих, но на машину со всех сторон бросались лягушки, и
несчастный парень непрестанно отбивался от этих осклизлых
тварей, привлеченных ярким лоскутом.
Громадные черные колеса грузовика подпрыгивали на камнях
мостовой, и мальчишка плясал, как мячик на ракетке. Когда
машина поравнялась с Люном, ее сильно тряхнуло. В тот же самый
миг крупная ядовито-зеленая лягушка впрыгнула мальчишке за
ворот и скользнула под мышку. Тот взвизгнул и отпустил балку.
Перекувырнувшись и описав полулемнискату, он врезался в самый
центр книжной витрины. Отважный Люн, не колеблясь, засвистел во
всю мочь и ринулся на мальчишку. Он выволок его за ноги из
разбитой витрины и начал усердно вдалбливать ему в голову
ближайший газовый рожок. Большой осколок стекла, торчащий из
спины мальчика, трясся вместе с ним и отбрасывал солнечный
зайчик, который весело плясал на горячем сухом тротуаре.
— Опять фашисты! — крикнул, подбегая, Патон.
Из магазина вышел служащий и подошел к ним.
— Я думаю, это чистая случайность, — сказал он, --
мальчик слишком молод для фашиста.
— Да вы что! — заорал Люн. — Я же видел, он это
нарочно!
— Гм... — начал служащий.
Разъяренный Люн на минуту даже выпустил мальчишку из рук.
— Вы что, учить меня вздумали? Глядите... А то я сам кого
хочешь научу!
— Да... Понятно, — сказал служащий. Он поднял мальчика и
скрылся вместе с ним в дверях.
— Вот паразит! — возмутился Патон. — Ну, он об этом
пожалеет!
— Еще как! — откликнулся довольный Люн. — Глядишь, и
повышение заслужим. А фашиста этого мы отсюда выудим, сгодится
нам в Академии.
III
— Ну и скучища, чтоб ее!.. — проворчал Патон.
— Ага, — ответил Люн, — то ли дело на прошлой неделе!
Чего бы сообразить, а? Хоть бы разок в неделю эдакое
развлечение, и на том спасибо!
— Точно, — сказал Патон. — Эй! Глянь-ка вон туда!
В бистро напротив сидели две красивые девушки.
— Ну-ка, сколько там на твоих? — спросил Люн.
— Еще десять минут — и порядок, — ответил Патон.
— Ух вы, цыпочки! — сказал Люн (он глаз не мог оторвать
от девушек). — Пошли выпьем, что ли?
— Давай, — сказал Патон.
IV
— Ну а сегодня-то вы с ней встречаетесь? — спросил
Патон.
— Нет, — сказал Люн, — она занята. Тьфу, что за
проклятый день!
Они дежурили у входа в Министерство прибылей и убытков.
— Ни живой души, — сказал Люн, — прямо... — Он умолк,
так как к нему обратилась почтенная пожилая дама.
— Простите, месье, как пройти на улицу Дэзеколь?
— Действуй, — сказал Люн.
И Патон трахнул даму дубинкой по голове. Потом они
аккуратно уложили ее на тротуар, у стены здания.
— Старая дура, — сказал Люн, — не могла, что ли,
подойти ко мне слева, как положено?! Ну вот, вроде и
развлеклись, — заключил он.
Патон заботливо обтирал дубинку клетчатым носовым платком.
— Ну а чем она занимается-то, твоя красотка? — спросил
он.
— А я почем знаю, — ответил Люн, — но она малашечка что
надо!
— А это... ну, сам понимаешь, она здорово проделывает? --
спросил Патон.
Люн залился краской:
— Патон, ты просто разнузданный тип! Ничего ты не
понимаешь в чувствах!
— Значит, сегодня ты с ней не увидишься, — сказал Патон.
— Нет, — сказал Люн, — чем бы в самом деле вечерок
занять?
— Можно наведаться к Центральному складу, — предложил
Патон, — вдруг какие-нибудь типы вздумают пошуровать там
насчет съестного?
— Так ведь там не наш участок, — сказал Люн.
— Ну и что, сходим просто так, — ответил Патон, --
может, зацапаем кого, вот смеху-то будет! Но если не хочешь,
давай наладимся в...
— Патон, — сказал Люн, — я знал, что ты свинья, но это
уж слишком! Как я могу этим заниматься — теперь?!
— Ты трехнулся, — сказал Патон. — Ладно, черт с тобой,
смотаемся на Центральный склад. И прихвати на всякий случай
свой успокоитель, мало ли что бывает, вдруг посчастливится
убаюкать кого-нибудь!
— Ясное дело! — воскликнул Люн, дрожа от возбуждения. --
Самое меньшее десятка два уложим!
— Эге! — сказал Патон. — Я гляжу, ты всерьез влюбился!
V
Патон шел впереди, Люн за ним, едва не наступая дружку на
пятки. Пройдя вдоль искрошившейся кирпичной стены, они
приблизились к аккуратному, тщательно ухоженному пролому:
сторож содержал его в порядке, чтобы жулики не вздумали
карабкаться на стену и, чего доброго, не повредили ее. Люн и
Патон пролезли в дыру. От нее вела в глубь складов узенькая
дорожка, с обеих сторон огороженная колючей проволокой, чтобы
вору некуда было свернуть. Вдоль дорожки там и сям виднелись
окопчики для полицейских — обзор и обстрел из них был
великолепный. Люн и Патон выбрали себе двухместный и
комфортабельно расположились в нем. Не прошло и двух минут, как
они заслышали фырканье автобуса, подвозящего грабителей к месту
работы. Еле слышно звякнул колокольчик, и в проломы показались
первые воры. Люн и Патон крепко зажмурились, чтобы не поддаться
искушению, — ведь гораздо занятнее перестрелять этих типов на
обратном пути, когда они с добычей. Те прошли мимо. Вся
компания была босиком, во-первых, во избежания шума, во-вторых,
по причине дороговизны обуви. Наконец они скрылись из вида.
— А ну признайся, ты предпочел бы сейчас быть с ней? --
спросил Патон.
— Ага, — сказал Люн, — прямо не пойму, что со мной
творится. Должно быть, влюбился.
— А я что говорю? — подхватил Патон. — Небось и подарки
делаешь?
— Делаю, — сознался Люн, — я ей подарил осиновый
браслет. Он ей очень понравился.
— Немного же ей надо, — сказал Патон, — такие давно уж
никто не носит.
— А ты откуда знаешь? — спросил Люн.
— Тебя не касается, — ответил Патон. — А ты хоть разок
пощупал ее?
— Замолчи! — сказал Люн. — Такими вещами не шутят.
— И чего это тебя на одних блондинок тянет? — сказал
Патон. — Да ладно, это пройдет, не она первая, не она
последняя. Тем более там и взяться-то не за что, она худа как
щепка.
— Сменил бы ты пластинку, — сказал Люн, — ну чего ты ко
мне пристал?
— Потому что на тебя смотреть противно, — сказал Патон.
— Гляди, влюбленный, замечтаешься — как раз попадешь в
отстающие!
— За меня не бойся, — сказал Люн. — Тихо! Идут!
Они пропустили мимо себя первого — высокого тощего
мужчину с лысиной и мешком мышиной тушенки за спиной. Он
прошел, и тогда Патон выстрелил. Удивленно крякнув, тот упал, и
банки из мешка раскатились по земле. Патон был с почином,
настала очередь Люна. Он вроде бы уложил еще двоих, но они
вдруг вскочили и пустились наутек. Люн изрыгнул поток
проклятий, а револьвер Патона дал осечку. Еще трое жуликов
проскочили у них под самым носом. Последней бежала женщина, и
разъяренный Люн выпустил в нее всю обойму. Патон тут же
выскочил из окопчика, чтобы прикончить ее, но она и так уже
была готова. Красивая блондинка. Кровь, брызнувшая на ее босые
ноги, казалось, покрыла ногти ярким лаком. Запястье левой руки
охватывал новенький осиновый браслет. Девушка была худа как
щепка. Наверняка умерла натощак. Что ж, оно и полезней для
здоровья.
Борис Виан.
Туман
Перевод В. Кислова
Рассказ
I
Главный врач сумасшедшего дома проследил взглядом за
выходящим из его кабинета Андре. Тот вышагивал, крепко прижав
локти к туловищу и запрокинув голову под прямым углом назад.
"Окончательно вылечился", — подумал главврач.
А ведь три месяца назад, при госпитализации, этот тихий
пациент мог передвигаться, только раздвинув руки в стороны и
уставясь на свой пупок. При этом он гудел, как целая
эскадрилья.
"Занятный случай", — добавил про себя главврач. Он вынул
пачку сигарет, воткнул одну из них себе в ухо и, мусоля во рту
спичку, начал прыгать с ноги на ногу. Затем встал на
четвереньки и побежал к своему столу.
Андре прошел метров двести; почувствовав усталость от
неудобной позы, он раздвинул руки в стороны, наклонил голову,
надул щеки и тронулся с места. Бзззззз...
Почва дрожала у него под ногами, придорожные деревья
виляли хвостами. Крохотные приветливые домики с нахлобученными
шапками дефлорированных виноградных лоз рассматривали бородатую
физиономию пролетавшего мимо Андре, но никаких явно
напрашивающихся выводов из этого не делали.
Завидев подьезжающий трамвай, Андре резанул — аж. до
крови — по финишной прямой; последовавший затем вопль заглушил
звук удара лобных костей спринтера о п
...Закладка в соц.сетях
