Рассказы

Борис Виан.
Рассказы
Поездка в Херостров
Желторотая тетеря
Прилежные ученики
Туман
Мурашки
Пенсионер
Зовут
Пожарники
Блюз для чёрного кота.
Рак.
Дохлые рыбы.
Пустынная тропа.
Водопроводчик.
Волк-оборотень.
Борис Виан умер в 1959 году в возрасте 39 лет почти в полной безвестности. Во второй половине сороковых годов, когда Виан только еще начинал писать, его одинокую, парадоксальную фигуру полностью заслонил экзистенциалистский роман, находившийся тогда на авансцене литературной жизни, а в пятидесятые - "новый роман" с его шокирующими экспериментами, захватившими внимание критики и значительной части читающей публики. Виан как бы выпадал из литературной жизни своего времени, по крайней мере той, которая протекала на поверхности.
Известность, а затем и слава пришли к писателю Лишь через два года после смерти, когда в серии "Классики XX века" вышла первая монография о нем, С тех пор, вот уже в течение двадцати с лишним лет, Виан продолжает оставаться во Франции одним из самых любимых и читаемых - особенно среди молодежи - авторов. Такие романы, как "Пена дней" и "Сердцедер" издаются миллионными тиражами. Рассказ "Пожарные" включен в антологию "Шедевры смеха". Его произведения вошли в программы французских лицеев; они переведены едва ли не на все европейские языки. В Европе и Америке о нем написаны десятки книг, сотни статей, выбита медаль. Сегодня уже нет сомнений, что Виан занял заслуженное и прочное место во французской культуре XX века. В чем же секрет этого поразительного успеха?
"Мне казалось,- вспоминает один журналист о своем юношеском знакомстве с "Пеной дней", - что Борис Виан говорит в точности то, что переживаю я сам. Его атаки против общества были так метки, а логика мысли настолько неотразима, что я в конце концов понял: этот автор не похож ни на кого другого - я полностью узнавал в нем самого себя, Я думаю, здесь-то и надо искать причину страстного увлечения молодежи Борисом Вианом".
Действительно, Виан принадлежит к тем, не так уж часто встречающимся писателям, для которых создаваемая ими литература ни на йоту не отчуждена от их сокровенной личности, а импульсы мысли - от импульсов быта, для которых творчество является не больше и не меньше как способом жить. Уже это придает его романам, пьесам и стихам совершенно особый тон неподдельной искренности. Но собственно "феномен Виана", не устающий покорять все новые и новые поколения читателей, - в редчайшем синтезе этой глубокой (до беззащитности) искренности и всепрощающей иронии, целомудренной нежности и жесточайшей пародии, трагизма и юмора, страдания и боли и безудержно веселой словесной игры. "Феномен Виана" - это феномен писателя, который до самой смерти сумел сохранить в себе не только отроческую жажду любви к жизни и ко всему миру, но и отроческое удивление и протест против жестокости этой жизни и этого мира.
Г. Носиков
Борис Виан.
Поездка в Херостров
Перевод В. Лапицкого
Рассказ
I
Локомотив пронзительно взвыл. Машинист понял, что тормоза
его где-то прищемили, и повернул рукоятку куда следовало; тут
же в свою очередь засвистел и дежурный в белой фуражке — он
хотел оставить последнее слово за собой. Поезд медленно
тронулся с места: вокзал был влажен и темен, я ему совсем не
хотелось здесь оставаться.
В купе сидело шестеро пассажиров, четверо мужчин и две
женщины. Пятеро из них обменивались репликами, но не шестой.
Считая от окна, на одной скамье слева направо сидели Жак,
Раймон, Брис и молодая, очень красивая блондинка, Коринна.
Напротив нее сидел человек, имя которого было неизвестно, —
Сатурн Ламийский, и, напротив Раймона, другая женщина,
брюнетка, не очень-то красивая, зато всем были видны ее ноги.
Звали ее Гарамюш.
— Поезд отправляется, — сказал Жак.
— Прохладно, — сказала Гарамюш.
— Перекинемся в картишки? — сказал Раймон.
— Ну его в задницу! — сказал Брис.
— Вы невежливы, — сказала Коринна.
— Может, вы пересядете между мной и Раймоном? — сказал
Жак.
— Ну да, — сказал Раймон.
— Отличная мысль, — сказал невежливый Брис.
— Она окажется напротив меня, — сказала Гарамюш.
— Я сяду рядом с вами, — сказал Брис.
— Не волнуйтесь, — сказал Раймон.
— Ну так что, — сказал Жак.
— Иду, — сказала Коринна.
Они поднялись все разом и так перемешались, что придется
начать сначала. Один только Сатурн Ламийский не сменил места и
по-прежнему ничего не говорил. Так что, начиная от окна, на
второй скамье слева направо сидели: Брис, Гарамюш, свободное
место и Сатурн Ламийский. Напротив Сатурна Ламийского —
свободное место. А затем Жак, Коринна и Раймон.
— Так-то лучше, — сказал Раймон.
Он бросил взгляд на Сатурна Ламийского и попал ему не в
бровь, а в глаз; тот, сморгнув, ничего не сказал.
— Не хуже, — сказал Брис, — но и не лучше.

Гарамюш поправила юбку, теперь стали видны никелированные
застежки, которые крепили ее чулки к резинкам. Она постаралась
расположиться так, чтобы с каждой стороны они выглядывали в
равной степени.
— Как вам нравятся мои ноги? — сказала она Брису.
— Послушайте, — сказала Коринна, — вы не умеете себя
вести. О таких вещах не спрашивают.
— Вы бесподобны, — сказал Коринне Жак. — Будь у вас
такая же физиономия, как у нее, вы бы тоже выставляли напоказ
ноги.
Он посмотрел на Сатурна Ламийского, и тот не отвернулся, а
лишь сосредоточился на чем-то весьма отдаленном.
— Не перекинуться ли нам в картишки? — сказал Раймон.
— К черту! — сказала Коринна. — Разве это развлечение?
Мне больше нравится болтать.
На секунду все почувствовали замешательство — и все знали
почему. Брис рубанул с плеча:
— Нет ничего хуже, коли в купе кто-то не хочет отвечать,
когда к нему обращаются, — сказал он.
— Надо же! — сказала Гарамюш. — Вы же ведь на меня
посмотрели, перед тем как это сказать! Я вам что, не отвечаю,
что ли?
— Да не о вас речь, — сказал Жак.
У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый
бас. Он был свежевыбрит, а кожа на его щеках отливала синевой,
как спинка сырой стербляди.
— Если Брис подразумевал меня, — сказал Раймон, — надо
было об этом так прямо и сказать.
Он еще раз взглянул на Сатурна Ламийского. Тот, казалось,
был погружен в свои мысли.
— В былые времена, — сказала Коринна, — знавали немало
средств, чтобы развязать людям язык. Инквизиция, к примеру. Я
читала кое-что об этом.
Поезд шел уже быстро, но, несмотря на спешку, все равно
успевал каждые полсекунды повторять своими колесами одни и те
же замечания. Ночь снаружи выдалась грязной, и в степном песке
лишь изредка отражались одинокие звезды. Время от времени
какое-нибудь дерево протянутыми вперед листьями хлестало по
лицу холодное стекло, занимавшее почти всю стену купе.
— Когда прибываем? — сказала Гарамюш.
— Не раньше завтрашнего утра, — сказал Раймон.
— Вполне хватит времени, чтобы все осточертело, — сказал
Брис.
— Была бы только охота отвечать, — сказал Жак.
— Вы это что, мне говорите? — сказала Коринна.
— Да нет! — сказал Раймон. — Это все про него.
Они внезапно замолчали. Вытянутый палец Раймона указывал
на Сатурна Ламийского. Тот не пошевелился, но четверо остальных
вздрогнули.
— Он прав, — сказал Брис. — Хватит околичностей. Нужно,
чтобы он заговорил.
— Вы тоже едете до Херострова? — сказал Жак.
— Как вам нравится поездка? — сказала Гарамюш.
Она втиснулась на свободное место между собой и Сатурном,
оставив Бриса в одиночестве у окна. И тем самым доверху открыв
свои чулки, а также и цепляющиеся за никелированные застежки
розовые резинки. И немножко кожи на бедрах, загорелой и
гладкой, лучше некуда.
— Вы играете в карты? — сказал Раймон.
— А что вы слышали об инквизиции? — сказала Коринна.
Сатурн Ламийский не пошевелился и лишь укутал ноги
лежавшим у него на коленях зелено-голубым шотландским пледом. У
него было очень юное лицо, а аккуратно разделенные пополам
ниточкой пробора светлые волосы спадали ему на виски двумя
одинаковыми волнами.
— Каков! — сказал Брис. — Он нас провоцирует.
Эти слова не вызвали никакого отзвука во всем
семнадцатиметровом диапазоне вагона, что вполне естественно,
если учесть, что стенки железнодорожного купе окулированы
купирующими звук материалами.
Тишина угнетала.
— Не сыграть ли в карты? — сказал тогда Раймон.
— Опять вы со своими картами! — сказала Гарамюш.
Ей явно хотелось чего-то.
— Оставьте нас в покое! — сказал Жак.

— Во времена инквизиции, — сказала Коринна, — им, чтобы
развязать язык, прижигали ноги. Раскаленным докрасна железом
или еще чем-нибудь. А еще, им выдирали ногти или выкалывали
глаза. Им...
— Ага, — сказал Брис. — Вот и нашли чем заняться.
Они встали все вместе, кроме Сатурна Ламийского. Громко и
сипло завывая, поезд въезжал в туннель, шумно спотыкаясь на
неровном щебне.
Когда он выбрался из туннеля наружу, Коринна и Гарамюш
сидели около окна лицом друг к другу. Рядом с Сатурном
Ламийским очутился Раймон. Между ним и Коринной было свободное
место. Напротив Сатурна сидел Жак, потом Брис, свободное место
и Гарамюш.
На коленях Бриса виднелся маленький, новехонький
чемоданчик из желтой кожи, его ручка крепилась при помощи
блестящих никелированных колец, а инициалы на нем гласили, что
он принадлежит кому-то другому, кого тоже зовут Брис, но в чьем
имени П удвоенно.
— Вы до Херострова? — сказал Жак.
Он обращался прямо к Сатурну Ламийскому. Глаза того были
закрыты; он дышал тихонько, чтобы не проснуться.
Раймон вновь надел очки. Это был большой и сильный
мужчина, в массивных очках и с пробором сбоку, волосы его
слегка растрепались.
— Что будем делать? — сказал он.
— Начнем с пальцев ног, — сказал Брис.
Он открыл свой желтый чемоданчик.
— Нужно снять с него туфли, — предложила Коринна.
— По-моему, лучше его по-китайски, — сказала Гарамюш.
Она замолчала и покраснела, потому что все с негодованием
на нее уставились.
— Хватит! — сказал Жак.
— Черт подери! Во бляха! — сказал Брис.
— Вы выходите за рамки, — сказала Коринна.
— А как это, по-китайски? — сказал Раймон.
На этот раз воцарилась и в самом деле гробовая тишина, тем
более что поезд теперь катил по участку пути, уложенному на
каучуковую насыпь, ее недавно возвели между Комсодерьметровым и
Смогогольцом.
Это и разбудило Сатурна Ламийского. Его прекрасные
каштановые глаза вдруг раскрылись, и он натянул на колени
сползший с них плед. А потом опять закрыл глаза и, казалось,
вновь погрузился в сон.
Под громкий хруст тормозов Раймон покраснел как рак и
более не настаивал на своем вопросе. Гарамюш ворчала что-то в
своем углу; посмотрев, достаточно ли накрашены ее губы, она
вынула губную помаду и украдкой несколько раз быстро подвигала
ею туда-сюда внутри облатки, чтобы Раймон сообразил. Тот стал
еще пунцовее.
Брис и Жак склонились над чемоданчиком, а Коринна
брезгливо разглядывала Гарамюш.
— Начнем с ног, — сказал Жак. — Снимите-ка с него
туфли, — подсказал он Раймону.
Тот, в счастье, что может быть полезен, опустился рядом с
Сатурном Ламийским на колени и попытался развязать его шнурки,
но те, завидев его приближение, зашипели и стали извиваться во
все стороны. Не преуспев, он плюнул на них, как разъяренный
кот.
— Ну давайте же, — сказал Брис. — Вы нас задерживаете.
— Я стараюсь, как могу, — сказал Раймон. — Но их не
развязать.
— Держите, — сказал Брис.
Он протянул Раймону крохотные, ослепительно блестящие
кусачки. С их помощью Раймон взрезал кожу туфель вокруг
шнурков, не повредив их; завершив операцию, он намотал
полоненные шнурки себе на пальцы.
— Ну вот, — сказал Брис. — Осталось снять с него обувь.
Это взял на себя Жак. Сатурн Ламийский по-прежнему спал.
Жак закинул туфли в багажную сетку.
— Не оставить ли на нем носки? — предложила Коринна. —
Они помогут сохранить тепло и попадут в рану. Если повезет, это
вызовет заражение.
— Прекрасная мысль, — сказал Жак.
— Угу! — сказал Брис.
Раймон уселся рядом с Сатурном и принялся заигрывать со
шнурками.

Брис вынул из чемоданчика прелестную миниатюрную паяльную
лампу и бутылочку, из которой налил в лампу бензина. Жак
чиркнул спичкой. Красивое желто-голубое с дымком пламя
поднялось и опалило ресницы Бриса, тот в ответ разразился
бранью.
В этот миг Сатурн Ламийский открыл глаза, но тут же закрыл
их снова. Его ухоженные руки покоились поверх пледа, а длинные
пальцы переплетались столь сложным образом, что у Раймона,
после того как он минут пять пытался в этом разобраться,
разболелась голова.
Коринна открыла свою сумочку и вынула оттуда расческу. Она
поправила прическу перед окном, благодаря черному ночному фону
в него прекрасно можно было глядеться. Снаружи ветер свистел по
степи, и волки, чтобы согреться, носились как угорелые. Поезд
обогнал одинокого путешественника-веселопедиста, который из
последних сил крутил педали над гладью степных песков. Уже
недалеко был Братскипродольск. Точно такая же степь тянулась до
самого Горнопятщика в двух с половиной-другой верстах от
Бранчочарновни. Вообще-то никто не мог выговорить названий этих
городишек, и в привычку вошло называть их просто Урвилль,
Макон, Лепюи и Сент-Машин.
Грубо харкая, заработала паяльная лампа, и Брису пришлось
повозиться с регулирующей иглой, чтобы добиться скромного
язычка голубого пламени. Он передал лампу Раймону и положил
желтый чемоданчик на пол.
— Ну что, последняя попытка? — предложил Раймон.
— Да, — сказал Жак.
Он нагнулся к Сатурну:
— Вам до самого Херострова?
Сатурн открыл один глаз и тут же его закрыл.
— Сволочь! — сказал разъяренный Брис.
Он, в свою очередь, встал перед Сатурном на колени и
приподнял первую попавшуюся под руку из его ног.
— Больнее будет, если сначала выжечь ногти, — объяснила
Коринна, — ну а кроме того, и рубцеваться все это будет
немного дольше.
— Дайте-ка мне лампу, — сказал Раймону Брис.
Раймон протянул ему лампу, и Брис прошелся огнем по двери
купе, чтобы проверить, как она греет. Лак начал оплывать,
отвратительно завоняло.
Но еще хуже воняли, сгорая в свою очередь, носки Сатурна,
из чего Гарамюш сделала вывод, что были они из чистой шерсти.
Коринна не обращала на это внимания, она уткнулась в книгу.
Раймон и Жак ждали. От ноги Сатурна шел дым, она громко
потрескивала и пахла жженым рогом, а на пол с нее падали черные
капли. Ступня Сатурна корчилась в потной руке Бриса, ему трудно
было ее удерживать. Коринна отложила книгу в сторону и
приоткрыла окно, чтобы чуть-чуть проветрить помещение.
— Постойте, — сказал Жак. — Попробуем еще раз.
— Вы не играете в карты? — приветливо сказал Раймон,
поворачиваясь к Сатурну.
Сатурн забился в угол купе. Рот его слегка перекосился,
лоб чуть морщился. Ему удалось улыбнуться, и он еще крепче
зажмурился.
— Все впустую, — сказал Жак. — Он не желает
разговаривать.
— Какая сволочь! — сказал Брис.
— Невоспитанный тип, — сказал Раймон. — Когда
оказываешься вшестером в железнодорожном купе, нужно
разговаривать.
— Или забавляться, — сказала Гарамюш.
— Заткнитесь, — сказал Брис. — Известно, чего вы
хотите.
— Вы могли бы испробовать ваши пинцеты, — отпустила в
этот момент замечание Коринна.
Она подняла свое прекрасное лицо, и веки затрепетали на
нем, как крылышки бабочки.
— Знаете, на ладонях есть такие места, за которые стоит
взяться.
— А лампу что, выключить? — сказал Брис.
— Да нет, продолжайте оба, — сказала Коринна, — куда
вам торопиться? До Херострова еще далеко.
— В конце концов, он все же разговорится, — сказал Жак.
— Черт! — сказала Гарамюш. — Каков, все же, хам.
На овальном лике Сатурна Ламийского промелькнула
мимолетная улыбка. Брис вновь взялся за паяльную лампу и
приступил к другой ноге — как раз посреди подошвы, ну а Раймон
копался в чемоданчике.

Голубому пламени лампы удалось пройти насквозь ногу
Сатурна как раз в тот момент, когда Раймон нащупал наконец
нерв. Жак их подбадривал.
— Попробуйте под коленом, — подсказала Коринна.
Чтобы удобнее было работать, они уложили тело Сатурна на
одну из скамей.
Лицо Сатурна совсем побледнело, а глаза больше не
двигались под веками. Вкупе стоял жуткий сквозняк, ибо запах
горелой плоти стал уже просто непереносимым, и Коринне это не
нравилось.
Брис потушил паяльную лампу. Из ног Сатурна на запятнанную
скамью сочилась черная жидкость.
— Передохнем минутку? — сказал Жак.
Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Раймон поднес руку
ко рту. Ему хотелось петь.
Правая рука Сатурна походила на взорвавшийся фиговый плод.
С нее свисали лохмы плоти и сухожилий.
— Крепкий орешек, — сказал Раймон.
И подскочил на месте, увидев, как рука Сатурна сама собою
повалилась на скамью.
Впятером они не помещались на противоположной скамье, но
Раймон вышел в коридор, захватив с собой и: желтого чемоданчика
лист наждачной бумаги и напильник, чтобы размяться. Так что,
считая от окна к двери, там сидели Коринна, Гарамюш, Жак и
Брис.
— Ну и хам! — сказал Жак.
— Не желает разговаривать, — сказала Гарамюш.
— Это мы еще посмотрим! — сказал Брис.
— Я могу предложить еще кое-что, — сказала Коринна.
II
Поезд продолжал катить по заснеженной степи, то и дело
сталкиваясь с вереницами нищих, возвращающихся с подземной
барахолки в Гольцине.
Уже совсем рассвело, и Коринна разглядывала пейзаж,
который открывался и скромно скрывался в кроличьей норе.
У Сатурна Ламийского осталась только одна нога и полторы
руки, но, поскольку он спал, естественно, трудно было ожидать,
что он заговорит.
Проехали Гольцин. Скоро уже и Херостров, всего в шести
верстах.
Брис, Жак и Раймон совсем обессилели, а их боевой дух
висел на волоске, на своем, зелененьком, для каждого.
В коридоре заблаговестил колокольчик, и Сатурн подскочил
на месте. Брис уронил свою иглу, а Жак чуть не обжегся
электроутюгом, которым как раз пользовался. Раймон продолжал
прилежно прощупывать точное нахождение печени, но рогатке Бриса
не доставало точности.
Сатурн открыл глаза. Он уселся с большим трудом, поскольку
отсутствие левой ягодицы, похоже, выводило его из равновесия, и
натянул сползший плед на свою ногу в лохмотьях. Обувь всех
остальных хлюпала по полу, по углам набралось полно крови.
Тогда Сатурн встряхнул своими светлыми волосами и от души
улыбнулся.
— Я не из болтунов, а? — сказал он.
Как раз в этот момент поезд въехал на вокзал Херострова. И
все вышли.
Борис Виан.
Желторотая тетеря
Перевод Е. Болашенко
Рассказ
I
За восемнадцать километров до полудня (то есть за девять
минут до того, как часы пробьют двенадцать, поскольку скорость
движения была сто двадцать километров в час, и это в самоходном
экипаже) Фаэтон Нуитин остановился у обочины тенистой дороги,
повинуясь призывному знаку поднятой руки, за которой следовало
многообещающее тело.
Анаис не рассчитывала на автостоп, зная, что запчасти для
тормозов — дефицит. Но ничего другого ей не оставалось:
хорошая обувь — тоже дефицит, с этим приходилось считаться.

Фаэтон Нуитип, которого на самом деле звали Оливье, открыл
ей дверцу своей машины. Жаклин села (Анаис было ее вымышленное
имя).
— Вы в Каркассон? — спросила она голоском сирены.
— Я бы с радостью, — ответил Оливье. — Но я не знаю,
куда сворачивать за Руаном.
— Я вам покажу, — сказала Жаклин.
А находились они совсем недалеко от Гавра и ехали в
сторону Парижа.
Еще через три километра Оливье, от природы застенчивый,
снова остановил свой фаэтон, достал разводной ключ и полез на
левое крыло, чтобы повернуть зеркальце заднего вида.
Теперь, повернувшись влево, он мог со своего места видеть
девушку в три четверти, а это все-таки лучше, чем совсем не
видеть. Она сидела справа от него с лукавой улыбкой на губах —
лукавой в глазах Оливье, а на самом деле обычной.
На заднем сиденье были только Майор, пес и два чемодана.
Майор спал, а чемоданам было не с руки дразнить пса, он сидел
слишком далеко от них.
Оливье убрал разводной ключ в жестяную коробку под
фартуком, сел за руль, и они поехали дальше.
Он мечтал об этом отпуске начиная с конца предыдущего, как
все люди, которым приходится много работать. Одиннадцать
месяцев готовился он к этой минуте, одной из самых приятных в
жизни, особенно когда едешь поездом: однажды ранним утром,
прочь из города, вперед, а там, впереди, — безлюдье
раскаленных Оверньских тропиков, что тянутся до самой Од и
гаснут лишь в сумерки. Он заново переживал свое последнее утро
на работе: вот он кладет ноги по обе стороны телефона и бросает
в корзину новую папку для деловых бумаг, вот уже ласковый ветер
убегает от лифта, тихонько шурша; теперь он возвращается к себе
на Набережную улицу, солнечный зайчик от металлического
браслета пляшет у него перед глазами, кричат чайки, а газоны —
серо-черные, в порту царит какое-то вялое оживление, из аптеки
Латюльпана, соседа снизу, доносится резкий запах дегтя.
В это время в порту разгружали норвежскую баржу с сосновым
лесом, напиленным на кругляки в три-четыре фута длиной, и
картины привольной жизни в бревенчатой хижине где-нибудь на
берегах Онтарио носились в воздухе, а Оливье жадно ловил их
глазами, отчего споткнулся о кабельтов и оказался в воде,
отягощенной обычным летним мусором и мазутом, правда, мазут ее
скорее облегчал, поскольку его удельный вес меньше.
Все это было вчера, а сегодня самые сокровенные мечты
Оливье блекли в сравнении с действительностью: он за рулем
своей машины, а с ним — Жаклин, пес, два чемодана и Майор.
Впрочем, Оливье еще не знал, что ее зовут Жаклин.
II
За Руаном Жаклин показала Оливье дорогу грациозным жестом,
при этом она еще ближе придвинулась к нему, так что теперь ее
темные волосы касались щеки молодого человека.
Глаза у Оливье затуманились, и он пришел в себя лишь на
пять минут дальше, и смог наконец отпустить педаль
акселератора, которая ушла назад с явной неохотой, можно
сказать, со скрипом, ведь с прежнего места она могла видеть
сквозь маленькое отверстие в нижней части корпуса изрядный
кусок дороги.
Дорога с большой скоростью накручивалась на шины, но
специальное усовершенствованное приспособление на основе
конструкции "Суперклещи" (имеется в продаже в магазине "Все для
велосипедиста") автоматически отсоединяло ее, и она падала вниз
мягкими волнами, так как растянулась от быстрого вращения
колес. Дорожные рабочие, вынужденные непрерывно заниматься этим
неблагодарным трудом, разрезали ножницами полученную синусоиду;
ее амплитуда находилась в прямо пропорциональной зависимости от
скорости движения машины и, в свою очередь, влияла на
коэффициент растяжения. За счет сэкономленного таким образом
щебеночного покрытия каждый год строились новые дороги, отчего
их поголовье во Франции неуклонно росло.
По обе стороны дороги стояли деревья; они не принимали
участия во вращательном движении, поскольку их крепко
удерживали в земле корни, специально для этого предусмотренные.
Однако некоторые деревья все же иногда подпрыгивали от
неожиданности, когда мимо них со страшным тарахтением проезжала
машина Оливье (двигатель был без глушителя), к чему они были
морально не готовы, так как не могли быть предупреждены по
телефону и не касались телефонных проводов, потому что за
малейшую попытку войти в контакт с ними ответственные лица
подвергали виновных подрезке.

Птичьи гнезда привыкли к этим толчкам еще с тысяча
восемьсот девяносто восьмого года и потому на них не
реагировали.
Маленькие облачка придавали небу вид неба, усеянного
маленькими облачками, да, собственно говоря, таким оно и было.
Солнце обеспечивало освещение, а ветер — перемещение воздушных
масс, или же наоборот — движущиеся массы воздуха создавали
ветер. Об этом можно было бы вести долгую дискуссию, поскольку
в "Маленьком Ларуссе" ветер определяется как движение воздуха,
а движение можно рассматривать двояко: как сам процесс
(активное действие) или же как результат (действие пассивное).
Время от времени дорогу перебегали косатики, но это был
обман зрения.
Оливье все смотрел в зеркальце на три четверти Жаклин, и в
сердце его зарождались неясные желания, несомненно, сам Макс дю
Вези не смог бы это выразить иначе.
Толчок сильнее, чем предыдущие (их уже было несколько),
вывел Майора из оцепенения. Он потянулся, поскреб лицо
пятерней, вытащил из кармана расческу и привел в порядок свою
пышную шевелюру. Затем он вынул один глаз (стеклянный) из
соответствующей глазницы, тщательно протер его уголком носового
платка, предварительно поплевав на него, после чего протянул
псу, но тот меняться не захотел. Тоща он вставил глаз на место
и наклонился к переднему сиденью, чтобы поддержать разговор, до
сих пор предельно короткий. Он облокотился на спинку сиденья
между Оливье и Жаклин.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Жаклин, — ответила она, слегка повернувшись влево и
показав Майору свой профиль, отчего Оливье теперь видел ее в
зеркальце анфас.
Последняя четверть его зрения была настолько поглощена
созерцанием новой части Жаклин, открывшейся перед ним, когда та
повернулась к Майору, что он не смог вовремя отреагировать на
появление на дороге одного фактора. Заметь Оливье этот фактор
вовремя, у него сработал бы нужный рефлекс, но он ничего перед
собой не видел и наехал на вышеупомянутый фактор в лице козы.
Отскочив рикошетом от козы, он врезался в каменный столб,
стоявший справа у двери авторемонтной мастерской, чтобы хозяин
не мог перепутать правую сторону с левой, и по инерции пролетел
на самую середину гаража, оставив оголодавшему столбу правое
крыло.
Владелец мастерской счел своим долгом отремонтировать
машину, и Оливье помог Жаклин выйти со своей стороны, так как
правую дверцу тот уже снял.
Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на поиски
какого-нибудь ресторана, по возможности с баром, поскольку
Майору хотелось пить.
По дороге они выяснили, что коза, явившаяся первопричиной
аварии, была здорова как бык, ни один волос не упал у нее с
головы, правда, волос у нее и не было, поскольку коза была
деревянной. Оказывается, это владелец мастерской
собственноручно выкрасил козу белой краской, чтобы привлекать
внимание клиентов.
Жаклин, проходя мимо, погладила козу, а пес в знак
симпатии оставил у ее задней ноги свою визитную карточку.
Единственный в округе ресторан "Тапир венценосный" являл
собой захватывающее зрелище. В углу стояло нечто напоминающее
каменное корыто, полное пышущих жаром углей, вокруг суетились
люди. Один человек изо всех сил бил молотком по куску
раскаленного докрасна металла в форме лошадиной подковы. И, что
еще более странно, рядом ждала своей очереди сама лошадь. Левая
задняя нога ее была согнута, на шее висела холщовая торба, и
лошадь с грустным видом что-то пережевывала, должно быть, свои
мрачные мысли. Пришлось признать очевидное: ресторан был
напротив.
Им подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки,
солонку-перечницу с горчичницей посередине, затем салфетки, а
на закуску дали и поесть. Майор выпил стаканчик вермута и
отправился с псом прогуляться в поле люцерны.
Оливье и Жаклин остались одни под деревьями.
— Так вы, значит, знали, что я еду в Каркассон? —
спросил Оливье, глядя ей не в бровь, а в глаз.
— Нет, не знала, — ответила Жаклин. — Но я рада, что и
вам туда.
Подавленный счастьем, Оливье задохнулся и стал дышать как
человек, которого душат, для полного сходства недоставало лишь
смеха палача.

Однако мало-помалу он взял себя в руки и снова поборол
свою робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин,
которая сидела напротив него, и от этого сразу вырос в своих
глазах на целых полголовы.
Под деревьями птички заливались, как собаки, и бросались
крошками хлеба и мелкими камешками. Эта атмосфера всеобщего
веселья постепенно опьяняла Оливье. Он снова спросил:
— Вы надолго в Каркассон?
— Думаю, на все каникулы, — ответила Жаклин с улыбкой
более чем умопомрачительной.
Оливье еще ближе подвинул руку, и от пульсации крови в его
артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из бокалов,
а, когда кровеносные сосуды вошли в резонанс со стеклянным,
последний не выдержал и разбился.
Оливье снова помедлил и, набравшись духа, продолжал
расспросы:
— Вы едете к родственникам?
— Нет, — ответила Жаклин, — я останавливаюсь в
привокзальном отеле "Альбигоец".
Оказывается, волосы у нее были вовсе не такие темные,
особенно в лучах света, как сейчас, а крохотные веснушки на
руках, загорелых от частого пребывания на воздухе (от этого еще
не то бывает), будили воображение, и Оливье покраснел.
Затем, собрав все свое мужество, он зажал его в левый
кулак, а свободной рукой накрыл ближайшую к нему руку Жаклин.
Какую именно, он не разглядел, поскольку она вся скрылась под
его ладонью.
Сердце Оливье громко стучало, и он спросил: "Кто там?" —
но сам заметил свою ошибку. Жаклин руки не отняла.
И тогда разом распустились все цветы, и чудесная музыка
разнеслась вокруг. Это Майор напевал Девятую симфонию в
сопровождении хора и оркестра. Он пришел их известить, что
ремонт окончен и можно ехать.
III
Они миновали Клермон и теперь ехали между двумя рядами
цветущих электрических столбов, которые заполняли воздух
чудесным ароматом озона. За Клермоном Оливье тщательно
нацелился на Орильяк. Теперь он мог уже не менять траекторию
движения. А поскольку ему больше не надо было держать руль, то
он снова завладел рукой Жаклин.
Майор с наслаждением вдыхал нежный аромат столбов, держа
нос по ветру, а пса на коленях. Он напевал грустный блюз,
пытаясь при этом высчитать, сколько дней он сможет прожить в
Каркассоне на двадцать два франка. Нужно было поделить двадцать
два на четыреста шестьдесят, от такого усилия у него
разболелась голова, и он махнул рукой на результат, решив
попросту прожить месяц в лучшем отеле.
Тот же самый ветер, который щекотал ноздри Майора,
развевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие от волнения виски
Оливье. Отводя глаза от зеркальца, он видел рядом со своей
правой ногой прелестные туфельки Жаклин из кожи еще живой
ящерицы, с золотой застежкой, которая стягивала ей рот, чтобы
не было слышно писка. Изысканный контур ее икр
золотисто-янтарного цвета четко выделялся на фоне светлой
кожаной обивки переднего сиденья. Пора было бы заменить кожу,
она разорвалась в клочки, так как Жаклин то и дело ерзала, но
Оливье это совершенно не огорчало, ведь лохмотья — это память
о ней.
Дороге теперь приходилось много работать над собой, чтобы
держаться прямо под колесами машины. Оливье так точно нацелился
на Орильяк при выезде из Клермона, что свернуть в сторону было
абсолютно невозможно. При малейшем отклонении от заданного
направления руль поворачивался на несколько градусов и
принуждал дорогу возвращаться в нужное положение ценой
судорожных усилий. Она вернулась на свое место лишь поздно
ночью, успев к тому времени довольно сильно растянуться и
вызвать немало столкновений.
Они проехали Орильяк, потом Родез, и вот взорам трех
путешественников открылись наконец холмы знойной Оверни. На
картах это место именуется Лангедок, но геологи не могут
ошибаться. За Орильяком Оливье и Жаклин пересели назад, а Майор
с псом взялись вести машину. Майор одним поворотом разводного
ключа вернул зеркальце в нормальное положение. Теперь он мог
всецело отдаться изучению пройденного пути.

Холмы знойной Оверни исчезли как раз в ту минуту, когда
стало темно, но тут же появились снова: пес включил фары.
За час до Каркассона было только двенадцать, но когда они
въехали в город, опять был час. Номера для Жаклин и Оливье были
забронированы давно, а Майор, сопровождаемый псом, нашел себе
пристанище в постели одной из горничных отеля, а затем и в ней
самой, да так и остался там, пригрелся и уснул. Он решил, что
назавтра подберет себе другую комнату.
IV
К завтраку путешественники снова собрались за круглым
столом. Пес сидел под ним на равном удалении от всех, став
таким образом центром окружности, правда, сохранив высоту, и
превратился в нечто вроде средней ножки стола.
Но — одно движение Майора, и он снова сделался псом.
Майор двинулся к выходу в сад, и пес побежал за ним, виляя
хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал стомп и протирал
свой монокль.
Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в разные
стороны, потому что коричневые перекладины на потолке их
пугали. Солнце рисовало портрет Жаклин в темных тонах на фоне
светлого окна, ему пришлось переделывать свою работу несколько
раз, пока наконец не было достигнуто полное сходство, но зато
теперь она была действительно прекрасна.
Оливье только сейчас как следует разглядел ее. Она была
еще очень молода. Кожа на щеках гладкая, цвет лица необычного
оттенка: чайная роза. В сочетании с бронзовыми волосами он
казался особенным. Добавьте к этому светлые глаза, и портрет
готов.
Оливье от души наслаждался съеденным абрикосом. Он сначала
проглотил его, а потом отрыгнул на манер жвачных животных. Он
чувствовал себя все более счастливым, и трудно объяснить это
состояние, если забыть о Жаклин.
Она поднялась гибким движением, отодвинула стул и подала
ему руку.
— Давайте погуляем до обеда, — сказала она.
А тем временем Майор в табачной лавочке напротив вокзала
покупал открытки. Он заплатил за все ровно двадцать один франк,
а оставшиеся сто сантимов бросил псу. Это было, конечно, псу
под хвост, но почему не сделать иногда приятное ближнему...
Майор смотрел вслед удаляющейся паре мутным взглядом
своего единственного глаза. Второй глаз был по-прежнему
стеклянный. Жаклин и Оливье под руку шли через поле.
Она была в светлом полотняном платье и сандалиях на
высоком каблуке, а волосы все так же горели — это солнце
запуталось в них и никак не могло выбраться. Майор сменил стомп
на медленное танго и, насвистывая, удобно устроился на террасе
привокзального кафе "Альбигоец".
Дорога через поле была, как и все подобные дороги,
особенно хороша, если на нее смотришь не в одиночку. Она
состояла из собственно дороги, промежуточного участка
поле-дорога, в свою очередь подразделявшегося на полосу
травянистой растительности, канаву малой глубины, полосу
зеленых насаждений и, наконец, поля со всеми возможными
компонентами: тут были и горчица, и рапс, и пшеница, а также
различные и безразличные животные.
И еще была Жаклин. Длинные стройные ноги, высокая грудь,
которую подчеркивал белый кожаный ремень, почти обнаженные руки
— их закрывали только маленькие рукава фонариком, такие
легкие, что казалось, их сейчас сдует и они улетят вместе с
прицепленным к ним сердцем Оливье, которое болталось на кусочке
аорты, достаточно длинном, чтобы сделать узел.
Когда они вернулись с прогулки и Жаклин выпустила руку
Оливье, на ней остался негатив ее пальцев, но на теле Жаклин
никаких следов не обнаружилось.
Наверное, Оливье был слишком робок.
Они подошли к вокзалу как раз в тот момент, когда Майор
поднялся со своего места, собираясь отправить одиннадцать
открыток, которые он исчеркал за одну минуту. Зная, что каждая
из них стоила девятнадцать су, вы легко можете подсчитать,
сколько еще открыток осталось у Майора.
В отеле их уже ждал обед.
V

Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался. Его донимали
блохи. Оливье, выходя из своей комнаты, отдавил ему хвост. Он
спешил на обед, потому что уже был звонок. Какой чудесный день
был вчера, и как хорошо они съездили на реку... Но тут пес
выразил свое неудовольствие, так как он поймал наконец блоху и
мог теперь переключить свое внимание на Оливье.
Жаклин в белом купальнике лежала у самой воды, и вода на
ее волосах была как серебристый жемчуг, на руках и ногах — как
блестящий целлофан, на песке под ней — просто мокрая. Тут
Оливье нагнулся и дружески потрепал пса по спине, за что тот
снисходительно лизнул ему руку.
Но он так и не осмелился сказать ей те слова, которые
робкие люди стеснялись произносить вслух. Он вернулся с ней в
отель поздно, но смог сказать лишь обычное "спокойной ночи".
Сегодня он решил, что скажет наконец те слова.
Но тут открылась дверь комнаты Майора, заслонив Оливье, а
из комнаты вышла Жаклин в белой шелковой пижаме, соблазнительно
распахнутой на груди. Она прошла по коридору к себе в комнату,
чтобы одеться, причесаться.
VI
Теперь, наверное, дверь комнаты Майора никогда не сможет
закрыться: петли ее заржавели от соленых слез.
Борис Виан.
Прилежные ученики
Перевод И. Валевич
Рассказ
I
Люн и Патон спускались по лестнице Полицейской академии.
Только что закончился урок рукоприкладной анатомии, и они
намеревались пообедать перед тем, как заступить на пост у
штаб-квартиры Партии конформистов, где совсем недавно какие-то
гнусные мерзавцы переколотили окна узловатыми дубинками. Люн и
Патон весело шагали враскачку в своих синих накидках,
насвистывая марш полицейских; при этом каждый третий такт
отмечался весьма чувствительным тычком белой дубинки в ляжку
соседа; вот почему этот марш настоятельно требует четного числа
исполнителей. Сойдя с лестницы, они свернули в галерею, ведущую
к столовой. Под старыми каменными сводами марш звучал как-то
странно, ибо воздух в галерее начинал вибрировать на
ля-бемольных четвертях, каковых вся музыкальная тема содержала
никак не менее трехсот тридцати шести. Слева, в узеньком
дворике с деревцами, обмазанными известью, тренировались и
разминались их собратья по профессии — будущие шпики и
полицейские. Одни играли в "прыг-шпик-не-зевай", другие учились
танцевать мазурку — на спинах мазуриков, третьи колотили
зелеными учебными дубинками по тыквам — их требовалось разбить
с одного удара. Люн и Патон даже бровью не повели: такое они и
сами проделывали каждый Божий день, не считая четвергов, когда
учащиеся выходные.
Люн толкнул массивную дверь столовой и вошел первым. Патон
замешкался — надо выло досвистать марш, вечно он отставал от
приятеля на пару тактов. Двери непрестанно хлопали, в столовую
со всех сторон стекались слушатели Академии, они шли группами
по двое, по трое, очень возбужденные, так как накануне началась
экзаменационная сессия.
Люн и Патон подошли к столику номер семь где столкнулись с
Поланом и Арланом — парой самых отъявленных тупиц во всей
Академии, с лихвой возмещавших недюжинную тупизну незаурядным
нахальством. Все уселись под стоны придавленных стульев.
— Ну, как оно? — спросил Люн у Арлана.
— Хреново! — отвечал Арлан. — Подсунули мне, гады,
старушенцию годов на семьдесят, не меньше, а уж и костистая до
чего, старая кляча!..
— А вот я своей с одного маха девять жевалок вышиб, —
похвастался Подан, — сам экзаменатор меня поздравил!
— Эх, а мне не повезло, — бубнил свое Арлан, —
подложила она мне свинью, плакали теперь мои нашивочки!
— Все ясно, — сказал Патон, — им больше не удается
набирать для нас учебный материал в трущобах, вот они и выдают
кого посытее. А такие — крепкий орешек. Бабы, правда,
похлибче, но что касается мужичков, так вы не поверите, я нынче
весь взопрел, пока вышиб одному глаз.

— Ну, вот это мне раз плюнуть, — обрадовался Арлан, —
гляньте-ка, я тут чуток помозговал над своей дубинкой.
Он показал им свое изобретение. Конец дубинки был весьма
изобретательно заострен.
— С лету вмазывается! — сказал он. — Верных два очка в
кармане. Я уж поднатужился, надо же было отыграться за
вчерашнее!
— Мелюзга в этом году тоже черт знает какая, просто руки
опускаются, — заметил Лун, — вчера мне дали одного мальца,
так я всего только и смог, что перебить ему кисть, и это с
моего-то удара! О ногах я уж и не говорю, тут даже дубинка не
помогла, пришлось маленько каблуками поработать. Противно даже,
ей-богу!
— Это точно, — согласился Арлан, — из приютов нам
больше ни шиша не перепадает. А нынешние поступают сюда прямо
из детоприемника. Тут уж на кого налетишь, дело случая. Если
мальчишке не пришлось голодать, его, твердокожего дьявола, ни
одна дубинка не возьмет!
— А я гляжу, — прервал его Подан, — горят мои нашивочки
ясным огнем, я и давай дубасить что было сил, чуть не сдох,
ей-богу! У меня от натуги даже пуговицы с мундира посыпались,
из шестнадцати всего семь на месте осталось. Но сержант только
рад был придраться. "В другой раз, — говорит, — будешь
пришивать покрепче". И влепил мне наряд вне очереди!
Они замолчали, так как подоспел суп. Люн схватил поварешку
и запустил ее в кастрюлю. Сегодня подали наваристый бульон из
галунятины. Все четверо налили себе по полной тарелке.
II
Люн стоял на посту перед штаб-квартирой Партии
конформистов. Скуки ради он разглядывал обложки на витрине
книжной лавки, и от одних названий у него ум за разум заходил.
Сам он в жизни не читал ничего, кроме "Спутника полицейского",
содержащего описание четырех тысяч случаев нарушения
общественного порядка: начиная с отправления малой нужды на
улице и кончая словесным оскорблением полицейского. Всякий
порядочный полицейский обязан был все их знать на зубок. Каждый
раз, когда Люн открывал картинку на странице пятьдесят, где был
изображен субъект, переходящий улицу в неположенном месте, он
буквально вскипал от ярости и, только перевернув страницу,
умиротворялся при виде "образцового полицейского". По какому-то
странному совпадению "образцовый полицейский" как две капли
воды походил на его дружка Патона, который в данный момент
переминался с ноги на ногу по другую сторону здания.
Вдали показался тяжелый грузовик, набитый балками из
барбандированной стали. На самой длинной из них, оглушительно
хлопавшей концом по мостовой, пристроился
мальчишка-подмастерье. Он размахивал красной тряпкой, разгоняя
прохожих, но на машину со всех сторон бросались лягушки, и
несчастный парень непрестанно отбивался от этих осклизлых
тварей, привлеченных ярким лоскутом.
Громадные черные колеса грузовика подпрыгивали на камнях
мостовой, и мальчишка плясал, как мячик на ракетке. Когда
машина поравнялась с Люном, ее сильно тряхнуло. В тот же самый
миг крупная ядовито-зеленая лягушка впрыгнула мальчишке за
ворот и скользнула под мышку. Тот взвизгнул и отпустил балку.
Перекувырнувшись и описав полулемнискату, он врезался в самый
центр книжной витрины. Отважный Люн, не колеблясь, засвистел во
всю мочь и ринулся на мальчишку. Он выволок его за ноги из
разбитой витрины и начал усердно вдалбливать ему в голову
ближайший газовый рожок. Большой осколок стекла, торчащий из
спины мальчика, трясся вместе с ним и отбрасывал солнечный
зайчик, который весело плясал на горячем сухом тротуаре.
— Опять фашисты! — крикнул, подбегая, Патон.
Из магазина вышел служащий и подошел к ним.
— Я думаю, это чистая случайность, — сказал он, —
мальчик слишком молод для фашиста.
— Да вы что! — заорал Люн. — Я же видел, он это
нарочно!
— Гм... — начал служащий.
Разъяренный Люн на минуту даже выпустил мальчишку из рук.
— Вы что, учить меня вздумали? Глядите... А то я сам кого
хочешь научу!
— Да... Понятно, — сказал служащий. Он поднял мальчика и
скрылся вместе с ним в дверях.

— Вот паразит! — возмутился Патон. — Ну, он об этом
пожалеет!
— Еще как! — откликнулся довольный Люн. — Глядишь, и
повышение заслужим. А фашиста этого мы отсюда выудим, сгодится
нам в Академии.
III
— Ну и скучища, чтоб ее!.. — проворчал Патон.
— Ага, — ответил Люн, — то ли дело на прошлой неделе!
Чего бы сообразить, а? Хоть бы разок в неделю эдакое
развлечение, и на том спасибо!
— Точно, — сказал Патон. — Эй! Глянь-ка вон туда!
В бистро напротив сидели две красивые девушки.
— Ну-ка, сколько там на твоих? — спросил Люн.
— Еще десять минут — и порядок, — ответил Патон.
— Ух вы, цыпочки! — сказал Люн (он глаз не мог оторвать
от девушек). — Пошли выпьем, что ли?
— Давай, — сказал Патон.
IV
— Ну а сегодня-то вы с ней встречаетесь? — спросил
Патон.
— Нет, — сказал Люн, — она занята. Тьфу, что за
проклятый день!
Они дежурили у входа в Министерство прибылей и убытков.
— Ни живой души, — сказал Люн, — прямо... — Он умолк,
так как к нему обратилась почтенная пожилая дама.
— Простите, месье, как пройти на улицу Дэзеколь?
— Действуй, — сказал Люн.
И Патон трахнул даму дубинкой по голове. Потом они
аккуратно уложили ее на тротуар, у стены здания.
— Старая дура, — сказал Люн, — не могла, что ли,
подойти ко мне слева, как положено?! Ну вот, вроде и
развлеклись, — заключил он.
Патон заботливо обтирал дубинку клетчатым носовым платком.
— Ну а чем она занимается-то, твоя красотка? — спросил
он.
— А я почем знаю, — ответил Люн, — но она малашечка что
надо!
— А это... ну, сам понимаешь, она здорово проделывает? —
спросил Патон.
Люн залился краской:
— Патон, ты просто разнузданный тип! Ничего ты не
понимаешь в чувствах!
— Значит, сегодня ты с ней не увидишься, — сказал Патон.
— Нет, — сказал Люн, — чем бы в самом деле вечерок
занять?
— Можно наведаться к Центральному складу, — предложил
Патон, — вдруг какие-нибудь типы вздумают пошуровать там
насчет съестного?
— Так ведь там не наш участок, — сказал Люн.
— Ну и что, сходим просто так, — ответил Патон, —
может, зацапаем кого, вот смеху-то будет! Но если не хочешь,
давай наладимся в...
— Патон, — сказал Люн, — я знал, что ты свинья, но это
уж слишком! Как я могу этим заниматься — теперь?!
— Ты трехнулся, — сказал Патон. — Ладно, черт с тобой,
смотаемся на Центральный склад. И прихвати на всякий случай
свой успокоитель, мало ли что бывает, вдруг посчастливится
убаюкать кого-нибудь!
— Ясное дело! — воскликнул Люн, дрожа от возбуждения. —
Самое меньшее десятка два уложим!
— Эге! — сказал Патон. — Я гляжу, ты всерьез влюбился!
V
Патон шел впереди, Люн за ним, едва не наступая дружку на
пятки. Пройдя вдоль искрошившейся кирпичной стены, они
приблизились к аккуратному, тщательно ухоженному пролому:
сторож содержал его в порядке, чтобы жулики не вздумали
карабкаться на стену и, чего доброго, не повредили ее. Люн и
Патон пролезли в дыру. От нее вела в глубь складов узенькая
дорожка, с обеих сторон огороженная колючей проволокой, чтобы
вору некуда было свернуть. Вдоль дорожки там и сям виднелись
окопчики для полицейских — обзор и обстрел из них был
великолепный. Люн и Патон выбрали себе двухместный и
комфортабельно расположились в нем. Не прошло и двух минут, как
они заслышали фырканье автобуса, подвозящего грабителей к месту
работы. Еле слышно звякнул колокольчик, и в проломы показались
первые воры. Люн и Патон крепко зажмурились, чтобы не поддаться
искушению, — ведь гораздо занятнее перестрелять этих типов на
обратном пути, когда они с добычей. Те прошли мимо. Вся
компания была босиком, во-первых, во избежания шума, во-вторых,
по причине дороговизны обуви. Наконец они скрылись из вида.

— А ну признайся, ты предпочел бы сейчас быть с ней? —
спросил Патон.
— Ага, — сказал Люн, — прямо не пойму, что со мной
творится. Должно быть, влюбился.
— А я что говорю? — подхватил Патон. — Небось и подарки
делаешь?
— Делаю, — сознался Люн, — я ей подарил осиновый
браслет. Он ей очень понравился.
— Немного же ей надо, — сказал Патон, — такие давно уж
никто не носит.
— А ты откуда знаешь? — спросил Люн.
— Тебя не касается, — ответил Патон. — А ты хоть разок
пощупал ее?
— Замолчи! — сказал Люн. — Такими вещами не шутят.
— И чего это тебя на одних блондинок тянет? — сказал
Патон. — Да ладно, это пройдет, не она первая, не она
последняя. Тем более там и взяться-то не за что, она худа как
щепка.
— Сменил бы ты пластинку, — сказал Люн, — ну чего ты ко
мне пристал?
— Потому что на тебя смотреть противно, — сказал Патон.
— Гляди, влюбленный, замечтаешься — как раз попадешь в
отстающие!
— За меня не бойся, — сказал Люн. — Тихо! Идут!
Они пропустили мимо себя первого — высокого тощего
мужчину с лысиной и мешком мышиной тушенки за спиной. Он
прошел, и тогда Патон выстрелил. Удивленно крякнув, тот упал, и
банки из мешка раскатились по земле. Патон был с почином,
настала очередь Люна. Он вроде бы уложил еще двоих, но они
вдруг вскочили и пустились наутек. Люн изрыгнул поток
проклятий, а револьвер Патона дал осечку. Еще трое жуликов
проскочили у них под самым носом. Последней бежала женщина, и
разъяренный Люн выпустил в нее всю обойму. Патон тут же
выскочил из окопчика, чтобы прикончить ее, но она и так уже
была готова. Красивая блондинка. Кровь, брызнувшая на ее босые
ноги, казалось, покрыла ногти ярким лаком. Запястье левой руки
охватывал новенький осиновый браслет. Девушка была худа как
щепка. Наверняка умерла натощак. Что ж, оно и полезней для
здоровья.
Борис Виан.
Туман
Перевод В. Кислова
Рассказ
I
Главный врач сумасшедшего дома проследил взглядом за
выходящим из его кабинета Андре. Тот вышагивал, крепко прижав
локти к туловищу и запрокинув голову под прямым углом назад.
"Окончательно вылечился", — подумал главврач.
А ведь три месяца назад, при госпитализации, этот тихий
пациент мог передвигаться, только раздвинув руки в стороны и
уставясь на свой пупок. При этом он гудел, как целая
эскадрилья.
"Занятный случай", — добавил про себя главврач. Он вынул
пачку сигарет, воткнул одну из них себе в ухо и, мусоля во рту
спичку, начал прыгать с ноги на ногу. Затем встал на
четвереньки и побежал к своему столу.
Андре прошел метров двести; почувствовав усталость от
неудобной позы, он раздвинул руки в стороны, наклонил голову,
надул щеки и тронулся с места. Бзззззз...
Почва дрожала у него под ногами, придорожные деревья
виляли хвостами. Крохотные приветливые домики с нахлобученными
шапками дефлорированных виноградных лоз рассматривали бородатую
физиономию пролетавшего мимо Андре, но никаких явно
напрашивающихся выводов из этого не делали.
Завидев подьезжающий трамвай, Андре резанул — аж. до
крови — по финишной прямой; последовавший затем вопль заглушил
звук удара лобных костей спринтера о передок трамвая.
Как он и ожидал, его отвели в ближайшую аптеку и налили
лечебной, на спирту, хотя был вторник. Он оставил мелочь на чай
и отправился восвояси.

II
Из окна своей комнаты на пятом этаже он снова видел крышу
более низкого дома напротив. От не закрывавшихся слишком долго
оконных ставень стена была отмечена горизонтальными полосами,
совершенно недоступными взору, поскольку ставни оставались
всегда открытыми. На третьем этаже какая-то девушка раздевалась
перед зеркалом на дверце шкафа, и виднелся кусочек кровати из
холодного палисандра, покрытый американским пуховым покрывалом
ярко-желтого цвета, на котором выделялись две нетерпеливо
подергивающиеся ноги.
Подумать, так девушка вряд ли была девушкой; о том же
говорила и табличка на дверях: "Гостиница Спортивная, комнаты
на час, на полчаса и на раз". Но сама гостиница выглядела
прилично: фасад с красивой мозаикой на первом этаже, на всех
окнах шторы; разве что на середине крыши выбилась одна
черепица. Остальные, светло-красные, выложенные взамен старых
после последней бомбежки, выделялись на коричневом фоне и
складывались в профиль беременной Марии Стюарт за подписью
мастера — Густав Лоран, черепичник, улица Гамбетта. Соседний
дом еще не успели заново отстроить: брезент по-прежнему
закрывал огромную пробоину в его правом крыле, а у подножия
стены громоздились железные обломки и кучи мусора, заселенные
мокрицами и преядовитыми гремучими змеями, чьи трещотки не
замолкали допоздна, как бы призывая на черную мессу.
Последняя бомбежка имела и другие последствия — в
частности, отправку Андре и сумасшедший дом. Андре пережил уже
вторую бомбежку, и в результате его мозг, привычный к обильным
возлияниям евангелия Святого Дзано, завертелся преимущественно
в вертикальной плоскости, деля таким образом тело на две почти
равные части. Мозг, вращаясь по часовой стрелке, устремлял
черепную коробку вперед и для сохранения равновесия руки
приходилось раздвигать в стороны. Андре дополнял эту
оригинальную позу легко темперированным "бззз" и оказывался в
отрыве от нормативных окружающих по меньшей мере на одну-две
головы.
Благодаря заботам главврача вышеуказанные последствия
постепенно рассеялись; жест же Андре, вернувшегося, едва
ускользнув от присмотра радушного врачевателя душ, к старой
позе, объяснялся вполне понятным стремлением к свободе, а также
неким артистизмом изобретателя.
Этажом ниже часы адвоката пробили пять раз. Удары
молоточка по бронзе отдавались в сердце Андре, словно бой
производился в его комнате. Церквей в округе не было. Только
часы адвоката связывали Андре с внешним миром.
Лакированный дуб. Круглый гладкий циферблат из матового
металла. Цифры, нанесенные на красную медь. Ниже, сквозь
стеклянную поверхность просматривался короткий цилиндрический
маятник и диск, скользящий по другому стержню изогнутой формы,
с поперечной перекладиной на конце закругляющейся в анкер — то
бишь часовой якорь. Подобно электрическим часам, эти никогда не
останавливались, и якорь оставался для всех невидимым. Но в
день бомбежки Андре заметил его через открытую дверь
адвокатской квартиры. Стрелки показывали шесть часов —
половину вечности, и именно в этот момент в дом попала бомба.
Нежданная гостья застала Андре врасплох; его опасно притянуло к
двери, и он почувствовал на лице холодное дыхание чумы. Андре
сиганул вниз; лестничный полет оборвался уже в подвале, а на
латунной кайме одиннадцати ступеней не осталось ни одного
заусенца — как языком слизало.
Завладев часами и остановив их ход, Андре мог бы забросить
якорь в реку времени.
III
Постоянно поднимаясь, температура упиралась в низкий
потолок и, обретя в нем точку опоры, давила вниз. Пригодному
для дыхания воздуху оставалась лишь узкая полоска на уровне
щели под дверью. Лежа на полу перед кроватью, Андре ловил ртом
еле просачивающийся через щель воздух, который был не намного
прохладнее комнатного. Едва ощутимое перемещение воздушной
массы загоняло барашков из пыли в пазы зашарканного паркета.
Кран, скрючившись над раковиной, вяло цедил тоненькую ниточку
воды на бутылку со спиртом, дабы тот внезапно не воспламенился.

Это была уже вторая бутылка; содержимое первой бурлило в пустом
желудке Андре, выталкивая через поры его кожи крохотные струйки
серого пара.
Прильнув ухом к полу, Андре отчетливо различал регулярный
ход маятника; следуя за его траекторией, в точку зенита
переместился и Андре. Прочным лезвием складного ножа он
старался прорезать наблюдательное отверстие между сросшимися
паркетными елочками. Желтые деревянные прожилки, оказавшиеся
противником серьезным, сопротивлялись напору стального лезвия,
тогда как промежутки, затертые щеткой, поддавались довольно
легко. Сначала Андре перерезал волокна поперек, затем всаживал
лезвие вдоль и откалывал, налегая всем телом, щепки длиной в
спичку.
В ослепительном проеме открытого окна, где-то очень
высоко, жужжал самолет — словно сверкающая точка, которая при
мигрени мелькает перед прищуренными глазами и даже не
собирается останавливаться. Бомбы не падали. Батареи ПВО,
расположенные совсем близко, за мостом, на жужжание не
отвечали.
Он снова взялся за нож.
Вот если бы опять началась бомбежка и адвокат оставил бы
дверь открытой...
IV
Адвокат засучил рукава, энергично почесал грудь в вырезе
мантии — скрип скребка по крупу кобылицы, — повесил свою
шапочку на отполированную шишечку балюстрады и начал защитную
речь.
— Господа присяжные заседатели, — произнес он, —
оставим в стороне причину убийства, обстоятельства, при которых
оно было совершено, а также само убийство. Что в этом случае вы
вменяете в вину моему подзащитному?
Присяжные заседатели, ошарашенные новой для них
постановкой вопроса, продолжали молчать. Судья спал, а прокурор
уже давно продался немцам.
— Поставим вопрос иначе, — продолжал адвокат, радуясь
первому успеху. — Если не учитывать скорбь родственников
пострадавшего — скорбь, вне всякого сомнения, обоснованную и
достойную с моей стороны искреннего преклонения, если
абстрагироваться от необходимости, перед которой оказался — в
состоянии законной самообороны, — добавлю я с вашего
позволения, мой подзащитный, убив двух отправленных для его
задержания полицейских, в конце концов, если не принимать во
внимание ничего, то что остается?
— Ничего, — был вынужден признать один из заседателей,
учитель по профессии.
— Таким образом, если мы примем во внимание, что с самого
раннего детства мой подзащитный общался исключительно с
бандитами и убийцами, что на протяжении всей жизни развратное
поведение являлось для него нормой, что он последовал дурному
примеру и нашел подобное существование для себя настолько
естественным и приемлемым, что сам стал развратником, бандитом
и убийцей, — то что мы можем из этого вывести?
Присяжные чувствовали себя совершенно потерянными в потоке
этого красноречия, а бородатый старик из крайне правых
зачарованно наблюдал, как разлетаются брызги адвокатской слюны.
Ни с того ни с сего учитель, посчитав своим долгом ответить,
выкрикнул: "Ничего!" — и тут же густо покраснел.
— А вот и нет, господин присяжный заседатель! — возразил
адвокат с такой силой, что оконное стекло лопнуло, а осколки
посыпались на публику. (Подбил их к этому он еще утром.) Мы из
этого сделаем вывод, что, если бы мой подзащитный находился в
благонравной среде, у него бы формировались лишь благонравные
привычки. "Asinus asinum fricat"1 — гласит пословица, но
недоговаривает, что обратное может быть тоже верным.
Учитель задумался, силясь понять, что может быть обратным
ослу, но это усилие его так утомило, что он весь обмяк и, не
покидая своего присяжного места, скончался.
— Однако, — в заключение сказал адвокат, — то, что я
вам только что рассказал, было неправдой. Мой подзащитный
принадлежит к весьма почтенной семье, он получил блестящее
образование; свою жертву он убил, чтобы украсть сигареты, убил
умышленно и полностью отдавая себе отчет в содеянном.
— Ну и правильно! — вскричали присяжные в один голос и
после краткого совещания душегуб был приговорен к смертной
казни.

Адвокат вышел из Дворца Правосудия. Домой он ездил на
велосипеде; вот и сейчас он аккуратно опустил свой зад на
сиденье, дабы ветер, раздувая полы его широкой мантии от Пике,
открывал всем встречным его волосатые ляжки, как того требовала
мода. Под мантией он носил широкие подштанники из красной
материи и носки на резинках.
Не доезжая до своего дома, он остановился как вкопанный
перед витриной антиквара. Голландские часы предлагали
очарованному взору необыкновенное зрелище: многослойный
циферблат, на котором фазы луны отмечались чередой постепенно
набухающих полумесяцев, из коих последний являлся, собственно
говоря, уже новой полной луной, обрамляемой золотой и черной
каемкой. А еще на резном фронтоне можно было прочесть день,
месяц, год и возраст часовщика.
Подзащитный, которого он только что подзащитил, в счет
оплаты отписал ему по дарственной все свое состояние. Осознавая
себя полноправным наследником, так как благодаря его усилиям
преступник был приговорен к смертной казни, адвокат посчитал
уместным отпраздновать сей счастливый день покупкой новых
часов. Он решил не брать да с собой, поскольку при себе имел
наручные, и сказал, что пошлет за ними кого-нибудь потом.
V
Свет пробивался через маленькое квадратное отверстие в
полу и лениво растекался по потолку рядом с сидящим пауком.
Паук грыз углы светового пятна, постепенно придавая ему
форму циферблата, потом принялся за цифры, и Андре понял, что
этажом ниже говорили о них.
Он приложился ухом к отверстию, и свет вошел в Андре:
доносившиеся слова резонировали в голове, а яркие буквы
высвечивались на фоне расширенных зрачков.
Адвокат позвал на ужин приятеля.
— Я продам эти часы, — сообщил он приглашенному,
указывая на дверцу, скрывающую якорь; маятник испуганно замер и
снова замаячил.
— Перестали ходить? — спросил приятель.
— Нет, они меня полностью устраивают. Но недавно я увидел
часы намного красивее этих, — сказал адвокат, опорожняя
половину своего бокала, именно ту, что была наполнена вином. —
Пей же!
Он налил себе еще вина и выпил его залпом.
— А те, какие они из себя? — спросил приятель.
— На тех есть фазы луны! — произнес адвокат.
После этого Андре уже ничего не слышал, так как приятели о
часах больше не говорили.
Он поднялся. Чтобы не нарушить светомаскировку, он не
зажигал свет. Луч, пробивающийся из пола, снова уткнулся в
слегка скошенный потолок мансарды.
Полная и донельзя круглая луна — радость бомбардировщиков
— дополняла освещение: она мелко дрожала из-за усиливающейся
жары.
В раковине над бутылкой спирта продолжал ворковать кран.
Андре лежал на кровати, а часы вызванивали в его голове черт
знает что. Вокруг плескалось время, остановиться в нем Андре не
мог: у него до сих пор не было якоря.
Не было и ветра, не было и дождя; несмотря на все
ухищрения Андре, ежевечерняя жара все усиливалась и так сильно
давила на окна, что он видел, как стекла набухали, выгибались в
его сторону и лопались, подобно мыльным пузырям на треснутой
кромке стакана с водой. Пустые рамы еще долго открывались и
закрывались.
Каждый раз, когда разбивалось очередное стекло, отчетливее
становились слабые и отрывистые звуки снаружи: шаги патруля по
мостовой, истошные крики кошки на соседней крыше, сплошные
враки по репродуктору за задернутыми шторами. Высунувшись,
можно было различить в темноте два светлых пятна — рубашка
консьержа и платье консьержки: супруги сидели перед входом на
двух старых деревянных стульях. Надолго высовываться не
следовало: окна снова захлопывались.
Журчание воды из крана стихло, потом возобновилось: кто-то
открывал кран на нижнем этаже. Железная сетка кровати слабо
поскрипывала в такт дыханию Андре.
Кровать принялась по-кошачьи царапать пол: ее ножки,
сгибаясь и разгибаясь одна за другой, стали регулярно
раскачивать весь каркас. Железные коготки вгрызались все глубже
и глубже; чтобы спасти паркет — не то до завтра все будет
исковеркано! — Андре встал с кровати и, поймав удобный момент
очередного взбрыкивания, подложил под каждую ножку по старому
ботинку. Лечь ему пришлось на пол. Кровать этим
воспользовалась, чтобы обойти все комнату и задрать лапу у
стены. Ходить в ботинках было легко и забавно.

Гость адвоката только что ушел, а сам хозяин, должно быть,
вышел из столовой, так как световое пятно на потолке больше не
появлялось.
Отовсюду доносился еле различимый сумбур радиоприемников,
а откуда-то пять позывных нот, которыми глушили Би-би-си; в
небе внезапно загудело. Пролетел какой-то самолет, летел он так
высоко, что даже не поймешь куда.
Минуты продолжали убегать от Андре — без якоря не
догнать! Пот стекал по шее, и в паху становилось липко от одной
мысли, что часов скоро не будет.
Он услышал далекий вой минорной сирены в районе соседней
коммуны, а несколько секунд спустя и ответ — жалобное
подвывание местной мэрии.
Батарея ПВО пока не реагировала, но прожекторы, направляя
в воздух неуверенные лучи, выписывали на небе огромные и
нервные туманные волны.
Полоски света отмечали тщательно зашторенные окна, дома
наполнялись глухим ропотом. Все сливалось в один гул: вопли
разбуженного ребенка, бесконечно спускающиеся по лестнице шаги
и легко узнаваемый по часто употребительным выражениям голос
консьержа, упавшего в погреб. Дверь адвоката так и не
открылась. Он наверняка спал как убитый после чрезмерного
количества вина, выпитого за ужином. Внезапно повсюду потух
свет.
Андре подполз к окну и лежа продолжал испуганно ждать
появления самолетов и разрыва бомбы, которая разбудит адвоката.
Он встал, отвернул кран, но вместо тихого журчания,
которое прекратилось уже давно, из крана вырвалось лишь хриплое
ворчание. Консьерж перекрыл воду в подвале. Тогда Андре выпил
спирт, который штопором вонзился в его пищевод, страшно
пробулькал в желудке и наконец усвоился злобной отрыжкой —
звуком спускаемой в ванне воды.
Человечество поручало ему обезвредить адвоката.
На ощупь, в темноте, он отобрал у кровати два ботинка, с
трудом всунул в них ноги — с кроватью пришлось побороться:
железное колесико пропороло ему сантиметров десять на запястье.
Он вероломно вытащил снизу два винта, и побежденная кровать
рухнула на пол со скрежетом мертвого железа.
Грохот адвоката не разбудил. Надо было спускаться.
Он вышел на площадку, машинально захлопнул за собой дверь.
Ключи, должно быть, остались в пиджаке, на спинке стула. Он
убедился в этом уже потом, обшаривая карманы брюк. В карманах
не было ничего, кроме платка и ножа.
Стараясь не скрипнуть второй ступенькой, он начал
осторожно спускаться, прижимаясь к стене. Из черной дыры
лестничного пролета — пучины, откуда в любой момент могло
появиться что-нибудь неведомое и ужасное, — поднимался тяжелый
запах: вонь зверинца и сточных вод. Это у консьержа весь вечер
варилась дикая капуста.
Звонок в адвокатскую квартиру находился слева от двери на
высоте одного метра двадцати сантиметров от пола. Андре не стал
шарить по стене, а ткнул пальцем сразу и промахнулся.
Ощупывая дверной наличник, его рука наткнулась в конце
концов на гладкую латунную округлость. Он нажал на мягкий сосок
посередине. От этого прикосновения дрожь побежала по всему его
телу.
Электрический ток был отключен, но в проводах еще
оставалось немного напряжения; возможно, этого было достаточно,
чтобы разбудить адвоката. На всякий случай, для подстраховки,
Андре несколько раз сильно пнул ногой в дверь.
Плохо закрытая проспиртованным адвокатом дверь поддалась,
и Андре вступил в сумрак прихожей.
Он споткнулся, добрался до стены, прошел вдоль нее к
столовой. Около пятидесяти потоков лунных частиц крупного
калибра проникало в столовую через широко открытое окно, а
неподвижный якорь слабо мерцал под хрустальной пластиной.
Время наконец-то перестало течь, и Андре уже не слышал,
как из спальни выходил адвокат, поскольку мир, в котором тот
пребывал, постарел на одну минуту.
Силуэт адвоката еще маячил далеко-далеко в конце коридора;
Андре пришлось метнуть нож, чтобы сократить это расстояние, а
потом он смотрел, как время уносит дряблое тело с кровавой
раной на шее.
С отбоем воздушной тревоги ночь обрела хрупкий мир и
неуверенное согласие. В один миг загорелся свет, и якорь
перестал существовать.

VI
Светало. Тень лестничного колодца начинала рассеиваться
перед окнами с маленькими разноцветными витражами в свинцовых
перегородках.
С каждым шагом боль в отекших ногах усиливалась. Его несло
на улицу. Хлопнула пробка мусорного бачка, пенистой струей
шампанского на Андре брызнули две белые кошки.
До моста было недалеко, гладкая поверхность парапета так и
просилась под ноги — не чета этим проплешинам на асфальтовом
тротуаре.
И тут, за его спиной возникла фигура Майора, разозленного
тем, что его нет в рассказе. Он схватил Андре за шиворот:
вздернулись плечи, раскинулись в стороны руки, свесилась вперед
голова. Зависнув над парапетом Андре задергался и закричал:
"Отпустите меня!" Но только он один и знал, что его поднял
Майор, ибо тот сделался невидим, а для всех остальных Андре
просто исчез в потоке.
Борис Виан.
Мурашки
Перевод В. Лапицкого
Рассказ
I
Прибыли поутру, а встретили нас хуже некуда: на берегу —
ни души, только куча трупов да разбросанные куски людей, танков
и грузовиков. Пули летели отовсюду сразу — тоже мне
удовольствие. Попрыгали в воду, но там оказалось глубже, чем
представлялось, а я еще и поскользнулся на консервной банке.
Тут парню как раз позади меня подоспевшей пулей на три четверти
смазало физиономию, так что банку я оставил на память. Выловил,
что сумел, из этих трех четвертей своей каской и отдал ему
обратно; он тут же отправился на поиски санитаров, но, похоже,
ошибся направлением, потому что постепенно ушел под воду с
головой, а вряд ли на такой глубине достаточная видимость,
чтобы он смог найти обратную дорогу.
После этого рванул я куда надо и тут же схлопотал чьей-то
ногой по физиономии. Собрался было выдать мерзавцу по первое
число, а от него после разрыва мины остались одни ошметки, с
которых взятки гладки; ну что ж, плюнул на его выходку и
побежал дальше.
Метров через десять наткнулся на трех ребят, которые
притулились за бетонным блоком и палили куда-то поверх стены.
Они насквозь промокли, вода с потом, да и я от них недалеко
ушел — короче встал на колени и давай поливать вместе с ними.
Вернулся лейтенант, он держался обеими руками за голову, а изо
рта у него текло что-то красное. С недовольным видом он
быстрехонько растянулся на песке и, разинув пошире рот,
протянул вперед руки. Здорово он заляпал весь песок, а ведь это
было, пожалуй, одно из последних чистых мест на всем побережье.
С берега наше судно выглядело на мели вначале ужасно
глупо, а потом вообще перестало выглядывать — на него как снег
наголову свалилась парочка снарядов.
Мне это не понравилось, потому что внутри там оставались
два дружка, их так нашпиговали свинцом, что они не рискнули
сунуться в воду. Похлопал по плечу троицу стрелявших со мной и
говорю: "Ну что, пошли?" Само собой, пропустил их вперед — и
не ошибся, первого и второго подстрелила парочка, с которой мы
перестреливались; передо мной остался только третий, дай ему,
бедолаге, не подфартило: не успел он избавиться от того, что
понастырнее, как второй негодяй его уже прикончил, и этим
вторым пришлось заняться мне.
У тех двух бандитов за углом оказался пулемет с целой
кучей лент. Я развернул его в противоположную сторону и
поднажал на гашетку, но скоро пришлось это дело прекратить,
потому что у меня заложило уши, да и он заглох. Их, должно
быть, нацеливают на стрельбу только в нужном направлении.
Здесь было поспокойнее. Сверху пляж виднелся как на
ладони. На море со всех сторон дымило и вовсю плескалась вода.
На палубах больших броненосцев посверкивали вспышки залпов, а
над головой со странным глухим звуком пролетали снаряды, словно
кто-то ввинчивал в воздух басовито гудящий цилиндр.

Прибыл капитан. Нас оставалось всего одиннадцать. Он
сказал, что этого маловато, ну да итак управимся. Позднее, мол,
докомплектуемся. А пока приказал рыть окопы, я подумал было,
чтобы там отоспаться, ан нет — оказалось, сидеть в них и
отстреливаться.
Наудачу прояснилось. Теперь с кораблей вываливались
крупные партии десантников, а между ног у них в отместку за всю
эту катавасию так и сновали рыбы, многие из-за этого падали в
воду и, вставая, ругались почем зря. А некоторые, так и не
встав, уплывали, покачиваясь на волнах, и капитан приказал нам
под прикрытием танка подавить пулеметное гнездо, которое опять
застрочило.
Пристроились к танку. Я — последним: не очень-то доверяю
тормозам этих махин. Зато за танком удобнее, потому что не надо
путаться в колючей проволоке, да и пикеты сразу не помеха, но я
терпеть не могу, как он давит трупы — с эдаким препротивным
звуком, который лучше бы и не вспоминать, а временами только
его и слышишь. Минуты через три он подорвался на мине и
загорелся. Два парня так и не смогли из него вылезти, третий
смог, но одна нога у него осталась внутри; не знаю, заметил ли
он это, до того как умереть. Все-таки два танковых снаряда
залетели к тому времени к пулемету в гнездо: побились и птички,
и яички. Парням, которые теперь высаживались, полегчало, но
ненадолго: прочистила глотку противотанковая батарея, и еще
десятка два-три ребят плюхнулось вводу. Я растянулся на пузе.
Отсюда было видно, как те, с батареи, обстреливали наших. Меня
прикрывал горящий остов танка, вот и удалось тщательно
прицелиться. Наводчик скорчился в три погибели и упал; должно
быть, я всыпал ему низковато, но времени исправиться у меня не
оставалось — надо было еще срубить трех других. Пришлось
повозиться, хорошо еще, что треск горящего танка заглушал их
вопли. Наконец-то приделал и третьего, хотя и грубовато. А тем
временем со всех сторон продолжало громыхать, все тонуло в
дыму. Как следует протер глаза, чтобы получше видеть: пот
заливал лицо. Вернулся капитан. Он мог двигать только левой
рукой. "Вы не могли бы, — говорит, — прибинтовать мне правую
руку к туловищу — да покрепче?" Отчего ж не могу — давай
прикручивать ее перевязочными бинтами. Но тут его вдруг
подбросило ногами вперед, и он приземлился прямо на меня — за
спиной у него шмякнулась, оказывается, граната. Окоченел он
мгновенно, похоже, так всегда бывает, когда умираешь смертельно
усталым, ну да окоченевшее тело скидывать с себя намного
удобнее. А потом меня сморило, а когда я проснулся, шум
доносился откуда-то издалека, а один из этих парней с красными
крестами на каске наливал мне кофе.
II
Потом продвинулись вглубь и попробовали применить на
практике советы инструкторов и то, чему нас учили во время
маневров. Только что вернулся джип Майка. За рулем сидел Фред,
а сам Майк состоял из двух половинок: он наткнулся на натянутую
поперек дороги проволоку. Вот мы и прикручиваем впереди каждой
машины стальные штыри, потому что ездить с поднятыми лобовыми
стеклами слишком жарко. Отовсюду постреливают, все время ходим
в патруль. Кажется, мы чуток поспешили, и теперь будут
трудности со снабжением. Сегодня утром нам расколошматили
танков девять, не меньше, а еще приключилась забавная история:
базуку одного парня унесло вместе со снарядом, а базука была
пристегнута на ремне у него за спиной. Короче, парень набрал
сорокаметровую высоту и раскрыл парашют. Думаю, что придется
просить подкрепления: недавно что-то щелкнуло на манер секатора
— не иначе, они отрезали нас от тылов...
III
...Мне все это напоминает, как шесть месяцев назад они
отрезали нас от тылов. Сейчас мы, наверное, уже полностью
окружены, ну да лето позади. К счастью, еще есть продукты, да и
снаряжение имеется. Каждые два часа приходится сменяться, чтобы
нести вахту, это так изводит. Да еще те, с другой стороны,
забирают форму наших ребят, попавших в плен, и надевают ее
сами; приходится быть начеку. Ко всему прочему, больше нет
электричества, и снаряды сыпятся на голову со всех сторон
одновременно. Пока же стараемся наладить связь с тылом, чтобы
они выслали самолеты, а то начинается напряженка с сигаретами.

Снаружи какой-то шум, что-то там готовится. Даже каску не
успеешь снять.
IV
Там и впрямь кое-что готовилось. Почти вплотную подкатили
четыре танка. Первый сразу же остановился. Гранатой мы подбили
ему одну из гусениц, она моментально, жутко заскрежетав,
расползлась, но на пушке это не сказалось. Притащили огнемет,
но с этими штуками одна морока: для начала надо расколоть башню
танка, иначе она просто лопнет, как каштан, и ребята внутри
толком не поджарятся. Втроем мы распилили бы башню пилой по
металлу, но тут припылили еще два танка, пришлось прожарить
первый не вскрывая. Второй подорвался сам, а третий
развернулся, но это был финт — он приехал сюда задним ходом,
так что мы немного удивились, когда он принялся обстреливать
шедших за ним следом ребят. Ну да свой подарочек ко дню
рождения — дюжину снарядов 88-го калибра — мы все-таки от
него получили; дом придется отстраивать заново, если кому
придет в голову в нем жить, но проще будет занять какой-нибудь
другой. В конце концов избавились и от третьего танка, зарядив
базуку чихательным порошком; те, внутри, так перестукались
головами о броню, что вытаскивать пришлось одни трупы. Только
водитель еще не совсем отдал концы — его голова прочно
застряла в руле и, чтобы не портить почти целехонький танк, ее
пришлось отрезать. За танком прикатили мотоциклисты и подняли
дьявольский шум своими автоматами, но с ними удалось
разобраться, напустив на них старенькую сноповязалку. Тем
временем на нашу голову свалилось несколько бомб и даже один
самолет, который наша батарея ПВО сбила нечаянно, потому что
обычно она бьет по танкам. Мы потеряли Саймона, Мортона, Бака и
КП, все остальные — налицо, не считая руки Слима.
V
По-прежнему в окружении. Уже два дня беспрерывно идет
дождь. На крыше не хватает каждой второй черепицы, но капли
падают куда нужно, на каждую первую, так что мы почти и не
вымокли. Никто не представляет, сколько все это еще продлится.
Все время в дозоре, без привычки довольно тяжело пялиться в
перископ, да и больше четверти часа по уши в грязи не высидишь.
Вчера вот встретил другой патруль. Кто его знает, наши это были
или те, другие, но в грязи стреляй не стреляй — невелика
разница, разве что ружье разорвется прямо в руках. Чего только
не пробовали, чтобы избавиться от грязи, — даже бензином ее
поливали и поджигали; да, подсыхает, но потом чувствуешь себя
как на сковородке. Проще всего было бы докопаться до твердого
грунта, но дозор по уши в грунте — это еще хуже, чем по уши в
грязи. Худо-бедно, кое-как попривыкли. Беда в том, что
возникают настоящие грязевые трясины. Сейчас жижа еще чавкает
за забором, но скоро она опять поднимется до второго этажа,
какая гадость.
VI
Со мной сегодня утром приключилась скверная история. Все
началось под навесом позади дома, когда я готовил маленький
сюрприз двум парням — в бинокль хорошо видно, как они
стараются нас засечь. Я взял такой маленький минометик 81-го
калибра, чтобы уложить его в детскую коляску, а Джонни должен
был замаскироваться под крестьянку и подкатить ее поближе, но
первым делом миномет упал мне на ногу — в последнее время
такие штуки происходят со мной сплошь и рядом — и шарахнул,
когда я полетел вверх тормашками, держась за ступню. Эта
крылатая стерва залетела на третий этаж и рванула прямо внутри
рояля, на котором тренькал капитан. Адский грохот, рояль
вдребезги, но самое досадное — капитану хоть бы хны, во всяком
случае, его туше не стало ничуть мягче. К счастью, сразу после
этого в ту же комнату залетел на огонек снаряд 88-го калибра.
Капитан так и не усек, что они засекли точку по разрыву мины, и
поблагодарил меня, что я спас ему жизнь — ведь из-за меня он
выскочил во двор; но мне-то от этого не легче — два зуба
выбиты, да и все бутылки стояли как раз под роялем.
Кольцо вокруг нас все стягивается, а сверху сыплется не
пойми что. Хорошо еще, что погода идет на лад: тучи понемногу
рассеиваются, и льет всего девять часов из двенадцати; в этом
месяце можно рассчитывать на поддержку авиации. Продовольствия
осталось на три дня.

VII
Самолеты начали сбрасывать нам на парашютах какую-то
фигню. При виде того, что было в первой коробке, меня даже
покоробило: куча лекарств. Поменялся с доктором на плитки
шоколада с орехами, вкусного, а не обычной дряни из пайка, да
еще на полфляжки коньяка, но доктор свое все равно отыграл,
приводя в порядок мою расплющенную ступню. Пришлось вернуть ему
коньяк, иначе сейчас у меня оставалась бы только одна нога.
Где-то наверху опять загудело, чуть-чуть прояснилось, опять они
что-то сбрасывают, на этот раз, похоже, людей.
VIII
Так и есть. Парашютисты. Среди них два таких чудика. Можно
подумать, что в самолете они только и делали, что корчили из
себя дзюдоистов, молотили друг друга да пихались под сиденьями.
Прыгнули они одновременно и стали резвиться — все пытались
перерезать друг другу стропы парашютов. Жалко, что ветер разнес
их в разные стороны, — им пришлось перейти к ружьям. Редко
приходилось встречать таких знатных стрелков. Мы как раз сейчас
их хороним, так как высота была приличной.
IX
В окружении. Вернулись наши танки, и противник не выдержал
напора. Сражаться как следует я не мог из-за ноги, но зато
подбадривал товарищей. Очень волновался. Из окна мне было видно
абсолютно все: давешние парашютисты бились как тысяча чертей.
Теперь у меня есть платок из парашютного шелка — желтые и
зеленые полосы на коричневом фоне — прекрасно подходит к цвету
моей щетины, но завтра придется ее сбрить: меня отправляют
подлечиться. Я так болел за наших, что запустил в Джонни
кирпичом, когда он опять промазал, и теперь у меня еще двумя
зубами меньше. На эту войну зубов не напасешься.
X
Привычка сглаживает эмоции. Высказал это Югетте — ну и
имена же у них здесь, — когда танцевал с ней в Центре Красного
Креста, а она мне и говорит: "Вы — герой". Не успел придумать
достойного ответа, потому что Мак хлопнул меня по плечу —
пришла пора уступить ему партнершу. Остальные девушки говорили
по-английски плохо, а оркестр играл слишком быстро. Нога меня
еще немного беспокоит, ну да ладно, через две недели все равно
отправляемся. Я отыгрался на одной нашей девице, но форменное
сукно слишком толстое, оно тоже сглаживает эмоции. Здесь много
девушек, они все же понимают, что им говоришь, и я от этого
краснею, но с ними ничего особенного не сделаешь. Стоило мне
выйти на улицу, и я сразу же нашел множество других, совсем
других, более понятливых девушек, но это как минимум пятьсот
франков, да и то в виде исключения для раненого. Забавно, что
все они говорят с немецким акцентом.
Мак потерялся из виду, и мне пришлось одному выпить весь
коньяк. Сегодня утром у меня страшно болела голова, наверное, в
том месте, куда этот коньяк ударил, — или это был кто-то из
комендатуры? Денег у меня больше не осталось, потому что я
прикупил у одного английского офицера французские сигареты, от
которых до сих пор во рту такой привкус... Выбросил их к черту,
такая гадость, не зря англичанин мне их сбагрил.
XI
Когда выходишь из магазина Красного Креста с коробкой
сигарет, мыла, сладостей и газет, местные провожают тебя
взглядом до конца улицы. Непонятно почему: они, конечно же,
продают свой коньяк достаточно дорого, чтобы все это себе
купить, да и жены у них чего стоят.
Ступня моя почти зажила. Не думаю, что пробуду здесь
долго. Сигареты свои продал, чтобы хватило деньжат куда-нибудь
выйти, а потом стал стрелять у Мака, но его не так-то просто
расколоть. Скука, да и только. Сегодня вечером иду в кино с
Жаклиной, встретил ее вчера вечером в клубе, но, по-моему, она
не шибко умна: каждый раз отпихивает мою руку, да еще и не
прижимается, когда танцует. Местные солдаты — просто ужас: у
них у всех разная форма и все всегда нараспашку. В общем,
только и остается, что ждать сегодняшнего вечера.

XII
Опять на месте. Все-таки в городе было не так тошно.
Продвигаемся очень медленно. Каждый раз, как заканчивается
артподготовка, высылаем патруль, и каждый раз один из
патрульных возвращается подпорченным каким-нибудь
снайпером-одиночкой. Тогда снова начинается артподготовка,
вылетают бомбардировщики, которые сносят все вокруг, а две
минуты спустя опять начинают стрелять снайперы. Вернулись
самолеты, насчитал семьдесят два. Самолеты не очень большие, но
ведь и деревня совсем маленькая. Отсюда видно, как штопором
падают бомбы и вверх поднимаются красивые столбы пыли,
наверное, из-за них звук такой приглушенный. Ну вот, снова идти
в атаку, но сначала высылаем вперед патруль. Мне, как всегда,
везет — опять в патруле. Полтора километра пешком, не люблю
так много ходить, но на этой войне у нас не спрашивают, что мы
любим, а что — нет. За руинами сбиваемся в кучу; похоже, во
всей деревне не осталось ни одного целого дома. Судя по всему,
и жителей тоже осталось кот наплакал, а у тех, которые нам
попадаются навстречу, странные, если они целы, лица, а ведь они
должны бы понять, что мы не можем рисковать людьми, чтобы
спасать вместе с ними и их дома; да и дома-то у них совсем
старые, неказистые. И потом, для них это единственный способ
избавиться от тех, с той стороны. В общем, это-то они понимают,
хотя кое-кто думает, что есть и другие способы. В конце концов,
это их дело; может быть, им были дороги эти дома, но сейчас уже
наверняка не так дороги, особенно в таком состоянии.
Я по-прежнему в патруле. Иду себе последним, так
спокойнее, а первый только что сдуру провалился в воронку с
водой. Вылез оттуда, а в каске полным-полно пиявок. А еще он
выудил оттуда большую разинувшую от изумления рот рыбину. На
обратном пути Мак ему показал, как выпендриваться, и теперь он
совсем разлюбил жевательную резинку.
XIII
Только что получил письмо от Жаклины, она, наверное,
отдала его какому-нибудь солдату, чтобы тот отправил его с
военной почтой. Ей-Богу, странная она девушка, но, может, они
все с приветом. Мы отступили немного по сравнению со вчерашними
позициями, но завтра снова наступаем. Все те же разрушенные
деревни, какая тоска. Нашли тут совсем новый радиоприемник.
Ребята пытаются сейчас его наладить, даже не знаю, можно ли
заменить лампу огарком свечи; думаю, что можно, мне уже
слышится "Чаттануга", мы еще танцевали под нее с Жаклиной
незадолго до моей отправки. Ответить ей, что ли, если будет
время? А вот заиграл Спайк Джонс, тоже музыка что надо; скорее
бы все это кончилось и можно было бы пойти и купить цивильный
галстук в голубую и желтую полоску.
XIV
Вот-вот отправляемся. Опять у линии фронта, и снова
сыпятся снаряды. Идет дождь, не очень холодно. Джип идет как по
маслу. Скоро высадимся и дальше пойдем пешком.
Похоже, дело идет к концу. Не знаю, как они, но мне бы
хотелось поскорее убраться отсюда подобру-поздорову. Попадаются
участки, где нам серьезно достается. Поди узнай, что будет
дальше.
Через две недели у меня будет еще одна увольнительная, и я
написал Жаклине, чтобы меня ждала. Может, зря я это сделал;
никогда нельзя попадаться на их удочку.
XV
Все еще стою на мине. Сегодня утром отправился
патрулировать, и, как обычно, шел последним. Остальные прошли
мимо, а я услышал под ногой щелчок и замер на месте. Эти штуки
взрываются только после того, как убираешь с них ногу.
Перекидал ребятам все, что оставалось в карманах, и сказал,
чтобы уходили! Я тут совсем один. Мог бы дождаться, когда они
вернутся, но сказал им, чтобы не возвращались. Можно попытаться
отпрыгнуть в сторону и упасть плашмя на землю, но до чего
ужасно — жить без ног... Оставил только блокнот и карандаш.

Отброшу их как можно дальше, перед тем как поменять ногу, а
сделать это пора, потому что мне осточертела война и потому что
у меня в ноге мурашки.
Борис Виан
Пенсионер
Рассказ
(Из сборника "Трали-вали")
Перевод Г. Шумиловой
I
Чтобы выйти из лицея, вы проходили корпус младших классов и высокую
серую стену, окружавшую двор старших. У стены росли деревья. Земля была
покрыта шлаком (не путать со злаком, щелоком и жмаком), который здорово
скрипит, если на него ступить подбитым гвоздями башмаком.
Лагриж, Робер и Тюрпен (которого, в зависимости от настроения, звали
то Тюрбаном, то Чурбаном) неслись к выходу. Высокая решетка лицея выходила
в устланный замшелыми плитами переулок, который вел к скверу со
скверными платанами, отделявшему ее от проспекта Императрицы.
Менее взыскательные ученики довольствовались игрой в шарики в сквере,
который они находили как нельзя более подходящим для треугольника, кружка
и других фигур, которые в чести у поклонников этого благородного
спорта. Но Лагриж, Робер и Чурбан отдавали предпочтение пенсионеру.
Этот старый пень-пенсионер ходил с резной тростью, в выцветшей шляпе
и старом пальто, передвигался он скрючившись, вместо волос - слипшаяся
мочалка непристойного цвета.
Верный своим привычкам, предмет их страсти ровно без десяти двенадцать
появлялся у ограды лицея. Лагриж первый подметил сходство его походки
с поступью индейца на тропе войны. Итак, отстав метра на три, они
шли гуськом вслед за ним. По проспекту Императрицы он доходил до проспекта
Маршала Дюму. Там троица убегала направо, чтобы не пропустить поезд
в двенадцать сорок пять, а пенсионер шел налево, удаляясь в неизвестном
направлении.
Вся жизнь теперь заключалась в игре; а тип оказался не то глуховатым,
не то придурковатым и терпеливо сносил отборные ругательства и издевки,
на которые не скупились Робер, Лагриж и Чурбан, чье настоящее имя, как
известно, Тюрпен.
II
Великие открытия нередко совершаются по воле случая, вот и в тот четверг,
пробегая вдоль стены, Лагриж совершенно случайно растянулся во
весь рост на шлаке. Он слегка ободрал коленку - что не имело никакого
значения - и, вставая с земли, поднял замечательный круглый кремень. Он
мог потягаться с любым шаром для игры, но это был еще и настоящий камень.
Лагриж крепко зажал его в руке. В тот же день у Робера появилась
забавная идея: он придумал, что горб у пенсионера резиновый и подпрыгивает,
как мячик. Не успел еще Лагриж осознать все это, как рука его,
опережая доводы рассудка, бросила камень, и тот с глухим звуком врезался
прямо в горб.
Прежде чем пенсионер успел обернуться, три хитроумных сиу уже скрылись
за деревьями и наблюдали, как он надтреснутым голосом призывает небеса
в свидетели своих несчастий - зрелище было поистине восхитительное.
- Ну ты даешь! - взволнованно прошептал Робер.
- Представляешь, - сказал Чурбан, - он-то думает, что на него что-то
с дерева свалилось.
Лагриж раздулся от удовольствия.
- Чего там, ерунда, горб-то резиновый.
Приятели посмотрели на него с восхищением, а пенсионер, ругаясь и
время от времени оборачиваясь, пошел дальше. Теперь они могли идти за
ним, только перебегая от дерева к дереву, и все это придавало игре особый
интерес.
III
Игра с каждым днем совершенствовалась. Чурбан, Лагриж и Робер состязались
в изобретательности. На уроках рисования папаши Мишона они с любовью
мастерили модернизированные снаряды, наполненные разного рода жидкостями:
чернилами, слюной, смешанной с толченым мелом, разведенными водой
кусочками краски с парт. Во вторник на следующей неделе Робера осенило:
он напрудил прямо в сверхмощную бомбу, которую тут же, в момент
изобретения, нарекли атомной. В среду Чурбан, не желая отставать, принес
маленькую игрушечную стрелу от лука, которую они основательно пропитали
ядом, обработав настойкой из мокриц, растертых в прилипнине.

Когда стрела вонзилась пенсионеру в спину, он остановился как вкопанный
и резко разогнулся. Друзья думали, что он развернется и, как матерый
вепрь, ринется на них, но тот ничего не сказал и через минуту согнулся
еще ниже, покачал головой и пошел прочь, не оборачиваясь. Перья стрелы
маленьким голубым пятнышком выделялись у него на спине.
Назавтра Робер и Лагриж не находили себе места, они вошли в азарт,
нужно было любой ценой переплюнуть Чурбана. У Лагрижа был в запасе один
неплохой замысел. Когда они, как обычно, выслеживали свою жертву, Лагриж
выскочил из-за деревьев и стал красться следом за пенсионером так близко,
что казалось, прирос к нему. Потом вдруг остановился, отстал на несколько
шагов и подал знак приятелям, чтобы привлечь их внимание.
- Во дает! - выпалил Робер вне себя от нетерпения.
Чурбан ничего не ответил - он завидовал.
Лагриж разбежался и, как в чехарде, вскочил верхом на горб. Старик
покачнулся, но все же устоял на ногах.
- Но, кляча, пошла! - кричал Лагриж.
Старик так резко повернулся, что Лагриж не удержался и свалился на
землю. Пока Лагриж поднимался, старик вынул из кармана руку. В руке он
держал пятизарядный револьвер старого образца, медленно и старательно он
всадил все пять пуль в Лагрижа. После третьей пули Лагриж еще пытался
подняться, потом он рухнул и затих, странно скрючившись.
Старик продул ствол револьвера и опустил его в карман. Робер и Чурбан
удивленно смотрели на Лагрижа и какую-то непонятную лужу, образовавшуюся
у него под поясницей. А пенсионер тем временем шел дальше, на перекрестке
он свернул налево, на проспект Маршала Дюму.
Борис Виан
Зовут
Рассказ
(Из сборника "Трали-вали")
Перевод Е. Лифшиц
I
Стоял ясный день. Он пересек Тридцать первую улицу, прошел два квартала,
миновал красный склад и двадцатью метрами дальше нырнул в боковой
вход небоскреба Эмпайр Стейт.
На сто десятый этаж его поднял скоростной лифт, а оттуда на крышу он
взобрался по пожарной лестнице: чем выше, тем лучше, так он и с мыслями
собраться успеет.
Прыгать надо далеко вперед, чтобы ветром не прибило к фасаду. Но не
слишком далеко: тогда по пути можно будет заглядывать в окна, это всегда
занятно, смотреть он начнет с восьмидесятого, уже хорошенько разогнавшись.
Он вытащил из кармана пачку сигарет, вытряхнул из одной табак, отпустил
легкую бумажку. Ветер удачный - обтекает здание. Больше, чем на два
метра, не отнесет.
Он прыгнул.
Воздух запел в ушах, и он вспомнил бистро на Лонг Айленд, там, где
шоссе делает изгиб у дома в виргинском стиле. Они с Винни пили петрусколу,
когда вошел малыш - рубашка навырост, соломенные вихры и светлые
глаза, загорелый такой крепыш, но не слишком бойкий. Сел перед башней
сливочного мороженого, больше его самого, и стал есть... А потом со дна
бокала поднялась птица, редкая для этих мест желтая птица с большим
крючковатым клювом, красными глазами, обведенными черным, с оперением на
крыльях темнее, чем на грудке.
Он представил себе ножки птицы в желтых и бурых кольцах. Все в бистро
дали денег на гроб. Славный был мальчишка... Но восьмидесятый этаж приближался,
и он открыл глаза.
Все окна распахнуты навстречу летнему дню, солнечный свет хлещет в
комнату, затопляет открытый чемодан, открытый шкаф, аккуратно приготовленные
стопки белья: отъезд. Город пустеет - время отпусков. На пляже в
Сакраменто Винни, в черном купальнике, кусала душистый лимон. У самого
горизонта показалась яхточка, выделяясь среди других своей ослепительной
белизной. Из гостиничного бара послышалась музыка. Нет, Винни не хотела
танцевать, она хотела получше загореть, стать совсем черной. Она подставляла
солнцу блестящую от крема спину, и ему нравилось смотреть на ее
открытую шею; ведь обычно волосы падали ей на плечи. Какая упругая кожа
на шее! Его пальцы помнили прикосновение к едва заметным шелковым волоскам,
которые никогда не стригут, нежным, как шерстинки внутри кошачьего
уха. Если потереть такой пушок у себя за ушами, в голове отдается словно
шуршанье волны по мельчайшей гальке, почти уже ставшей песком. Винни
нравилось, когда он брал ее сзади за шею большим и указательным пальцами.

Тогда она запрокидывала голову, поднимала плечи, и кожа на плечах
собиралась складками, ягодицы и ляжки твердели. Белая яхточка все приближалась,
потом она отделилась от поверхности моря, плавно взмыла в небо
и слилась с облаком, таким же белым.
Семидесятый этаж гудел голосами в кожаных креслах. Его обдало волной
сигаретного дыма. Так же пахло в кабинете ее отца. Он ему и слова сказать
не дал. Вот его сын не из тех, кто вечно торчит на танцульках,
вместо того чтобы посещать Клуб христианской молодежи. Его сын учился,
получил диплом инженера и теперь - для начала - работает рядовым наладчиком:
он пройдет по всем цехам, чтобы досконально узнать дело, научиться
понимать людей и управлять ими. Ну а что касается Винни, то отец
ведь не может взять на себя воспитание дочери, а мать, к сожалению,
слишком молода... Безусловно, девочке хочется пофлиртовать, как и всем в
ее возрасте, но из этого вовсе не следует... У вас есть деньги?.. Живете
уже вместе... Не имеет значения, все это и так слишком затянулось. Американский
закон, к счастью, карает подобные вещи, и, слава Богу, с моими
политическими связями... Да я и понятия не имею, что вы за птица!..
Дым оставленной на краю пепельницы сигары поднимался, принимая в воздухе
причудливые формы, а отец Винни все говорил, говорил, не замечая,
как сизые кольца приближаются к его шее, охватывают ее, сжимают; а когда
посиневшее лицо отца Винни коснулось толстого стекла на столе, пришлось
бежать что есть мочи, ведь в убийстве обвинят, конечно, его. И вот теперь
он стремительно летит вниз; на шестидесятом - ничего особенного...
бело-розовая детская. Когда мать наказывала его, он прибегал сюда, приоткрывал
дверцу платяного шкафа, забивался в угол. Здесь же, в старой
жестянке из-под конфет, хранились его сокровища. Он даже помнил картинку
на крышке, да-да, черно-оранжевая коробка, и оранжевый поросенок танцует,
сам себе аккомпанируя на флейте. В шкафу было уютно и безопасно,
только наверху, в темноте между платьями, мог притаиться кто-то чужой,
но при малейшей тревоге достаточно толкнуть дверцу... В той коробке лежал
стеклянный шарик: три оранжевых спирали, три голубых - через одну.
Что там было еще, теперь уже не вспомнить. Однажды он так разозлился на
мать, что разорвал ее платье (мать вешала свои наряды к нему, в ее шкафу
уже не хватало места), и больше она не могла его надевать. Винни так
смеялась в тот первый вечер, когда они пошли танцевать: ведь он решил,
что у нее лопнуло платье, - от щиколотки до колена шел большущий разрез,
и только с левого боку. Стоило ей шагнуть левой ногой, головы парней поворачивались
как по команде. А как только он отходил к стойке бара за
стаканом чего-нибудь покрепче для нее, ее, как водится, тут же приглашали,
а он все ходил и приносил ей новые бокалы, и вдруг его брюки начали
садиться, сморщиваться, а потом и совсем испарились, он оказался с голыми
ногами, в трусах и коротком смокинге, и все захохотали нестерпимо, и
он ринулся головой в стену, к своей машине. И только одна Винни не засмеялась.
На пятидесятом - мужская спина, обтянутая серым пиджаком. Женская рука
с яркими ногтями лежит на воротнике пиджака, голова женщины склонилась
направо, на обнаженную руку. Темноволосая. Из-за фигуры мужчины виден
только край синего платья из набивного шелка, светлый рисунок на синем
фоне. Судорожно впившиеся в воротник пальцы странно контрастируют с
бессильно упавшей головой, с массой разметавшихся волос. Его пальцы сжимали
груди Винни, маленькие, едва обозначившиеся, полные трепета жизни,
- ни с чем не сравнимая радость, ни один плод не может даровать ее, плод
просто холоден, ему не передается твой жар, - его восхищала их податливость,
он прятал их в ладонь, как в форму, их чуть более твердая оконечность
приходилась как раз в уголок между указательным и средним пальцами.
Ему нравилась их особая жизнь под его рукой - сначала едва касаешься
подушечками пальцев, потом легонько сжимаешь в горсти и наконец вдавливаешь
в податливую плоть всю пятерню, пока не почувствуешь твердые и
нежные трубочки ребер, тогда она начнет в отместку покусывать сначала
правое, потом левое плечо, но следов не оставалось, она прекращала игру,
переходя к иным, успокаивающим ласкам, освобождающим от неизбывного желания
сжимать, прятать в ладони эти непостижимые бугорки и без конца
впиваться в эту девственную, упругую, с горьковатым привкусом плоть,
словно держишь в зубах диковинную орхидею.
Сороковой. Двое мужчин сидят перед столом. По другую сторону, спиной
к окну, сидит третий. Все трое в синих диагоналевых костюмах и белых сорочках,
грузные, незыблемые, словно вросшие в пол, в бежевую дорожку
ковра, перед этим столом красного дерева, с тупыми, ничего не выражающими
лицами, как будто перед ними закрытая дверь... его дверь... Как раз
сейчас его, может быть, ждут, он представил себе, как они поднимаются в
лифте, двое в одинаковых синих костюмах и черных фетровых шляпах, с ничего
не выражающими лицами, должно быть, с сигаретой в зубах. Они постучат,
а он, в ванной комнате, торопливо отставит стакан и бутылку, и стакан
опрокинется на стеклянную полку - он подумает: нет, невозможно, они
еще не могут знать - неужели его видели, - и начнет метаться по комнате,
не зная, за что взяться и что же теперь делать: открыть этим, в темных
костюмах, или попытаться уйти - и он все кружил вокруг стола, и вдруг
понял, что убегать бесполезно, потому что Винни все равно останется на
всех стенах, на всех книжных полках, и они, конечно, сразу поймут. Над
приемником висела большая фотография в серебряной рамке, Винни, ее пушистые
волосы, улыбающиеся глаза, губы у нее округлые, пухлые и гладкие,
нижняя немного полнее верхней, перед тем как сфотографироваться она облизывала
их кончиком острого язычка, чтоб блестели как у кинозвезд, потом
осторожно, не коснувшись нижней губы, накладывала густой слой помады
на верхнюю, слегка втягивала и поджимала их, и верхняя отпечатывалась на
нижней, и рот получался яркий и свежий, как ягода остролиста, и хотелось
поцеловать эти губы, но страшно было нарушить их глянцевитую поверхность.

Коснуться их своими губами, оросить легкой пеной поцелуев, насладиться
неуловимым вкусом душистой помады, - но все же пора было вставать,
он доцелует ее потом - а за дверью ждут эти двое... и через окно
тридцатого он видит на столе белую лошадь, изящную гипсовую статуэтку на
подставке, такую белую, что она кажется обнаженной. "Белая лошадь". Он
лично предпочитает "Поль Джонс", он чувствовал, как глухо колышется виски
в пустом желудке, ощущал его живительное тепло - только допить бутылку,
а потом смыться по черной лестнице. А те двое - да и были ли они,
эти двое? - должно быть, ждали его за дверью. Его, до краев налитого
виски, - недурно сыграно. Стучат? А может, это негритянка, которая приходит
убирать комнаты... Двое в темном - привидится же такое. Нервы:
капля спиртного - и все в порядке. Приятная прогулка, Эмпайр.Стейт - и
вниз. Только не терять времени. Время драгоценно. Вначале Винни запаздывала
- в то время были только поцелуи, шаловливые ласки. Но на четвертый
день она пришла первой, он еще, усмехнувшись, спросил ее, с чего бы это,
а она ничего не сказала, только покраснела, тогда еще она краснела, но
через неделю уже покраснел он от ее ответа. И кому это мешало? Ведь она
хотела выйти за него замуж, и он хотел этого - разве не могли бы поладить
их родители? Нет, конечно нет, ведь отец Винни задохнулся тогда в
петле табачного дыма, но полиция наверняка не поверит; кто же все-таки
был там, за дверью, негритянка или те двое в темных костюмах, может
быть, с сигаретами в зубах; до этого они, должно быть, пили "Белую лошадь",
и стреляли в воздух, распугивая быков, и ловили... ловили лассо с
золотой рукояткой.
Он забыл открыть глаза на двадцатом и спохватывается тремя этажами
ниже. Стол, поднос, кофейник, вертикальная струйка пара; он останавливается,
оправляет куртку - за триста метров свободного падения полы ее
задрались - и шагает в открытое окно.
Он утопает в студенистом кресле зеленой кожи и - ждет.
II
Из приемника негромко лилась музыка. Сдержанный глубокий голос певицы
придавал свежесть старому, известному мотиву. Да, песни были все те же,
что и раньше. Дверь открылась. И вошла девушка.
Она не удивилась ему. Шаровары желтого шелка и такое же платье, с
глубоким декольте. Смуглая, никакой косметики, не красавица, но чудесно
сложена.
Подсев к столу, она налила себе кофе, молока, взяла печенье.
- Хотите кофе?
- С удовольствием.
Он приподнялся, взял из ее рук, стараясь не расплескать, полную до
краев чашечку из тонкого китайского фарфора.
- Печенье?
Он кивнул и стал, не торопясь, мелкими глотками, пить кофе, тщательно
разжевывая изюмины печенья.
- Кстати, как вы сюда попали?
Он поставил на поднос пустую невесомую чашечку, указал на окно:
- Оттуда. Меня привлек ваш кофейник - он кипел...
Девушка наклонила голову.
Вся желтая. И глаза желтые, необыкновенного разреза - немного вытянутые
к вискам, а может, просто она так выщипывает брови. Скорее всего. А
рот слегка великоват, и лицо треугольное. Но до чего же хороша фигура,
точеная, будто с обложки журнала, - широкие плечи, высокая грудь, бедра
- загляденье и длинные ноги.
"Это все -Поль Джонс", - подумал он. - Вряд ли она такая на самом деле.
Такого просто не бывает".
- Вам не скучно было так долго лететь? - спросила она.
- Нет, я столько всего увидел.
- Столько... чего?
- Воспоминаний, - ответил он. - В комнатах, через открытые окна.
- Такая жара, - вздохнула она. - Всюду все настежь.
- Я заглядывал в окна только на каждом десятом этаже, но пропустил
двадцатый. Но я не жалею.
- Там пастор... молодой, очень высокий и очень сильный... Вы себе
представляете?
- Откуда вы знаете?
Она молчала. Пальцы с золочеными ноготками машинально играли шнуром
просторного платья.
- Пролетая, вы бы увидели большое распятие темного дерева на стене
прямо против окна, толстую Библию на столе и в углу - черную шляпу.
- И все?
- Ну, вы, наверное, увидели бы и другое...
Рождество они обычно справляли на ферме у бабушки с дедушкой. Маздину
ставили в гараж, рядом с дедушкиной, старой, прочной и удобной, около
двух тракторов, ощетинившихся гусеницами с присохшей бурой землей и пожухлыми
стебельками между стальными звеньями. По случаю праздника пекли
пироги, разные пироги, кукурузные и рисовые, и пончики, и был еще золотистый
сироп, густой и прозрачный, им поливали пироги, и жаркое было, но
он берег аппетит для сладкого. После трапезы пели хором перед камином.

- Вы могли бы услышать, как пастор разучивает с детьми хорал, - сказала
она.
Он ясно помнил мелодию.
- Да, та самая, - подтвердила девушка. - Ее все знают. Она не лучше и
не хуже других. Впрочем, как и сам пастор.
- Я бы предпочел, чтобы окно двадцатого было закрыто, - сказал он.
- Но ведь обычно...
И она замолкла.
- Перед смертью обращаются к пастору? - закончил он за нее.
- О, это ничего не дает, - сказала девушка. - Я бы этого не сделала.
- А что вообще могут дать пасторы?
Он сказал это вполголоса, и, скорее всего, самому себе: вероятно, они
должны напоминать о Боге. Только пасторы еще и помнят о нем да люди, которым
страшно умирать, но не те, которым страшно жить, и не те, что боятся
мужчин в темных костюмах, стучащих в вашу дверь, в то время как вы
думаете, что это просто негритянка, и даже не дающих вам допить початую
бутылку "Поль Джонса". Бог ничего не дает, когда ты боишься людей.
- Наверное, некоторым без пасторов не обойтись, - сказала девушка. -
Во всяком случае, для верующих они нужны.
- Но если умираешь добровольно, - рассуждал он, - незачем обращаться
к ним.
- Никто не умирает добровольно, - заключила девушка. - Нас всегда
подталкивает к этому кто-то живой и кто-то мертвый. Вот почему мы нуждаемся
в мертвых и храним их в ящиках.
- Я в этом не уверен, - возразил он.
- Разве это не очевидно? - тихо спросила она.
Он еще глубже ушел в зеленое кресло.
- Я бы выпил еще чашечку.
У него слегка запершило в горле. Не то чтобы хотелось заплакать, тут
было что-то другое, но и слезы навертывались.
- Хотите чего-нибудь покрепче? - предложила желтая девушка.
- С удовольствием.
Она поднялась, шелковое платье сверкнуло в солнечном свете и померкло
в тени. Из бара красного дерева она достала бутылку "Поль Джонса".
- Скажите, когда хватит.
- Стоп! - остановил он ее повелительным жестом.
Она протянула ему стакан.
- А вы? - спросил он. - В моем положении вы бы стали заглядывать в
окна?
- Мне бы это не понадобилось - ведь я здесь живу. И на всех этажах
одно и то же...
- Нет, совсем не одно и то же, - запротестовал он. - Я видел разные
комнаты.
- Вас вводило в заблуждение солнце.
Она села рядом с ним в кожаное кресло и внимательно посмотрела на него.
- Всюду одно и то же, - раздельно повторила она.
- До самого низа?
- До самого низа.
- И на любом этаже я все равно бы встретил вас?
- Да.
- Но там все иначе... Где-то приятно, где-то омерзительно... Здесь
все не так.
- Там было бы точно так же. Если задержаться.
- Может, и здесь меня обманывает солнце, - сказал он.
- Оно не может вас обмануть, ведь мы с ним - одного цвета.
- Почему же я вас вижу?
- А вы бы меня и не разглядели, будь я плоской, как лист бумаги,
но...
Она не закончила фразу и слегка улыбнулась. Она была совсем рядом, он
ощущал ее аромат, зеленый от рук и тела, запах лужаек и скошенной травы,
сиреневый от волос, слаще и необъяснимее, не такой естественный.
Он думал о Винни. Она была более плоской, но он знал ее лучше. И даже
любил.
- Солнце, - проговорил он. - В сущности это и есть жизнь.
- Правда, я похожа на солнце в этом платье?
- А если я останусь? - прошептал он.
- Здесь? - Она подняла брови.
- Здесь.
- Вы не можете остаться, - просто сказала она. - Слишком поздно.
Он с трудом заставил себя встать с кресла. Она коснулась его плеча.
- Одну секунду, - сказала она.
Он чувствует прикосновение ее прохладных рук. И снова видит - на этот
раз совсем близко - искрящиеся золотые глаза, треугольные щеки, сверкающие
зубы. На секунду он ощущает нежное прикосновение полуоткрытых губ;
на секунду ее тело, укутанное в солнечный шелк, прижимается к нему, и
вот он уже один, и уходит, она улыбается издалека, чуть печально, впрочем,
она быстро утешится - уже приподняты уголки ее желтых глаз, - он
уходит, остаться никак невозможно, надо все начать сначала и на этот раз
не останавливаться.

Он снова поднялся на вершину гигантского здания, бросился в пустоту,
и голова его расплескалась красной медузой на асфальте Пятой авеню.
Борис Виан
Пожарники
Рассказ
(Из сборника "Трали-вали")
Перевод Н. Зубкова
Патрик все чиркал спичкой о стену. Он потерял уже всякую надежду, хотя
потрескавшаяся краска на стенке была шероховатой - ничуть не хуже
спичечного коробка. На шестой попытке спичка совсем сломалась, и Патрик
остановился - он еще не научился зажигать короткий обломок, не обжигая
себе пальцы.
Напевая песенку, в которой часто повторялось имя Христа, он отправился
в кухню. Дело в том, что его родители считали, что спичкам лучше быть
рядом с газовой плитой, а не в шкафу с игрушками. Против этого Патрик
мог протестовать лишь словесно - сила была не на его стороне. А имя
Христа было одним из упреков, впрочем, бесполезным и скорее для красоты
- все равно у них в семье никто не ходил в церковь.
Встав на цыпочки, он приоткрыл железную коробку и достал маленькую
палочку с серной головкой. Он брал по одной - не так уж часто удается
походить.
Потом он вернулся из кухни в гостиную.
Когда я вошел, занавески уже занялись и горели красивым ясным пламенем.
Пат сидел посередине гостиной и размышлял, очень ли это смешно. Заметив
мое удивление, он все-таки решил скривить губы.
- Послушай, - сказал я, - одно из двух. Если тебе интересно, то не
стоит плакать, а если нет - тогда зачем ты это сделал.
- Да не то чтобы интересно, - ответил он. - Просто надо же спичками
что-нибудь зажигать.
И разревелся навзрыд.
Чтобы показать ему, что я не делаю из этого трагедии, я добродушно
сказал:
- Ничего, не расстраивайся. Когда мне было шесть лет, я тоже поджег
старые бидоны из-под бензина.
- Тут же нет бидонов - я и поджег, что под руку подвернулось.
- Пошли в столовую, - сказал я, - и забудем прошлое.
- Давай играть в машинки, - обрадовался он. - Мы целых три дня не играли.
Мы вышли из гостиной, я тихонько закрыл дверь. Занавески уже догорели,
и пламя подбиралось к ковру.
- Начали, - сказал я. - Твои синие, мои красные.
Он посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я больше не думаю о пожаре,
и, успокоившись, воскликнул:
- Ну, держись!
Мы играли целый час, потом долго спорили, стоит ли ему отыгрываться.
Наконец мне удалось отвести Пата к нему в комнату, где, уверял я, коробка
с красками ужасно по нему соскучилась. Затем, захватив простыню, я
вышел в гостиную, чтобы в самом начале пресечь пожар, из которого ни в
коем случае не хотел делать трагедии.
Из-за густого, удушливого черного дыма ничего не было видно. Я долго
пытался определить, чем сильнее пахнет: горелой краской или паленой
шерстью, - в конце концов раскашлялся и чуть не задохнулся. Плюясь и отдуваясь,
я обмотал голову простыней, но тут же сбросил ее, так как означенная
простыня загорелась.
В воздухе летали искры и хлопья сажи, а пол трещал и свистел. Там и
сям прыгали веселые огоньки, и от них загоралось все, что еще не горело.
Когда длинный язык пламени забрался ко мне в штанину, я ретировался и
через столовую прошел в комнату к сыну.
- Горит замечательно, - сказал я. - Теперь давай позвоним пожарным.
Я подошел к телефонному столику и набрал номер семнадцать.
- Алло, - сказал я.
- Алло, - ответили мне.
- У нас пожар.
- Ваш адрес?
Я дал им координаты своей квартиры - широту, долготу и высоту над
уровнем моря.
- Хорошо, - сказали мне. - Запишите телефон вашей пожарной команды.
Я быстро дозвонился и не успел еще порадоваться, что служба связи так
прекрасно работает, как услышал веселый голос:
- Алло?

- Алло, - сказал я. - Пожарная команда?
- Я за нее, - ответили мне.
- У нас пожар, - сказал я.
- Вам повезло, - ответил пожарник. - На какое число вас записать?
- А вы не могли бы приехать прямо сейчас? - спросил я.
- Совершенно невозможно, - сказал он. - Мы сейчас страшно перегружены,
кругом пожары. Послезавтра в три - больше ничего не могу для вас
сделать.
- Хорошо, - сказал я. - Спасибо. До свиданья.
- До свиданья, - сказал он. - Смотрите, чтоб не погасло.
Я позвал Пата.
- Ну, собирай вещи, - сказал я ему. - Мы съездим на несколько лет погостить
к тете Суринам.
- Уй, здорово! - воскликнул Пат.
- Видишь ли, - сказал я, - ты зря поджег квартиру сегодня: пожарники
смогут приехать только послезавтра. А то бы ты увидел пожарные машины.
- Послушай, - сказал Пат, - ведь спичками надо что-нибудь зажигать,
правда?
- Конечно, - ответил я. - А то как же?
- Какой дурак их придумал... - сказал Пат. - Надо было сделать так,
чтобы ими не все можно было зажечь.
- Да, ты прав, - сказал я.
- Ну ладно, - сказал он, - ничего не поделаешь. Давай играть. Теперь
твои синие.
- Сыграем в такси, - сказал я. - Собирайся поживей.
Борис Виан. Блюз для черного кота
Перевод А. Бахмутской
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/
Рассказ

I

Петер Нья вышел с сестрой из кино. После душного кинозала,
где воняло еще не просохшей краской, приятно было вдыхать
свежий, чуть пахнущий лимоном ночной воздух. Показали глубоко
безнравственный мультфильм, и Петер Нья был так разъярен, что
стал размахивать курткой и нанес телесное повреждение одной
пожилой, еще совсем не тронутой даме. Людей на улице опережали
запахи. От света фонарей, фар машин и огней кинотеатров слегка
рябило в глазах. Толпа запрудила боковые улочки, и Петер с
сестрой свернули к Фоли-Бержер. В каждом втором доме — бар,
перед каждым баром — по паре девиц.
— Сплошь сифилитички, — пробурчал Нья.
— Неужели все? — спросила сестра.
— Все, — заверил Нья, — я вижу их в больнице. Иногда
они предлагают себя: мол, они уже выздоровели.
Сестра поежилась:
— А как они это определяют?
— Они считают, что вылечились, когда реакция Вассермана
становится наконец отрицательной, но это еще ни о чем не
говорит.
— Видно, мужчины не очень-то разборчивы, — сказала
сестра.
Они повернули направо, потом сразу налево; из-под тротуара
доносилось мяуканье, и они остановились посмотреть, в чем дело.

II

Сначала коту вовсе не хотелось драться, но каждые десять
минут петух пронзительно орал. Петух этот принадлежал даме со
второго этажа. Его откармливали, чтобы съесть, когда придет
время. По праздникам евреи всегда едят кур, у них губа не дура,
что и говорить. А у кота петух уже в печенках сидел; если бы
еще он просто забавлялся, так нет, ходит на двух ногах и
воображает о себе невесть что.
— Получай? — крикнул кот и как следует заехал ему лапой
по голове.
События разворачивались на подоконнике у консьержки. Петух
вообще-то драться не любил, но туг ведь дело чести... Он
взревел и принялся обрабатывать клювом кошачьи бока.
— Сволочь, — возмутился кот, — что я тебе, какое-нибудь
жесткокрылое?.. Ты у меня запоешь по-другому?..

Бах! Удар головой в куриную грудь петуха. Ну и скотина
этот петух! Еще раз клюнул кота в позвоночник, а потом в
крестец.
— Посмотрим, кто кого! — воскликнул кот и вцепился
петуху в горло, но чуть не подавился перьями, и тут петух
влепил ему два прямых крылом, и кот, не успев опомниться,
покатился на тротуар. Прошел человек. Наступил коту на хвост.
Кот подпрыгнул, упал на мостовую и, отскочив от мчащегося
велосипеда, установил, что глубина канализационного колодца
около метра шестидесяти, что на расстоянии метра двадцати от
земли есть уступ, но что колодец очень узок и полон нечистот.

III

— Это кот, — сказал Петер Нья.
Вряд ли какой-то другой зверь стал бы так коварно
подражать крикам кота, обычно называемым по принципу ономатопеи
мяуканьем.
— Как он туда свалился?
— Это все из-за чертова петуха в сообществе с
велосипедом, — пояснил кот.
— Вы первый начали? — спросила сестра Петера Нья.
— Вовсе нет, — ответил кот. — Он сам меня вынудил
своими бесконечными воплями, ведь знает, что я этого не
перевариваю.
— Не надо на него сердиться, — сказал Петер Нья. — Ему
скоро перережут горло.
— И поделом, — сказал кот, злорадно ухмыляясь.
— Нехорошо радоваться несчастью ближнего, — сказал Петер
Нья.
— Вот еще, — возразил кот, — ведь я и сам попал в
переплет. — И он горько заплакал.
— Мужайтесь! — строго сказала сестра Петера Нья. — Вы
не первый кот, которому довелось свалиться в люк.
— Да плевать я хотел на других, — проворчал кот и
добавил: — Может, вы попробуете вытащить меня отсюда?
— Конечно, попробуем, — сказала сестра Петера Нья, — но
если вы снова начнете драться с петухом, так не стоит и
стараться.
— О! Я оставлю петуха в покое! — сказал кот равнодушным
тоном. — Он свое получил.
Из комнаты консьержки донесся радостный вопль петуха. К
счастью, кот его не услышал. Петер Нья размотал шарф и лег на
живот посреди улицы.
Вся эта суматоха привлекла внимание прохожих, и вокруг
люка собралась толпа. Здесь была проститутка в меховой шубе,
из-под которой виднелось плиссированное розовое платье. От нее
чертовски приятно пахло. С ней были два американских солдата,
по одному с каждой стороны. У того, что справа, не было видно
левой руки, и у того, что слева, — тоже, но он был левшой.
Были здесь также консьержка из дома напротив, судомойка из
соседнего бистро, два сутенера в мягких шляпах, еще одна
консьержка и старая кошатница.
— Какой ужас! — сказала проститутка. — Бедное животное,
я не могу этого видеть.
И она закрыла лицо руками. Один из сутенеров
предупредительно протянул ей газету с шапкой: "Дрезден разрушен
до основания, около ста двадцати тысяч убитых".
— Люди-то ладно, меня это не трогает, — сказала,
прочитав заголовок, старая кошатница, — но я не могу видеть,
как страдает животное.
— Животное! — возмутился кот. — Сами вы животное!
Но пока только Петер Нья, его сестра и американцы понимали
кота, потому что он говорил с сильным английским акцентом,
который у американцев вызывал отвращение.
— The shit with this limey cat!1 — сказал тот, что
повыше. — What about a drink somewhere?2
— Да, дорогой, — сказала шлюха. — Его, безусловно,
оттуда вытащат.
— Сомневаюсь, — сказал Петер Нья, поднимаясь, — у меня
слишком короткий шарф, и он не сможет за него уцепиться.
— Это ужасно! — простонал хор голосов.
— Заткнитесь! — процедил кот сквозь зубы. — Дайте ему
сосредоточиться.
— Ни у кого нет бечевки? — спросила сестра Петера Нья.

Бечевка нашлась, но было ясно, что коту за нее не
уцепиться.
— Не годится, — сказал кот, — она проскальзывает у меня
между когтей, и это очень неприятно. Попадись мне сейчас
скотина петух, я бы ткнул его носом в это дерьмо. Здесь
отвратительно воняет крысами.
— Бедняжка, — сказала судомойка из бистро. — От его
мяуканья прямо сердце разрывается. На меня это так действует...
— Как будто ребенок плачет, даже жалостней, — заметила
шлюха.
— Это слишком тяжело, я ухожу отсюда.
— To hell with this cat3, — сказал второй американец.
— Where can we sip some cognac?..4
— Ты и так перебрал, — проворчала девица. — Вы тоже
несносны... Пошли, не могу больше слышать этого кота.
— О! — возмутилась прислуга из бистро. — Вы могли бы
немного помочь этим господам!..
— Я бы с удовольствием! — сказала шлюха, разрыдавшись.
— Эй, потише вы там, наверху, — повторил кот. — И
поторопитесь, не то я простужусь...
С противоположной стороны улицы подошел человек без шляпы,
без галстука, в тапочках. Видно, вышел покурить перед сном.
— В чем дело, госпожа Пьешь? — обратился он к одной из
женщин, по всей видимости консьержке.
— Бедный котик, его, видно, мальчишки сбросили в эту
канаву, — вмешалась кошатница. — Ох уж эти мальчишки! Будь
моя воля, я бы всех их отправила в исправительные дома до
совершеннолетия.
— Петухов бы туда отправить, — откликнулся кот. —
Мальчишки хоть не орут весь день напролет под тем предлогом,
что, может быть, взойдет солнце...
— Я сбегаю домой, — сказал человек в тапочках. — У меня
есть одна штука, которая поможет вытащить его оттуда...
Подождите минутку.
— Надеюсь, он не шутит, — сказал кот. — Я начинаю
понимать, почему в сточных канавах всегда застаивается вода.
Попасть сюда легко, а вот обратный маневр чуточку сложнее.
— Не знаю, что и придумать, — сказал Петер Нья. — До
вас никак не доберешься, уж очень место неудобное.
— Сам знаю, — ответил кот, — если бы я мог, то вылез бы
и без вашей помощи.
Приближался еще один американец. Он твердо держался на
ногах. Петер Нья объяснил ему, что происходит.
— Can I help you?5 — спросил американец.
— Lend me your flash-light, please6, — попросил Петер
Нья.
— Oh! Yeah!..7 — сказал американец и протянул ему свой
карманный фонарик.
Петер Нья снова лег на живот, и ему удалось краем глаза
увидеть кота. Тот воскликнул:
— Вот, вот, посветите мне этой штуковиной... Похоже, что
так что-нибудь выйдет. Она что, америкашкина?
— Да, — сказал Петер Нья. — Я вам спущу свою куртку,
попробуйте за нее уцепиться.
Он снял куртку и опустил ее в канаву, держа за один рукав.
Люди начинали понимать кота. Они привыкали к его акценту.
— Еще немножко, — сказал кот и подпрыгнул, чтобы
уцепиться за куртку. Послышалось страшное ругательство — на
этот раз на кошачьем языке. Куртка выскользнула из рук Петера
Нья и исчезла в водостоке.
— Что случилось? — взволнованно спросил Петер Нья.
— А, черт побери! Я только что стукнулся башкой о
какую-то штуковину. Чертовски больно!..
— А моя куртка? — поинтересовался Петер.
— I'll give you my pants8, — предложил американец и
начал снимать брюки, чтобы помочь делу спасения.
Сестра Петера Нья его остановила.
— It's impossible with the coat. Won't be better with
your pants9, — сказала она.
— Oh! Yeah, — согласился американец, застегивая брюки.
— Что он делает? — возмутилась шлюха. — Он в дымину
пьян!.. Не давайте ему снимать штаны посреди улицы. Ну и
свинья!..
Толпа вокруг все росла. Освещенная электрическим светом,
дыра водостока приняла странный и зловещий вид. Кот чертыхался,
и эхо его ругательств, странно усиленное, доносилось даже до
последних прибывших.

— Мне бы хотелось получить назад свою куртку, — сказал
Петер Нья.
Человек в тапочках протискивался сквозь толпу. Он нес
длинную палку от швабры.
— Вот теперь, может, что-нибудь получится, — сказал
Петер Нья.
Но палка, прямая как палка, не прошла в глубину колодца,
образовывавшего наверху колено. Для этого ей надо было
изогнуться, а она заартачилась.
— Надо бы найти крышку люка и снять ее, — подсказала
сестра Петера Нья.
Свое предложение она перевела американцу.
— Oh! Yeah, — сказал тот.
И он тотчас же начал поиски крышки. Просунул руку в
прямоугольное отверстие, дернул, но поскользнулся и рухнул,
стукнувшись головой о стену ближайшего дома.
— Позаботьтесь о нем, — велел Петер Нья двум женщинам из
толпы, которые подхватили американца и повели к себе, чтобы
проверить содержимое карманов его кителя. Среди прочего там
оказалось душистое мыло "Lux" и большая плитка "O'Henry",
шоколада с начинкой. Взамен он наградил их хорошей гонореей,
которую заполучил от одной восхитительной блондинки,
встреченной за два дня до того на площади Пигаль.
Человек, который принес палку от швабры, хлопнул себя по
лбу и, воскликнув: "Эврикот!" — снова отправился к себе домой.
— Он надо мной издевается, — возмутился кот. — Эй вы
там, поторопитесь, а не то я возьму и уйду. Найду какой-нибудь
другой выход.
— Если пойдет дождь, вас затопит, — предупредила сестра
Петера Нья.
— Дождя не будет, — заявил кот.
— Ну, тогда вам встретятся крысы.
— Подумаешь!
— Ну что ж, счастливого пути, — сказал Петер Нья. — Но
учтите, они бывают покрупнее вас. И очень мерзкие. Да, смотрите
не напрудите на мою куртку.
— Если они грязные, это меняет дело. Но главное, от них
воняет. Нет, кроме шуток, поторапливайтесь там! И не
беспокойтесь о вашей куртке, я за ней присматриваю.
Было слышно, как кот падает духом. Появился человек в
тапочках. Он нес авоську, привязанную к концу длинной веревки.
— Отлично! — воскликнул Петер Нья. — Теперь уж ему
удастся зацепиться.
— Что это? — спросил кот.
— Вот, смотрите, — сказал Петер Нья, опустив ему
авоську.
— Ну, теперь совсем другое дело, — одобрительно сказал
кот. — Подождите тащить, я захвачу куртку.
Через несколько секунд показалась авоська, а в ней, удобно
расположившись, сидел кот.
— Наконец-то, — сказал он, выкарабкавшись. — А куртку
свою доставайте сами. Поищите крючок или еще что-нибудь. Уж
очень она тяжелая.
— Дерьмо! — выругался Петер Нья.
Появление кота было встречено радостными возгласами. Его
передавали из рук в руки.
— Какой красивый котик! Бедняжка! Он весь в грязи...
От кота чудовищно воняло.
— Вытрите его, — сказала шлюха, протягивая свою
светло-голубую шелковую косынку.
— Вы ее потом не отмоете, — сказала сестра Петера Нья.
— Неважно, — ответила шлюха в порыве великодушия. —
Косынка все равно чужая.
Кот пожал всем руки, и толпа стала рассеиваться.
— Так что же, — сказал кот, видя, что народ расходится,
— теперь, когда меня вытащили, я уже никому не интересен?
Кстати, где петух?
— Хватит! — сказал Петер Нья. — Пойдемте выпьем и
забудьте о петухе.
Вокруг кота теперь оставались только человек в тапочках,
Петер Нья, его сестра, шлюха и два американца.
— Пошли выпьем за здоровье кота, — предложила шлюха.
— А девочка не дурна, — сказал кот. — Но какого пошиба!
А в общем-то я бы охотно переспал с ней сегодня ночью.
— Успокойтесь, — сказала сестра Петера Нья.

Шлюха стала трясти своих спутников.
— Пошли!.. Пить!.. Коньяк!.. — объявила она, стараясь
произносить каждое слово как можно отчетливее.
— Yeah! Cognac!10 — разом откликнулись проснувшиеся
американцы.
Петер Нья шел впереди с котом на руках, остальные
следовали за ним. Бистро на улице Ришер было еще открыто.
— Семь рюмок коньяку! — заказала шлюха. — Я угощаю.
— Вот это девочка! И живется же ее коту, — с завистью
сказал кот. — Официант! Мне добавьте немного валерьянки.
Подали коньяк, и все радостно чокнулись.
Бедный котик, наверно, простудился! Может, дать ему выпить
антигриппина?
Услышав это, кот поперхнулся и выплюнул коньяк.
— За кого она меня принимает, — обратился он к Петеру
Нья. — Кот я или не кот, в конце концов!
Теперь, при свете ламп дневного света, все увидели, что
это был за кот. Кот хоть куда! Толстый котище с желтыми глазами
и длинными подкрученными усами а-ля Вильгельм II. Рваные уши с
бахромой свидетельствовали о его доблестных похождениях, а
спину пересекал широкий белый шрам, кокетливо оттененный по
краю фиолетовым.
— What's that?11 — спросил американец, потрогав шрам. —
Вы были ранены, сударь?
— Йеп, — ответил кот. — ФФИ12.
Он произнес, как полагается, на английский манер: "Эф эф
ай".
— Fine!13 — сказал второй американец, энергично пожав
ему руку.
— What about another drink?14
— O'key doke, — сказал кот. — Got a butt?15
Американец протянул коту свой портсигар, не досадуя на
отвратительный для него английский акцент кота, который, желая
быть приятным собеседнику, употреблял выражения американского
жаргона.
Кот выбрал самую длинную сигарету и прикурил от зажигалки
Петера Нья. Остальные тоже взяли по сигарете.
— Расскажите, как вас ранили, — попросила шлюха.
Петер Нья клюнул и отправился выуживать куртку. Может, и
она клюнет.
Кот покраснел и скромно опустил голову:
— Я не люблю говорить о себе. Можно мне еще коньяку?
— Вам будет плохо, — сказала сестра Петера Нья.
— Чепуха, — запротестовал кот. — У меня луженые кишки.
Уж про меня-то не скажешь, что у меня кишка тонка. И потом,
после этого стока... Брр! Как там воняло крысами!..
Он залпом выпил свою рюмку.
— Как он ловко опрокидывает! — с восхищением сказал
человек в тапочках.
— В следующий раз налейте мне в стакан для лимонада, —
бросил кот.
Второй американец отошел, сел на скамейку, расставил ноги
и стал блевать, поддерживая голову руками.
— Это было в апреле сорок четвертого, — начал кот. — Я
возвращался из Лиона, где установил связь с котом Леона Плука,
который тоже участвовал в Сопротивлении. Кот что надо, между
прочим; позже он был схвачен кошачьим гестапо и отправлен в
Бухенкатце.
— Какой ужас, — сказала шлюха.
— Я за него не беспокоюсь, — продолжал кот, — он сумеет
выпутаться. Так вот, я пробирался к Парижу, но в поезде, себе
на беду, повстречал одну кошечку... Вот стерва...
— Выбирайте выражения! — строго сказала сестра Петера
Нья.
— Простите! — извинился кот и отпил большой глоток
коньяка. При этом его глаза зажглись, как две фары, а усы
встопорщились.
— Ну и ночка была у меня в этом поезде, — сказал он,
сладко потягиваясь. — Ух! Что было! Ик!.. — заключил он,
одолеваемый икотой.
— И что же было дальше? — спросила шлюха.
— Да так, ничего особенного, — сказал кот с наигранной
скромностью.
— А как же вы получили рану? — спросила сестра Петера
Нья.

— У хозяина кошечки башмаки были подбиты железом, и он
целил мне в зад, но промахнулся! Ик!
— И это все? — разочарованно спросила шлюха.
— Вы что же, хотели бы, чтобы он меня убил, да? —
язвительно осклабился кот. — Интересная у вас психология!
Кстати, вы не бываете в Pax-vobiscum?
Речь шла об одной из гостиниц квартала, говоря точнее, о
доме терпимости.
— Бываю, — напрямик ответила шлюха.
— Я на дружеской ноге с судномойкой. У нее всегда
находится для меня выпивка.
— С Жерменой? — спросила шлюха.
— Да, — сказал кот, — с Жер-ик-меной...
Он залпом допил свой стакан.
— Я бы охотно подцепил трехцветную, — продолжал он.
— Как вы сказали? — переспросила шлюха.
— Трехцветную кошечку, — пояснил кот, — или совсем еще
зеленого котика. — Он пошло засмеялся и подмигнул правым
глазом. — Или петуха! Ик! — Встав на все четыре лапы, кот
потянулся, выгнул спину, задрал хвост и сладострастно задрожал.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Меня так и разбирает...
Сестра Петера Нья, смутившись, стала рыться в сумочке.
— У вас нет кого-нибудь на примете? — спросил кот у
шлюхи. — Ваши подруги не держат кошечек?
— Вы свинья! — возмутилась шлюха. — В таком обществе...
Тип в тапочках был неразговорчив, но, возбужденный
кошачьими речами, он приблизился к шлюхе и произнес:
— От вас приятно пахнет. Что это?
— Серный аромат старого партнера, — ответила та.
Положив руку на соблазнительную округлость, он спросил:
— А это, это что такое?
Он встал на место американца, которому стало плохо.
— Ну-ну, дорогуша, будь паинькой, — сказала шлюха.
— Официант! — позвал кот. — Принесите мне мятной
настойки!
— Хватит! — запротестовала сестра Петера Нья. —
Наконец-то! — воскликнула она: дверь открылась, и вошел Петер
Нья. Он вернулся с перепачканной курткой.
— Не давай ему больше пить! — попросила сестра. — Он и
так налакался.
— Подожди! — сказал Петер Нья. — Я должен почистить
куртку. Официант! Принесите мне два сифона!
Он повесил куртку на спинку стула и обильно сифонизировал
ее.
— Странно! — сказал кот. — Официант! Эта мятная
настойка... Ик!.. Спаситель ты мой! — воскликнул он, облапив
Петера Нья. — Выпьем! Я угощаю.
— Хватит, старик! — сказал Петер Нья. — А то инсульт
заработаешь.
— Он спас меня! — прорычал кот. — Он вытащил меня из
дыры, где было полно крыс; я там чуть не сдох!
От избытка чувств шлюха уронила голову на плечо человека в
тапочках, но тот вдруг покинул ее, отошел в уголок и стал
ублажать себя собственными средствами. Кот вскочил на стойку и
залпом допил остатки коньяка.
— Брр! — произнес он, помотав головой. — Не то чтобы
мелкими пташечками! Если бы не он, я бы погиб, погиб! —
прохрипел он.
Шлюха рухнула на стойку, уронив голову на руки. Второй
американец тоже оставил ее и примостился рядом со своим
соотечественником. Они стали блевать синхронно и изобразили на
полу американский флаг. Второй позаботился о сорока восьми
звездах.
— Приди в мои объятия! Ик! — закончил кот.
— Какой он милый! — сказала шлюха, прослезившись.
Чтобы не обижать кота, Петер Нья поцеловал его в лоб. Кот
сжал его в объятиях, потом вдруг отпустил и рухнул на пол.
— Что с ним? — взволнованно спросила сестра Петера Нья.
Петер Нья вынул из кармана хирургическое зеркальце и ввел
его в ухо коту.
— Он умер, — объявил Петер Нья. — Коньяк достиг мозга.
Видно, как он просачивается.
— Господи! — сказала сестра Петера Нья и заплакала.
— Что с ним? — встревоженно спросила шлюха.
— Он умер, — повторил Петер Нья.

— Боже мой! — сказала шлюха. — После всех наших
стараний!
— Такой славный котик! И какой собеседник! — сказал
вернувшийся человек в тапочках.
— Да, — подтвердила сестра Петера Нья.
Официант пока ничего не говорил, но чувствовалось, что он
уже выходит из оцепенения.
— С вас восемьсот франков.
— Ого! — встревоженно сказал Петер Нья.
— Я угощаю! — сказала шлюха, доставая тысячу франков из
своей элегантной красной кожаной сумки. — Сдачи не надо, —
сказала она, обращаясь к официанту.
— Благодарю, — ответил тот. — А что прикажете делать с
этим? — Он с отвращением указал на кота.
Струйка мятной настойки стекала по кошачьей шерсти,
образуя замысловатый рисунок.
— Бедняжка! — всхлипнула шлюха.
— Не оставляй его здесь, — сказала сестра Петеру Нья. —
Нужно что-то придумать.
— Он пил как лошадь! — сказал Петер Нья. — До чего
глупо. Но теперь поздно об этом говорить.
Шум Ниагары, служивший с момента ухода американцев
звуковым оформлением сцены, вдруг прекратился. Они разом встали
и подошли к остальным.
— Коньяку! — потребовал первый.
— Баиньки, мой мальчик, пошли спать. — И она обняла
обоих американцев за плечи. — Извините, господа, я должна
пойти уложить своих малышей. А котика все-таки жалко. И вечер
так славно начался...
— До свидания, мадам, — сказала сестра Петера Нья.
Человек в тапочках соболезнующе похлопал Петера Нья по
плечу, огорченно покачал головой и вышел на цыпочках, не
проронив ни слова.
Официанту явно хотелось спать.
— Что мы будем с ним делать? — спросил Петер Нья. Сестра
ничего не ответила.
Тогда Петер Нья завернул кота в свою куртку, и они вышли.
Было холодно и темно. В небе одна за другой загорались звезды.
Колокола церквей исполнили траурный марш Шопена, оповещая
жителей города, что час ночи уже пробил. Дул резкий ветер, и
было трудно идти. Брат и сестра добрались до угла. У их ног
зиял черный люк, жадно поджидая добычу. Петер Нья развернул
куртку. Он осторожно вынул уже совсем окоченевший труп кота, а
сестра молча погладила его. Медленно, словно нехотя, кот исчез
в водостоке. Раздался всплеск — яма, удовлетворенно хмыкнув,
проглотила добычу.
Примечания
1 К черту этого дерьмового английского кота! (англ.)
2 Как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь выпить?
(англ.).
3 К черту кота (англ.)
4 Где бы нам хлебнуть коньяку?.. (англ.)
5 Не могу ли я вам помочь? (англ.)
6 Одолжите, пожалуйста, ваш фонарик (англ.)
7 Да, конечно! (англ.)
8 Я дам вам свои брюки (англ.)
9 С курткой ничего не вышло, и с вашими брюками лучше не
будет (англ).
10 Да! Коньяк! (англ.)
11 Что это? (англ.)
12 ФФИ — Французские Внутренние силы движения
Сопротивления.
13 Отлично! (англ.)
14 Как насчет того, чтобы выпить еще? (англ.)
15 О'кей, док... Закурить не найдется? (англ.)
Last-modified: Tue, 12-May-98 13:20:41 GMT
Борис Виан. Рак
Рассказ
Перевод Н. Малевич
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/

I

Жак Тежарден лежал в постели и хворал. Во время последнего
концерта, когда он играл на своей гнус фистуле и впридачу на
сквозняке, его продуло, и он схватил бронхит. Времена были
тяжелые, так что камерный оркестр, в котором он работал,
соглашался выступать где угодно, даже в коридоре, и хотя это
помогало музыкантам выстоять в трудную пору, им часто
приходилось потом отлеживаться. Жак Тежарден чувствовал себя
скверно. Голова его распухла, а мозг остался каким был, и
образовавшуюся за счет этого пустоту заполнили инородные тела,
вздорные мысли и залила боль, острая, как кинжал или перец.
Когда Жак Тежарден начинал кашлять, инородные тела бились о
выгнутые стенки черепной коробки, взметаясь по ним вверх,
подобно волнам ванны, и снова падали друг на друга, хрустя, как
саранча под ногами. То и дело вздувались и лопались пузыри, и
белесые, липкие, как паучьи кишки, брызги разлетались под
костяным сводом и тотчас смывались новой волной. После каждого
приступа Жак Тежарден с тоской дожидался следующего, отсчитывая
секунды по стоящим на ночном столике песочным часам с
делениями. Его мучила мысль, что он не может, как обычно,
упражняться на фистуле: из-за этого ослабнут губы, загрубеют
пальцы и придется начинать все сначала. Гнус фистула требует от
своих адептов невероятного упорства, ибо научиться играть на
ней очень сложно, а забыть все, чему научился, очень легко. Он
мысленно наигрывал мелодию из восемнадцатой части симфонии
ля-бемоль, и трели пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого
тактов усилили его боль. Он почувствовал приближение нового
приступа и поднес руку ко рту, чтобы хоть немного сдержать его.
Кашель подступал все ближе, распирал бока и наконец вырвался
наружу. Жак Тежарден побагровел, глаза его налились кровью, он
вытер их уголком красного платка — он нарочно выбрал такой
цвет, чтобы не видно было пятен.

II

Кто-то поднимался по лестнице. Укрепленные на
металлических прутьях перила гудели, как набат, — несомненно,
это квартирная хозяйка несла ему липовый чай. При длительном
употреблении липовый чай вызывает воспаление предстательной
железы, однако Жак Тежарден пил его редко, так что, возможно,
ему удалось бы избегнуть операции. Хозяйке осталось подняться
еще на один этаж. Это была пышная красавица тридцати пяти лет,
ее муж провел долгие месяцы в немецком плену, а едва
вернувшись, устроился на работу по установке колючей проволоки
— теперь настал его черед заточать других. С утра до ночи он
возился с легавыми где-то в провинции и почти не давал о себе
знать. Хозяйка, не стучась, открыла дверь и широко улыбнулась
Жаку. Она принесла синий фаянсовый кувшин и чашку и поставила
все это на ночной столик. Потом наклонилась, чтобы поправить
подушки, и тут полы ее халата разошлись, и взгляду Жака
открылся темный островок. Он заморгал и сказал, указывая
пальцем на этот срам:
— Извините, но...
Договорить он не смог и закашлялся. Не понимая, в чем
дело, хозяйка рассеянно поглаживала живот.
— Вот там... у вас... — выдавил он.
Тогда, чтобы он больше не кашлял, хозяйка запахнула халат.
Молодой музыкант слабо улыбнулся.
— Обычно я ничего не имею против, — сказал он,
извиняясь, — но сейчас у меня голова как котел: кипит, бурлит
и гудит.
— Я налью вам липового чаю, — материнским тоном
предложила она.
Она подала ему чашку, и он стал пить маленькими глотками,
размешивая ложечкой сахар. Затем принял две таблетки аспирина и
сказал:
— Спасибо... Теперь я постараюсь уснуть.
— Попозже я принесу вам еще чаю, — сказала хозяйка,
складывая пустую чашку и фаянсовый кувшин втрое, чтобы удобнее
было нести.

III

Он проснулся, словно какая-то сила толкнула его. Так и
оказалось: он пропотел от аспирина, и так как, по закону
Архимеда, он потерял вес, равный объему вытесненного пота, то
его тело оторвалось от матраса, увлекая за собой одеяло, и
всплыло на поверхность лужи пота, подняв легкие волны, которые
плескались вокруг него. Жак вытащил затычку из матраса, и пот
стек в сетку. Тело стало медленно опускаться и наконец снова
оказалось на разгоряченной простыне — от нее с лошадиной силой
валил пар. Постель была липкой от пота, и Жак скользил в ней,
тщетно пытаясь приподняться и опереться на промокшую насквозь
подушку. В голове снова что-то глухо задрожало, и мельничные
жернова принялись перемалывать мелкие частички, разлетавшиеся
по полости между мозгом и черепом. Он поднес руки к голове и
осторожно ощупал ее. Пальцы скользнули от затылка к
раздавшемуся темени, коснулись лба, пробежали по кромке глазных
орбит и спустились к скулам, легко прогибавшимся под нажимом.

Жаку Тежардену всегда хотелось знать точную форму своего
черепа. Ведь среди черепов попадаются такие пропорциональные, с
таким идеальным профилем и так изящно закругленные! В прошлом
году, когда он болел, он заказал рентгеновский снимок, и все
женщины, которым он его показывал, быстро становились его
любовницами. Шишка на затылке и вздутие на темени сильно
тревожили его. Может быть, виной всему гнус фистула? Он снова
потрогал затылок, исследовал соединение черепа с шеей и нашел,
что чашечка позвонка поворачивается без шума, но с трудом. Он
глубоко вздохнул и беспомощно уронил руки, поерзал на постели,
чтобы устроить себе уютное гнездышко в соленой корке пота, пока
она еще не совсем затвердела. Двигаться приходилось осторожно,
потому, что стоило ему повернуться на правый бок, как весь пот
устремлялся на правую сторону сетки, кровать наклонялась, и он
чуть не падал. А когда он поворачивался на левый, кровать и
вовсе опрокидывалась на спинку, так что сосед снизу стучал в
потолок бараньей ручкой, запах которой просачивался сквозь
половицы и кружил голову Тежардену. И вообще ему не хотелось
разливать пот по полу. Булочник из соседней лавки давал ему за
него хорошую цену, он разливал пот по бутылкам с этикетками
"Пот лица", и люди покупали его, чтобы поливать свой насущный,
горелый, полученный по карточкам хлеб.
"Я уже меньше кашляю", — подумал он.
Грудь дышала легко, легкие не хрипели. Он осторожно
протянул руку, взял со стула свою гнус фистулу и положил ее на
постель рядом собой. Потом он снова поднес руки к голове, и его
пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись
лба и пробежали по кромке глазных орбит.

IV

— Здесь одиннадцать литров, — сообщил булочник.
— Несколько литров пропало, — извинился Тежарден. —
Сетка не слишком герметична.
— Пот не очень чистый, — прибавил булочник, —
правильнее было бы считать, что тут всего десять литров.
— Но вы же продадите одиннадцать, — сказал Жак.
— Разумеется, — сказал булочник, — но моя совесть
пострадает. Или, по-вашему, это ничего не стоит?
— Мне нужны деньги, — сказал Жак. — Я уже, три дня не
выступаю.
— Мне самому не хватает, — сказал булочник. — У меня
автомобиль в тридцать девять лошадиных сил, который дорого
обходится, да слуги, которые меня разоряют.
— Сколько же вы дадите? — спросил Жак.
— Господи! — сказал булочник. — Я заплачу вам по три
франка за литр, считая ваши одиннадцать литров за десять.
— Прибавьте еще чуть-чуть, — сказал Жак. — Это так
мало.
— Ладно! — сказал булочник. — Берите тридцать три
франка, но это вымогательство.
— Давайте, — сказал Жак.
Булочник достал из бумажника шесть купюр по семь франков.
— Верните девять франков сдачи, — сказал он.
— У меня только десять, — сказал Жак.
— Отлично, — сказал булочник.
Он положил деньги в карман, взял ведро с потом и
повернулся к двери.
— Постарайтесь набрать еще, — сказал он.
— Нет, — сказал Жак. — У меня уже нет температуры.
— Жаль, — сказал булочник и вышел.
Жак поднес руки к голове и снова стал ощупывать
деформированные кости. Попробовал приподнять голову руки — его
интересовал точный вес, — но не смог, что ж, придется отложить
это до тех пор, пока он не выздоровеет, и потом, все равно
мешает шея.

V

Жак с усилием откинул одеяло. Перед ним лежали его ноги,
усохшие от пяти дней полного бездействия. Он грустно посмотрел
на них. Попробовал растянуть их, но, ничего не добившись, сел
на край кровати и наконец кое-как встал. Усохшие ноги укоротили
его на добрых пять сантиметров. Он расправил грудь, так что
затрещали ребра. Болезнь не прошла бесследно. Халат висел на
нем унылыми складками. Дряблые губы, отечные пальцы — играть
на фистуле он не сможет, это ясно.

В отчаянии он упал на стул и обхватил голову руками.
Пальцы машинально стали ощупывать виски и отяжелевший лоб.

VI

Дирижер оркестра, в котором играл Жак, поднялся по
лестнице, остановился перед дверью, прочел табличку и вошел.
— Привет, — сказал он. — Тебе, я вижу, лучше?
— Я только что встал с постели, — сказал Жак. — Еле
держусь на ногах.
— Когда ты сможешь снова играть? — спросил дирижер.
— А что, мы будем выступать? — спросил Жак. — Мне не
хочется больше играть в коридоре. В конце концов, мы —
камерный оркестр, а не коридорный.
— Так ты предпочел бы играть в камере? — спросил
дирижер. — Может, по-твоему, ты и подхватил бронхину из-за
меня? Но ведь все играли в коридоре.
— Знаю, — сказал Жак, — но я был на самом сквозняке и
загораживал вас собой, поэтому вы и не заболели.
— Чепуха, — сказал дирижер. — Впрочем, ты всегда был
привередой.
— Нет, — сказал Жак, — просто я не люблю болеть и имею
на это право.
— Уволить бы тебя, — сказал дирижер. — С такими, как
ты, невозможно работать, все тебе не так.
— Да я чуть не загнулся! — сказал Жак.
— Хватит, — сказал дирижер. — Я тут ни при чем. Когда
ты сможешь играть?
— Не знаю, — сказал Жак. — Я еле держусь на ногах.
— Ну, это уж слишком, — сказал дирижер. — Так не
работают. Я возьму на твое место Альбера.
— Заплати мне за два последних выступления, — сказал
Жак. — Я должен отдать деньги за квартиру.
— У меня нет с собой, — сказал дирижер. — Пока. Я пошел
к Альберу. У тебя несносный характер.
— Когда ты мне заплатишь? — спросил Жак.
— Да заплачу, заплачу! — сказал дирижер. — Я пошел.
Жак, прикрыв глаза, водил пальцами по лбу. Килограмма
четыре будет.

VII

Маленькая спиртовка так воинственно гудела, что вода в
алюминиевой кастрюле дрогнула. Конечно, для такой слабой
спиртовки воды было слишком много, но Жак терпеливо ждал. Он
сидел, глядел в воду и от нечего делать упражнялся на гнус
фистуле. Он все время не дотягивал си-бемоль на два сантиметра,
но наконец дотянулся, взял ноту и раздавил ее пальцами,
довольный своей победой. Навык вернется!
Но пока что вернулась только головная боль, и он перестал
играть. Вода закипала.
— Посмотрим, — подумал он, — может, окажется и больше
четырех килограммов...
Он взял большой нож и отрезал голову. Потом он опустил ее
в кипящую воду со льдом, чтобы удалить все лишнее и получить
чистый вес черепной коробки.
А потом умер, так и не доведя дело до конца, потому что
тогда, в тысяча девятьсот сорок пятом году, медицина еще не
достигла такого высокого уровня, как теперь.
Он вознесся на небо в большом белом облаке. Куда же еще
было ему деваться!
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:18:34 GMT
Борис Виан. Дохлые рыбы
Рассказ
Перевод О. Смолицкой
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/

I

Дверь вагона, как всегда, не открывалась. На другом конце
поезда стоял начальник при фуражке и давил на красивую кнопку,
нагнетая по трубам сжатый воздух. Помощник тщетно пытался
раздвинуть створки двери. Ему было жарко, по лицу, как мухи,
ползли серые капли пота. Из-под его пиджака торчал грязный
воротник рубашки из твердого, как броня, зефира.

Поезд уже трогался, когда начальник вдруг отпустил кнопку.
Поезд весело изрыгнул под себя воздух, дверь внезапно
открылась, и помощник чуть не упал. Выходя из вагона, он
споткнулся и порвал сумку об открывающее устройство.
Поезд тронулся, и напором воздуха помощника прижало к
вонючим уборным, где два араба разрешали поножовщиной
политические вопросы.
Помощник встряхнулся и взъерошил волосы, прилипшие к
черепу, как жухлая трава к земле. Полурасстегнутая рубашка
обнажала выступающие ключицы и приоткрывала несколько
некрасивых, криво посаженных ребер. Грудь у него взмокла, как у
загнанной лошади, от него шел пар. Тяжело ступая, он пошел по
платформе, вымощенной красными и зелеными восьмиугольниками,
кое-где в черных подтеках. После обеда шел осьминожий дождь, а
служащие вокзала посвящали постыдным занятиям время,
отведенное, согласно генеральному уставу, на чистку платформы.
Помощник порылся в карманах и нащупал кусок толстого
гофрированного картона: его надо было показать при выходе. У
помощника болели колени и скрипели плохо пригнанные суставы,
заржавевшие от сырости: весь день он работал в прудах.
Надо сказать, в сумке у него лежала более чем завидная
добыча.
Он подошел к решетке и протянул билет безликому
контролеру. Тот взял билет, рассмотрел его и свирепо
ухмыльнулся.
— Другого нет? — спросил он.
— Нет, — сказал помощник.
— Этот фальшивый.
— Мне его дал патрон, — миролюбиво сказал помощник,
вежливо улыбаясь и разводя руками.
— Ну, тогда ясно, что фальшивый. Сегодня утром ваш патрон
купил у нас десяток таких.
— Каких? — не понял помощник.
— Да фальшивых.
— Зачем они ему? — Улыбка помощника потускнела и сползла
налево.
— Вам дать, — ответил контролер. — Вас за это,
во-первых, обругают, что я и делаю, а во-вторых, с вас возьмут
штраф.
— Штраф? За что? — удивился помощник. — Видите ли, у
меня очень мало денег.
— Постыдились бы ездить с фальшивым билетом!
— Но вы же сами их подделываете!..
— Приходится. Есть ведь еще такие, без стыда и совести,
разъезжают с фальшивыми билетами. А как вы думаете, легко целый
день делать фальшивые билеты?
— Лучше бы вы платформу почистили, — сказал помощник.
— Без разговоров! Платите тридцать франков.
— Тридцать? — удивился помощник. — Но за проезд без
билета берут двенадцать.
— А за фальшивый билет берут больше. Платите, а то собаку
покричу.
— А она не услышит, — сказал помощник.
— Ну и что? Зато у вас барабанные перепонки лопнут.
Помощник посмотрел на мрачное тощее лицо контролера, тот
ответил ему ядовитым взглядом.
— У меня так мало денег... — пролепетал помощник.
— И у меня мало, — сказал контролер. — Платите штраф.
— Я получаю всего пятьдесят франков в день, на что же мне
жить?..
Контролер оттянул вниз козырек фуражки и прикрыл им, как
синей шторкой, лицо.
— Платите, — сказал он и пошевелил пальцами, словно
считал банкноты.
Помощник вынул из потертого, заштопанного кошелька две
десятифранковые бумажки в шрамах и одну пятифранковую, еще
кровоточащую.
— Может быть, двенадцать? — робея, предложил он.
Контролер показал три пальца, что означало тридцать.
Помощник тяжело вздохнул. Под ногами у себя он увидел лицо
патрона. Он плюнул и попал прямо в глаз. Сердце его забилось
сильнее, а лицо патрона почернело и растаяло. Помощник положил
деньги в протянутую руку контролера и вышел. Он услышал щелчок
— козырек фуражки контролера встал на место. Помощник медленно
пошел по тропинке, круто поднимавшейся в гору. Сумка терлась о
его тощие бедра, а бамбуковая ручка сачка, раскачиваясь в такт
шагам, била по тонким бесформенным икрам.

II

Помощник толкнул железную калитку, и она открылась с
невыносимым скрежетом. На крыльце зажглась большая красная
лампа, а в прихожей тихо зазвенел звонок. Помощник быстро вошел
и закрыл за собой калитку. Тут его ударило током: сработал
электрический сторож, переставленный с обычного места. Он пошел
по аллее. На полдороге он споткнулся обо что-то твердое, из
земли прямо в штанину брызнула струя ледяной воды и замочила
ему ноги до колена.
Он побежал. Как всегда по вечерам, в нем нарастал гнев. Он
сжал кулаки и взлетел по ступенькам. На крыльце ручка сачка
попала ему между ног, взмахнув руками, чтобы сохранить
равновесие, он зацепился за гвоздь, торчащий из пустоты, и
опять порвал сумку. В теле у него что-то свихнулось, он
задыхался и ловил ртом воздух, запрокинув голову. Через минуту
он успокоился и уронил голову на грудь. Ему стало холодно от
мокрой штанины. Он схватился за ручку двери, но тут же отдернул
руку. Неприятно запахло горелым мясом, а на раскаленной
фарфоровой ручке остался кусочек кожи; он чернел и съеживался.
Дверь открылась, и помощник вошел.
Его тощие ноги подкосились, и он рухнул на холодный
зловонный кафельный пол. Сердце хрюкало между ребер, и все тело
сотрясалось от его грубых неравномерных толчков.

III

— Не густо, — сказал патрон.
Он изучал содержимое сумки.
Помощник стоял перед столом и ждал.
— В каком они у вас виде, — сказал патрон. — Вот у
этой, посмотрите, все зубчики оборваны.
— Так ведь сачок-то старый, — сказал помощник. — Если
вам нужны молодые марки в хорошем состоянии, дайте мне денег на
новый сачок.
— А кто сачок стрепал, вы или я? — спросил патрон.
Помощник не отвечал. У него болела обожженная рука.
— Отвечайте, вы или я?
— Я... для вас, — сказал помощник.
— Кто же вас заставляет? Вы сами хотите получать
пятьдесят франков в день. Но их надо зарабатывать.
— Я уже потратил тридцать на билет... — сказал помощник.
— Какой еще билет? Я же оплачиваю вам дорогу туда и
обратно.
— Сегодня вы мне дали фальшивый билет.
— Ну так будьте повнимательнее в следующий раз.
— Разве я отличу фальшивый билет от настоящего?
— Нет ничего проще, — сказал патрон. — Фальшивые билеты
делают из гофрированного картона, а настоящие — из дерева.
— Ну хорошо, — сказал помощник.-- Верните мне
сегодняшние тридцать франков.
— Нет, — сказал патрон. — Все эти марки никуда не
годятся.
— Неправда. Я сделал прорубь и ловил их очень осторожно.
Я целых два часа потратил, я поймал шестьдесят штук, а если и
попортил, то две-три, не больше.
— Но мне таких не нужно, — сказал патрон. — Мне нужна
двухцентовая Гвиана восемьсот пятьдесят пятого года. Зачем мне
ваш Занзибар? Такие вы мне еще вчера принесли.
— Что попадается, то и ловлю, — сказал помощник. —
Сачок-то старый. Для Гвианы еще не сезон, а Занзибар можно на
что-нибудь обменять.
— В этом году у всех Занзибар, он уже ничего не стоит.
Помощника взорвало:
— А промокшие ноги, ток в калитке, ручка двери — это
чего-нибудь стоит? — Его худое желтое лицо сморщилось, и,
казалось, он сейчас расплачется.
— Это вас закалит, — сказал патрон. — А чем мне
заняться? Мне скучно.
— Ловите марки сами, — ответил помощник, с трудом
сдерживая себя.
— А за что же я тогда плачу? Вы — вор. Вы воруете мои
деньги.
Помощник устало вытер лоб обтрепанным рукавом. Голова
гудела, как колокол. Стол слегка отодвинулся, и помощник
поискал, за что бы ухватиться, но печка тоже увернулась, и он
рухнул на пол.

— Встаньте с моего ковра, — приказал патрон.
— Мне бы поесть... — сказал помощник.
— В другой раз возвращайтесь пораньше. Да подымитесь же,
черт вас побери, не валяйтесь у меня на ковре!
Голос патрона дрожал от ярости, он нервно барабанил по
столу узловатыми пальцами.
Неимоверным усилием воли помощник встал на колени. У него
болел живот. Из обожженной руки сочились кровь и сукровица; он
кое-как обмотал руку грязным носовым платком.
Патрон быстро отобрал три марки и швырнул их помощнику в
лицо. Они чмокнули и присосались к его щеке.
— Унесите их обратно в пруд, — сказал патрон с металлом
в голосе, чеканя каждое слово.
Помощник плакал. Жалкие волосы падали ему на лоб, левая
щека была маркирована. Он тяжело поднялся.
— Чтобы это было в последний раз! — сказал патрон. —
Мне не нужны испорченные марки. А про сачок я и слышать не
хочу.
— Хорошо, месье.
— Вот вам ваши пятьдесят франков. — Патрон вынул из
кармана бумажку, плюнул на нее, надорвал и бросил на пол.
Помощник с трудом нагнулся. Его колени коротко и отрывисто
потрескивали триолями.
— У вас грязная рубашка, — сказал патрон. — Ночевать
сегодня будете на улице.
Помощник поднял деньги и вышел. Ветер дул еще сильнее, так
что дрожало волнистое стекло перед кованой решеткой входной
двери. Закрывая дверь, он в последний раз посмотрел на патрона.
Тот, вооружившись большой желтой лупой, склонился над альбомом
и сличал с каталогом занзибарские марки.

IV

Помощник спустился с крыльца, кутаясь в длинную куртку,
позеленевшую от воды марочных прудов. Ветер пронизывал ветхую
ткань и раздувал куртку так, что казалось, будто на спине у
помощника вырос горб, что вредно для позвоночника. Помощник
страдал внутренней мимикардией и ежедневно боролся с этой
болезнью, добиваясь, чтобы пораженные органы сохраняли свою
обычную форму и нормально функционировали.
Уже совсем стемнело. Земля излучала тусклый третьесортный
свет. Помощник свернул направо и пошел вдоль дома. Он
ориентировался по черному шлангу: патрон пользовался им, когда
топил крыс в подвале. Помощник подошел к трухлявой конуре,
стоявшей неподалеку от дома; в ней он уже ночевал накануне.
Соломенная подстилка была сырая и пахла тараканами. Обрывок
старого одеяла прикрывал круглый вход. Помощник нащупал одеяло
и приподнял его, чтобы залезть в конуру, но тут вспыхнул
ослепительный свет, раздался взрыв, и сильно запахло порохом. В
конуре разорвалась большая петарда.
Помощник вздрогнул, и сердце его бешено заколотилось. Он
хотел унять сердцебиение, задержав дыхание, но при этом у него
глаза полезли из орбит, и он судорожно глотнул воздух. В легкие
тут же проник запах пороха, и помощник слегка успокоился.
Он подождал, пока все стихнет, и внимательно прислушался.
Потом свистнул, не оглядываясь, вполз в конуру и скрючился на
вонючей подстилке. Он снова свистнул и прислушался. К конуре
приближались чьи-то легкие мелкие шажки; в тусклом свете земли
он разглядел нежную и пушистую зверушку. Это была его ручная
зверушка, которую ему кое-как удавалось прокормить дохлыми
рыбами. Зверушка залезла в конуру и прижалась к нему. Вдруг
помощник спохватился и потрогал щеку. Марки уже начали сосать
кровь; он с силой дернул их, чуть не закричав от боли, оторвал
от щеки и выкинул из конуры. На влажной земле они доживут до
завтра. Зверушка лизнула его в лицо, и он заговорил с ней,
чтобы успокоиться. Он говорил тихо: патрон хотел знать, о чем
он говорит сам с собой, и всюду расставил микрофоны.
— Он мне осточертел, — прошептал помощник.
Зверушка ласково заурчала и лизнула его нежнее.
— Надо что-то предпринять, так я считаю. Я больше не
позволю так обращаться со мной, буду, несмотря на его запреты,
надевать чистые рубашки и потребую фальшивых билетов из дерева.
Я починю сачок и не дам ему дырявить его. И надо отказаться
спать в конуре, потребовать себе комнату и прибавки жалованья,
не могу же я жить на пятьдесят франков в день. А еще мне надо
поправиться, стать сильным и красивым, а потом вдруг
взбунтоваться и швырнуть ему кирпич в голову. Когда-нибудь я
все это сделаю.

Он повернулся на другой бок и стал так напряженно думать,
что воздух толчками выходил наружу, и в конуре стало душно.
Правда, щели в полу и подстилка пропускали немного воздуха, но
от этого лишь сильнее пахло тараканами, да еще воняли улитки, у
которых началась течка.
— Ненавижу эту конуру! Здесь холодно. Хорошо, что ты со
мной. А в подвале шумит вода — он топит крыс. Ну не могу я,
черт возьми, уснуть, когда прямо в ухо визжат крысы. И так
каждый Божий вечер. И почему он так хочет уморить этих крыс, и
притом непременно утопить их в воде? Крыс надо топить в крови.
Зверушка больше не лизала его. На сером фоне светящейся
земли вырисовывался ее профиль: вытянутая мордочка, острые ушки
и желтые глаза с какими-то холодными отблесками. Зверушка
ворочалась, устраиваясь поудобнее, и наконец примостилась,
уткнувшись носом ему в ляжку.
— Мне холодно, — сказал помощник.
Он тихо заплакал. Слезы капали на подстилку, и от нее
поднимался парок, в котором расплывались предметы.
— Разбуди меня завтра пораньше, — попросил он. — Я
отнесу обратно эти три марки. Только бы он не дал мне опять
фальшивый билет.
Вдали что-то загрохотало, потом раздался пронзительный
визг и легкий топоток лапок.
— Ну вот, опять он воюет с крысами!.. Был бы он крысой, я
бы сам шланг держал. Может, хоть завтра он мне заплатит
пятьдесят франков. Как я хочу есть, я бы крысу съел живьем!
Он сидел, держась за живот, и все плакал. Мало-помалу ритм
его всхлипов замедлился — так останавливается мотор, —
скорченное тело расслабилось, и он уснул, высунув ноги из
конуры и положив голову на вонючую подстилку. В животе у него
урчало, словно там пересыпали гальку.

V

Ползая по комнате, патрон услышал знакомый певучий голос и
понял, что к дому идет торговка перцем. Он встал на ноги,
обнаружил, что может передвигаться и в этом положении, побежал
в прихожую и намеренно грубо толкнул дверь. Стоя на крыльце, он
глядел на подходившую девушку.
На ней была обычная форма торговок перцем: плиссированная
юбочка, едва прикрывавшая ягодицы, короткие носки в красную и
синюю полоску и болеро с глубоким вырезом. Добавьте к этому
бязевый колпак в красную и белую полоску: такая форма
утвердилась во всем мире с легкой руки торговок перцем острова
Св. Маврикия.
Патрон поманил девушку, и она стала подниматься по аллее.
Он спустился с крыльца и подошел к ней.
— Добрый день, — сказал патрон, — мне бы перцу.
— Сколько зерен? — спросила торговка, лицемерно
улыбаясь: она ненавидела патрона.
Он посмотрел на ее черные волосы и матовую кожу и испытал
такое ощущение, как если бы ему плеснули стакан холодной воды
на гениталии. (Это очень сильное ощущение.)
— Поднимитесь на крыльцо, тогда договоримся, — сказал
он.
А вы будете стоять внизу и смотреть на мои ляжки, да?
Да.
У патрона потекли слюнки, и он попытался ее обнять.
— Сперва заплатите за перец.
— Сколько?
— Сто франков за зернышко, но можете сначала попробовать.
— И вы тогда подниметесь?.. — прошептал патрон. — У
меня есть для вас Занзибар.
— Вчера брат принес мне целых три Занзибара, — сказала
она со слащавым смешком. — Попробуйте-ка моего перца.
Она дала ему зернышко, и патрон проглотил его, не заметив,
что это было семя ядовитой гвоздики.
Торговка уже уходила.
— Вы же обещали подняться? — крикнул патрон ей вслед.
— Вот еще!
Она вложила в слова всю свою злость.
Тем временем патрон уже ощутил тонизирующее действие яда и
принялся бегать во всю прыть вокруг дома. Торговка наблюдала за
ним, облокотившись на калитку.
С каждым кругом патрон бежал все быстрее. На третьем круге
торговка подала ему знак, на четвертом он посмотрел на нее.

Тогда она задрала плиссированную юбку и увидела, как лицо
патрона стало фиолетовым, потом черным, потом вспыхнуло ярким
пламенем. Он бежал, не сводя глаз с того, что она ему
показывала, и упал, запутавшись в шланге, по которому шла вода
в подвале крысами. Падая, он ударился лицом о большой камень, и
тот вошел ему в лицо как раз между скул, проломив нос и
челюсти. Патрон дергался от боли, его ноги скребли о землю,
оставляя две канавки. Постепенно его башмаки стерлись, и в
канавках появились следы толстых пальцев, которыми он пытался
удержать носки.
Торговка перцем закрыла калитку и, насмешливо тряхнув
кисточкой колпака, пошла своей дорогой.

VI

Помощник тщетно пытался открыть дверь вагона. В поезде
было очень жарко, и, выходя на улицу, пассажиры простужались и
схватывали насморк: так машинист помогал своему брату —
торговцу носовыми платками.
Весь день помощник корпел в пруду, и хотя добыча была
ничтожной, сердце его переполняла радость: он решил убить
патрона. На этот раз ему удалось раздвинуть створки двери,
потянув их вверх и вниз. Он понял, что начальник при фуражке,
скверно посмеявшись над ним, положил дверь набок. Довольный,
что не попался в эту скверную ловушку, помощник легко спрыгнул
на платформу. Он опустил руку в карман и тут же нащупал кусок
гофрированного картона, который надо было показать при выходе.
Он пошел к вышеупомянутому выходу, где стоял невзрачный
человек. В нем он узнал вчерашнего контролера.
— А у меня фальшивый билет, — сказал помощник.
— Что? Фальшивый билет? — спросил контролер. — Дайте
взглянуть.
Помощник протянул билет контролеру. Тот стал рассматривать
его с таким вниманием, что фуражка сдвинулась и наползла ему на
уши.
— Ловко сделано, — сказал контролер.
— А ведь он из картона.
— Да ну? — удивился контролер.-- Ни за что бы не
поверил.
— И подумать только, что патрон дал мне его вместо
настоящего... — сказал помощник.
— Настоящий стоит всего двенадцать франков, а такой
значительно больше.
— Сколько же?
— Тридцать, — сказал контролер и сунул руку в карман
таким привычным жестом, что помощник заподозрил его в дурных
наклонностях. Но контролер всего лишь вынул три фальшивые
десятифранковые бумажки, раскрашенные коричневой краской.
— Вот вам за билет, — сказал он.
— Деньги, конечно, фальшивые? — спросил помощник.
— А как вы думаете? Что же, я дам вам за фальшивые билеты
настоящие деньги?
— Нет, не дадите, — сказал помощник, — но и я свой
билет вам не дам.
Он напружинился и с размаху ударил тощим кулаком
контролера при фуражке так, что содрал ему кожу с половины
лица. Контролер взял под козырек и, падая по стойке "смирно",
ударился локтем о цементную платформу, выложенную
шестиугольными плитками, сверкавшими как раз в этом месте синим
фосфорическим блеском.
Помощник перешагнул через тело и пошел дальше.
Переполненный ясной и теплой радостью жизни, он быстро
поднимался по тропинке. Он отстегнул сачок и, цепляясь им за
железные столбики, на которых была натянута вдоль тропинки
железная сетка, стал подтягиваться на локтях и легко скользить
среди острых камней. Когда он поднялся на несколько метров,
сетка сачка отлетела, и осталось одно проволочное кольцо; он
решил задушить патрона этим кольцом.
Помощник быстро добрался до калитки и толкнул ее безо
всяких предосторожностей. Он рассчитывал, что удар током еще
больше распалит его гнев, но удара не последовало, и он
остановился. У крыльца лежала какая-то бесформенная туша и едва
шевелилась. Он побежал туда по аллее. Ему не было холодно,
наоборот, кожа горела, и он вдыхал запах своего грязного тела,
отдающего солнцем и тараканами.

Он напряг дряблые мускулы, и пальцы его судорожно сжали
бамбуковую ручку сачка. "Наверное, патрон кого-то убил", —
подумал он.
Узнав темный костюм и крахмальный воротничок, он в
недоумении остановился. К этому времени голова патрона
представляла собой лишь черноватую массу, а ноги еще дергались
в двух глубоких бороздках.
Помощником овладело нечто вроде отчаяния. Он дрожал всем
телом, возбужденный гневом и жаждой убийства. В смятении он
озирался вокруг. Сегодня он решил выложить патрону все, ему
надо было выложить все.
— Зачем ты это сделал, свинья?
В равнодушном воздухе разнесся его надтреснутый слабый
голос: "Свинья!"
— Свинья! Подлец! Сволочь! Дерьмо! Вор! Мерзавец!
Сволочь!
Он плакал, потому что патрон не отвечал. Он ткнул в спину
патрону бамбуковой ручкой сачка.
— Отвечай, старый хрен! Ты опять всучил мне фальшивый
билет!
Он налег всем телом на ручку сачка, и она прошла сквозь
разрушенную ядом ткань. Он вертел ручкой, как стержнем
гироскопа, пытаясь выгнать наружу червей.
— Билет фальшивый, подстилка вонючая, и я же плачу
тридцать франков штрафа! А я есть хочу! Где мои пятьдесят
франков за сегодня!
Патрон уже почти не шевелился, а черви не выползали.
— Я хотел тебя убить, сволочь проклятая. Я должен был
тебя убить, мерзавец! Где мои деньги, а?
Он выдернул ручку сачка и, размахнувшись, несколько раз
ударил по обуглившемуся черепу. Череп развалился на куски, как
корка подгоревшего пирога. Теперь труп патрона оканчивался
шеей.
Помощник перестал дрожать.
— Решил сам сдохнуть, ну и ладно. Но мне надо кого-нибудь
убить.
Он сел на землю и заплакал, как накануне, и маленькая
зверушка подбежала к нему легкими шажками. Она приласкалась к
нему, прижалась к щеке теплым нежным тельцем, и он закрыл
глаза, а пальцами сдавил шею зверушке. Она не вырывалась, и
когда тельце, прижавшееся к его щеке, стало холодным, он понял,
что задушил зверушку. Тогда он встал, спотыкаясь, побрел по
аллее и вышел на дорогу. Он шел куда глаза глядят, а патрон
лежал и больше не шевелился.

VII

Он вышел к большому пруду, где водились голубые марки.
Смеркалось, и вода светилась далеким загадочным светом. Пруд
был неглубок, в нем сотнями кишели марки, но они размножались
круглый год и потому не очень ценились.
Он вынул из пруда два колышка и воткнул их в землю около
пруда, в метре друг от друга, потом натянул между ними стальную
тонкую проволоку и взял грустную ноту. Проволока располагалась
в десяти сантиметрах над землей строго параллельно берегу.
Помощник сделал несколько шагов от пруда, потом повернулся
лицом к воде и пошел прямо на проволоку, закрыв глаза и
насвистывая нежную мелодию, которую так любила его зверушка.
Медленными шагами он приблизился к проволоке, зацепился за нее
и упал лицом в воду. Он лежал неподвижно, и под спокойной
гладью воды голубые марки уже присасывались к его впалым щекам.
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:18:46 GMT
Борис Виан. Пустынная тропа
Рассказ
Перевод Н. Хотинской
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/

I

Молодой человек собирался жениться. Он заканчивал школу
мраморщиков, специализирующихся по всем видам надгробий. Это
был юноша из хорошей семьи: его отец заведовал отделом в
Компании трубопроводов, а его мать весила шестьдесят семь
килограммов. Они жили на улице Двух Братьев, пятнадцать, обои у
них в столовой не менялись, к сожалению, с тысяча девятьсот
двадцать шестого года: на фоне берлинской лазури апельсины
апельсинового цвета — а это ведь безвкусно. Теперь в моде обои
вообще без рисунка, и потом на более светлом фоне. Его звали
Фидель, что значит Верный, а отца — Жюст, что значит
Справедливый. Мать тоже как-то звали.

Вечером он, как всегда, спустился в метро, чтобы доехать
до школы. Под мышкой у него была надгробная плита, а в
маленьком чемоданчике — инструменты. Он не скупился на
плацкарту: когда едешь в общем вагоне с тяжелой, громоздкой
плитой, трудно избежать едких замечаний, которые могут
испортить полированную поверхность мрамора.
На станции Денфер-Рошро в его купе вошел ученик той же
школы, только старшего класса. Он держал под мышкой надгробную
плиту больших размеров и нес еще хозяйственную сумку, в которой
лежал красивый крест, отделанный фиолетовым бисером. Фидель
поздоровался. Порядки в школе были строгие: всем учащимся
полагалось носить черный костюм и менять белье дважды в неделю.
Им следовало также воздерживаться от неуместных выходок: не
выходить, например, без шляпы, не курить на улице. Фидель с
завистью смотрел на фиолетовый крест; но время летит быстро,
утешал он себя, через два месяца он перейдет в старший класс.
Тогда в его распоряжении будут большие надгробные плиты, два
креста, отделанные бисером, и один гранитный, правда, его
нельзя брать домой. На всех учебных пособиях стояло имя
директора школы, так как они представляли большую ценность, но
ученикам разрешалось работать над некоторыми композициями дома,
чтобы закрепить полученные в школе знания и навыки. В младшем
классе изучались надгробные плиты для детей до шестнадцати лет,
затем учащиеся получал доступ к юношеским могилам и, наконец, в
старшем классе имели дело с памятниками для взрослых — это
была самая интересная и разнообразная работа. Занятия были,
конечно, только теоретические: опираясь на приобретенные
знания, ученики создавали проекты памятников, практическое же
воплощение оставалось за отделением ваятелей. При шкале имелась
комиссия по распределению, где художников и ваятелей, успешно
сдавших выпускные экзамены, объединяли в пары, руководствуясь
индивидуальными особенностями каждого и серией тестов,
разработанных обществом парижского транспорта. Художники
изучали, кроме всего прочего, коммерческую сторону дела и
отношения с заказчиками; ввиду этого им необходимо было
соблюдать полную корректность в одежде и манерах.
Оба ученика вышли на станции Сен-Мишель и направились
вверх по бульвару. По специальному разрешению Клюнийского
аббатства школа была размещена в руинах древних терм Юлиана
Заступника, и часть занятий проводилась по ночам среди
развалин; такая атмосфера благотворно действовала на учащихся,
способствуя развитию у них утонченного художественного вкуса,
отвечающего требованиям современной погребальной эстетики.
Приближаясь к развалинам, Фидель и его спутник услышали
похоронный звон и ускорили шаг: это был сигнал к началу
занятий.

II

В полночь начиналась большая перемена, продолжавшаяся
примерно час. Ученики выходили прогуляться среди развалин,
подышать свежим воздухом и развлекались, стараясь разобрать
древнееврейские надписи на могильных плитах, которых в руинах
терм Юлиана было множество.
Им также разрешалось проводить свободный час в баре,
открытом по соседству при музее Клюнийскими аббатами Лазарем
Вейлем и Жозефом Симоновичем. Фидель любил зайти в бар и
побеседовать с хозяевами: их глубокие познания в области
искусства ваяния надгробий и оригинальность их суждений
восхищали прилежного юношу, который забывал о памятниках лишь
для того, чтобы воскресить в памяти прелестный образ своей
невесты Ноэми.
Ноэми — ее отец был инспектором, а мать прекрасно
сохранилась — жила на бульваре Сен-Жермен в скромной
двенадцатикомнатной квартирке на третьем этаже; у нее были две
сестры одного с нею возраста и три брата, из которых один был
на год старше, почему в семье его называли старшим.
Иногда Ноэми заходила в бар при музее провести полчасика с
женихом под отеческим оком Жозефа Симоновича, и молодые люди
обменивались нежными клятвами, потягивая "Дух Смерти", шедевр
Жозефа.
По правилам учащимся не полагалось пить ничего крепче
черного кофе с капелькой ликера, но иногда они позволяли себе
небольшие нарушения без серьезных последствий для своего
морального облика: их корректность оставалась безупречной.

В этот вечер Фидель не виделся с Ноэми. Он назначил
встречу Лорану, своему старому школьному другу, теперь
практиканту в больнице Отель-Дье. Лоран часто дежурил по ночам
и мог отлучиться, когда бывало не слишком много работы.
На этот раз Лоран опоздал: когда он пришел, было уже без
двадцати час. Ему пришлось задержаться: в больницу привезли
какого-то пьяницу в сопровождении пяти-шести жандармов, как
обычно бывает в подобных случаях. Врачи не могли понять, был ли
он действительно пьян, однако добросовестность полицейских,
избивших его до полусмерти, не оставляла сомнений, и так как он
пребывал в бессознательном состоянии, снять с него показания не
удалось.
— Он кричал: "Да здравствует свобода!", — сказал один из
жандармов, — и переходил улицу в неположенном месте.
— Ну, пришлось ему вмазать, — сказал другой. — Разве
можно допустить, чтобы в студенческом квартале лица в состоянии
опьянения подавали дурной пример молодежи?
От стыда бедняга скончался под наркозом еще до операции:
это и задержало Лорана. К счастью, его коллега Петер Нья
остался на дежурстве и занялся пострадавшим.
— Когда твоя свадьба? — спросил Лоран.
— На той неделе...
— А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты готов к
этому мероприятию?
— Ну, — рассмеялся Фидель, — наверно, тоже на той
неделе.
— Знаешь, — сказал Лоран, — надо тебе серьезно этим
заняться.
— Я и занимаюсь.
— Кого же ты пригласишь?
— Тебя, Пьера и Майора.
— Кто это — Майор?
— Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.
— А что он собой представляет?
— Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и может быть
полезен для моей карьеры. И вообще это занятный человек.
— Майор так Майор, — согласился Лоран. — А девушки?
— О! — возмутился Фидель. — Никаких девушек! Подумай,
ведь через три дня я женюсь.
— А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?
— Похороны — дело серьезное, — протянул Фидель, — и я
хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.
— То есть абсолютную невинность? — уточнил Лоран.
— По крайней мере, относительную, — сказал Фидель,
потупившись.
— Ладно! — заключил Лоран.-- Стало быть — мальчишник.
— Разумеется, — ответил Фидель. — В среду в семь вечера
у меня.
Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран попрощался
с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился к больнице.
Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный склеп, где
проходили занятия. Там же помещался выставочный зал для
курсовых и дипломных проектов.
Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет гравия
вокруг карликовых буксов, составляющих растительное окаймление
памятника образца номер двадцать восемь из гранита с
полурельефным крестом.
Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу красного
мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.

III

В четыре началась получасовая перемена. Фидель вышел с
приятелем прогуляться среди развалин.
Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме
Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом месяце и
теперь, из-за перерасхода энергии, временно погасла. Фидель
плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара, проникая сквозь
решетку, дул легкий ветерок, и он старался держаться в
безветренных полосах за железными прутьями. Дойдя до угла, где
громоздились древнееврейские надгробья, которые разрешалось
обследовать, Фидель сел на одно из них.
Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный землей обломок
свода: все, что осталось от древней колоннады. Он был
поразительно похож на устрицу: одна створка идеально
закруглена, другая — плоская. Фидель поднатужился, пытаясь
перевернуть камень, наконец ему это удалось. Под камнем, в
ямке, лежали, крепко обнявшись, две сонные уховертки, рядом
спала сороконожка и три отлично сохранившихся мятных леденца.

Он принялся сосать их один за другим, покончив с этим, опустил
камень на место и, вдруг заметив это разительное сходство с
устрицей, достал из кармана зубило, опустился на колени и
попробовал открыть раковину.
После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести острие
зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал изо всех сил — и
зубило сломалось. Он достал еще одно. Тут камень не выдержал и
раскрылся. Фидель осторожно отложил верхнюю половинку в сторону
и заглянул внутрь. На золотистом песке лежала фотография Ноэми,
в резной рамке, под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел
в петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно в песок.
Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы
услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.
Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка
выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки, из
которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, улетела,
вернулась, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птичка
позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел живот.

IV

Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял завтрак,
который только что принесли: ореховый торт и лангустин под
майонезом. Она соблюдала диету: берегла печень.
Девушка читала житие пресвятой Елизаветы Венгерской,
написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до сцены гибели
отважного ландграфа, молодого мужа Елизаветы, горько заплакала.
Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она
захлопнула грустную книгу и открыла "Трое в лодке", но вдруг в
голову ей пришли серьезные мысли, и она бросила читать, так как
пришлось бы встать, чтобы найти подходящее к случаю
произведение; на ночном столике оставался только телефонный
справочник.
Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражнений из
финского гимнастического комплекса; эти упражнения выполняются
в положении лежа, без движения, и состоят в последовательном
напряжении и расслаблении строго определенных мышц.
Затем она встала, надела яркое полотняное платьице,
поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю комнату и
упала с полуметровой высоты: комната была расположена на одном
уровне с ее спальней. Упала она так неудачно, что слегка
вывихнула ногу, и, поднявшись, направилась в ванную комнату
наложить повязку. Там она села перед зеркалом и, пригладив
пышные темно-рыжие волосы, улыбнулась своему отражению. Однако
боль в вывихнутой лодыжке помешало тому улыбнуться в ответ, и
Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через силу
попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все вновь вошло в
свою колею, хотя, впрочем, из нее и не выходило.

V

Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома не
будет. Вообще-то их присутствие не мешает чувствовать себя
относительно свободным, но его старики — из тех, что по своей
инициативе уходят в кино, чтобы не стеснять молодежь. Фидель
вовсе не собирался устраивать оргию, но врожденная стыдливость
не позволила бы ему даже на словах быть слишком вольным в
присутствии старших, а Фиделю хотелось, по крайней мере, излить
друзьям всю полноту своего счастья, и он уже трепетал в
предвкушении этой словесной вакханалии.
Столовая, большая, длинная комната с высоким потолком,
прекрасно подойдет для праздничного ужина, думал Фидель. На
стенах были развешаны фотографии роскошных надгробий, сделанных
по его проектам: серые тона гранита приятно оживляли комнату.
Мебели было совсем мало: низкий, длинный буфет из мореной
березы, на котором стояли два серебряных подсвечника с красными
свечами. Стол такого же дерева, более темные, почти черные
стулья из той редкой разновидности березы, которая встречается
только в Африке и туземное название которой буквально означает:
черное дерево, отделанное красным сафьяном. Хозяин сядет,
конечно, спиной к окну.
Все было прекрасно, кроме обоев с апельсинами
апельсинового цвета на фоне берлинской лазури. Фидель позвонил
по телефону и попросил прислать маляра. Он решил, что апельсины
цвета берлинской лазури на апельсиновом фоне будут выглядеть
лучше. Подумав, он пришел к выводу, что одноцветные обои беж с
выделкой тоже неплохо, и маляр оклеил столовую такими обоями,
чередуя кремовые полосы полосами цвета слоновой кости, отделав
все это ярко-красным бордюром, удачно сочетавшимся с красным
сафьяном на стульях, и заменил фотографии надгробий портретом
Нозми, который он заговорщицки подмигнув Фиделю, достал из
своего складного столика, заменявшего ему стремянку.

VI

В это утро Ноэми долго нежилась в постели. Она, впрочем,
не бездельничала, а вязала. В лакированной корзиночке из ивовых
прутьев лежали три больших мотка белого ангорского пуха и один
моток простой красной шерсти. Она заканчивала перед: еще
четырнадцать рядов. Весь перед был из белого пуха, только два
ряда занимала красная полоса, потом — еще два ряда белым, а на
следующих десяти рядах она хотела вывязать красным по белому
имя своего жениха; ангорский пух наполовину скроет его и
убережет от холода. Она вывяжет рунические письмена — так
проще, вяжешь на девяти рядах восемь изнаночных петель белой
шерстью и две лицевых красной. Выйдет очень красивый свитер.
После обеда она собиралась пойти с подружкой в кино,
посмотреть новый фильм с участием Манфреда Карота; героиня
этого фильма носила точно такой же пуловер, какой вязала Ноэми.
Они договорились встретиться в "Зеленой птице" в половине
пятого, с тем чтобы успеть к началу картины, но опоздать на
журнал, который они видели на этой неделе девятнадцать раз.

VII

В это же утро Пьер, один из приглашенных на вечеринку
Фиделя, тщательно побрился и надел чистую рубашку, собираясь на
работу; он был инженером на одном рискованном предприятии. Пьер
ждал звонка Майора, чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или
договориться о встрече и пойти вместе.
А Майор вышел из своего личного самолета в четырнадцать
часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в камере хранения
и, чтобы возместить потерю, забрал чемодан одного из соседей по
очереди; громким криком подозвал такси, сообщил водителю, что у
того нос в саже, сел в метро, после чего ни один пассажир не
находил себе места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной
станции и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного
сердца.
Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге
расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в этот
рекордный срок. Он переоделся и размахивал элегантной тростью с
черепаховым набалдашником, а его стеклянный глаз сиял, как
прожектор, ослепляя тех немногих, кого он удостаивал взглядом.
Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случайному
посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не слышать
протестов официанта, забил ему глотку чаевыми, как кляпом.
Затем заперся на два поворота ключа в телефонной будке, однако
из-за неисправности диска пол не выдержал его веса и
провалился.
Таким образом Майор оказался в винном погребе, пользуясь
случаем, прикарманил, то есть рассовал по своим многочисленным
карманам, несколько бутылок, поднялся по лестнице с самым
непринужденным видом и отправился на поиски заведения покрепче.
Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефонной
будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.

VIII

Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвертый случай
за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали, как обычно, с
фиксации. Пациент лежал на операционном столе, представлявшем
собой что-то вроде буквы А из металлических трубок. Больной
удерживался в равновесии, опираясь позвоночником на острие
буквы, по обе стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе
держалась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала
жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет от
большой лампы над столом падал на оперируемый участок, и
гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не любил света.
— Эвинан! — сказал Лоран.
Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки больного
тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую вену. Она
лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер поискал, куда бы
еще сделать укол, не нашел более подходящего места и быстрым
движением всадил покривившуюся иглу под мышку, где курчавились
густые волосы. Серебристая жидкость под давлением поршня вошла
в тело, и под правым глазом больного вздулся маленький бугорок.
— Считайте до десяти, — приказал Лоран.

Больной остановился на шести.
— Странно, — заметил Петер Нья. — Обычно засыпают не
раньше, чем через двадцать секунд.
— Я не сплю, — пробурчал больной. — Я умею считать
только до шести...
И туг же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии
бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сложился
пополам, голова и ноги прижались к металлическим опорам,
образовывавшим острый угол.
— Видишь? — тихо спросил Лоран.
— Да, — выдохнул Петер Нья.
Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался прятаться от
света.
— Иглу! — сказал Лоран.
Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым
отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно прицелился и
вонзил острие иглы прямо в темный желвак под кожей, который
сразу перестал шевелиться. Лоран удерживал его, навалившись
всем телом. Через минуту он отпустил иглу.
— Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь я
должен быть у друга.

IX

Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встретил их
в прихожей.
— А где же Лоран? Вы не вместе? — спросил он.
— Он придет прямо из больницы, — ответил Пьер. —
Познакомься, это Майор.
— Очень приятно, — сказал Фидель. — Вы не заставили
себя ждать. Я сказал Лорану — в семь часов, а сейчас только
четверть седьмого. Мы успеем поболтать.
— Вы так любезны, — улыбнулся Майор. — Мы могли бы и на
лестнице подождать.
Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое друзей
присоединились к нему, и хор замер на увеличенном трезвучии.
— Проходите в гостиную, — пригласил Фидель.
Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены красивыми
обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиолетовом фоне.
Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.
— Хотите виноградного соку? — предложил Фидель.
— Только перебродившего и выдержанного, — уточнил Майор.
— Его еще иногда называют коньяком, а иногда арманьяком,
смотря в какой местности он производится.
— Вы много путешествовали, — заметил Фидель с
восхищением.
— Я... — сказал Майор.
Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте, а
Майор утопал в мягком кресле.
— ...видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, сперва
Новый, из любви к новшеству. Старый — позднее, как полагается.
Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы своих ближних, и
прожигал жизнь, вскрывал несгораемые шкафы, на улицах сорил
золотом, то бишь окурками сигарет с золотым ободком, носил
пальто производства Рубе и каждый день предвкушал новые чудеса.
— А кладбища вы видели? — спросил Фидель.
— Я их даже заполнял! — холодно сказал Майор. — Я мог
бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных островах.
Красные они потому, что вырыты в глинистой почве. Туземцы
заворачивают своих мертвецов в саваны из листьев пандана и
хоронят вечером, на восходе луны. Женщины с обнаженной грудью
поют песнь предков:
Оари мена
Оари мени
Татапи ойра татапи
Аруу Аруу Оари
Мена Татапоу... —
ну и так далее, я должен пощадить ваши уши, вы ведь, надо
полагать, христиане. А потом местный колдун зажигает свечу и
безмолвно склоняется перед ночных светилом.
— А надгробные камни у них есть? — спросил Фидель.
— Целые тонны камней, — заверил его Майор.
— Отесанные?
— Конечно, — сказал Майор.
— А в какой форме?

— В форме камней, — отрезал Майор и спросил: — Когда же
ужин?
— Э-э, — замялся Фидель, — может быть, подождем
Лорана...
— Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, —
воскликнул Майор.
— Э-э... да-да... — сказал Фидель. — Сейчас.
Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете отца.
Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепробовал все
напитки, какие только были в баре. Когда вернулся Фидель, он
уже снова сидел в кресле как ни в чем не бывало.
— Ну, что?
— Он задерживается, — объяснил Фидель. — К ним только
что привезли женщину, у нее подбиты оба глаза и поврежден
волосяной покров. Ее муж избил.
— А она что, сдачи дать не могла? — спросил Майор.
— Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: "Не могла я
при малыше... Это бы дурно повлияло..."
— До чего же порой добродетельны эти женщины из
простонародья, — вздохнул Майор.
Он икнул и, ничуть не устыдившись, отнес икоту за счет
своего глаза.
— Да, — сказал Фидель. — Она вела себя безупречно.
Лоран говорит, что освободится через четверть часа.
— Что ж, тем лучше, — кивнул Майор. — Так вот в
Гренландии...

X

Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что
Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных палачей,
гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез, к тому же
вывихнутая нога все еще болела.
Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фонарей
мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тяжеловозами на
мехтяге, которые предназначены для транспортировки продуктов
питания.

XI

— ...И надо заметить, — продолжал Майор, — что в
полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а замораживаются
и становятся твердыми, как мясо в холодильнике. Хотя в
холодильнике оно замораживается без всякого льда. Попробуйте-ка
объяснить это явление.
— Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы льда,
— прервал его Фидель. — А они не делают ледяных памятников?
— Нет, — заявил Майор. — По той простой причине, что
могилы представляют собой не холмики, а углубления: вырезается
кусок льда, клиента укладывают в образовавшуюся яму и заливают
водой, но не до краев.
— Вот как? Почему же? — спросил Фидель.
— Это легко объяснить законами физики, — ответил Майор.
— Воду получают, растопив вырезанный кусок льда, а ведь всем
известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.
— Но вода же потом замерзает, — не сдавался Фидель.
— Да, — сказал Майор, — но не забывайте о пингвинах.
— А! — протянул Фидель, не понимая.
— Им все время хочется пить, — пояснил Майор. — И не
только им, — добавил он с присущей ему скромностью и посмотрел
на свой стакан.
Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:
— Пьер, старина, позвони-ка Лорану, он, наверное, уже
кончил.
Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышался его
голос: он настойчиво уговаривал собеседника.
— Он не может прийти, — сказал наконец Пьер.
— Все возится с этой женщиной? — рявкнул Майор и
выругался.
— Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка
бедра.
— Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, —
вздохнул Майор. — Да, — он повернулся к Фиделю, — так вы
завтра женитесь?
— Да, — подтвердил Фидель. — В мэрии...

— А как выглядит ваша невеста?
— Она красивая, — сказал Фидель. — Щеки у нее розовые,
гладкие, как хорошо отполированный порфир, глаза — как две
большие черные жемчужины, темно-рыжие волосы уложены венком
вокруг головы, грудь — словно из белого мрамора, и у нее такой
вид, будто она ограждена от всего мира изящной кованой
решеточкой.
— Как образно! — воскликнул Майор; по спине у него
пробежал приятный холодок.

XII

И, правда, Ноэми была очень красива, даже после того как
ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о мостовую,
зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина "скорой помощи"
задержалась, и пришлось отнести Ноэми на носилках в ближайшую
больницу — это оказалась Отель-Дье.
По коридору сновали медицинские сестры с ведрами, полными
удаленных миндалин и аппендиксов, которые ассистенты хирургов
выставляют за двери операционных. Две молоденькие сестры
перебрасывались, как мячом, кислородной подушкой в красную и
желтую полоску.
Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очерченные
губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой носик, но глаза
ее были закрыты.

XIII

— Ну, хватит, — заявил Майор, — скажите ему, пусть
приходит немедленно, иначе я ухожу.
— Ладно, — ответил Фидель, — постараюсь уговорить его.
Надоел он со своими больными.
— ...Никак не могу, — сказал Лоран. — Только что
привезли девушку, ее сбил грузовик.
— Приходи, — настаивал Фидель. — Пусть кто-нибудь еще
ею займется.
— Послушай, — сказал Лоран. — Не хотелось бы... К тому
же она очень красивая...
— Ну, знаешь, — рассердился Фидель. — Довольно. Ты
выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.
— Ладно, — ответил Лоран, — но если этот осел Дюваль ее
погубит, это будет на твоей совести.
— К столу! К столу! — закричал Майор.

XIV

И конечно, операция прошла благополучно, но только не для
Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было свободных мест,
ее родителям сразу позвонили и попросили забрать тело домой.
Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от
тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а волосы
вынесли отдельно. Их пришлось отрезать — очень уж они были
длинные.
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:18:56 GMT
Борис Виан. Водопроводчик
Рассказ
Перевод Т. Ворсановой
Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова
http://www.chat.ru/~ellib/

I

Это звонила не Жасмен — она отправилась куда-то за
покупками со своим любовником. И не дядюшка — он умер два года
назад. Собака дергает шнурок дважды, а у меня свой ключ.
Значит, кто-то еще. Звонок был очень выразительный: весомый,
чтоб не сказать веский, нет, скорее полновесный... во всяком
случае... неторопливый и внушительный.
Ясное дело, слесарь. Вошел, через плечо — какая-то
нелепая сумка из кожи вымершего травоядного с позвякивающими в
ней железками.

— Ванная там, — показал он.
Так, без тени колебания, с ходу, коротко и ясно, он
сообщил мне, где в моей квартире находится ванная комната,
которую без него я бы еще долго и не подумал искать там, где ей
надлежало быть.
Поскольку Жасмен не было, дядя умер, собака дергала звонок
два раза (как правило, два), а мои одиннадцать племянников и
племянниц играли на кухне с газовой колонкой, — дома в этот
час стояла тишина.
Указующий перст долго водил слесаря по квартире и наконец
вывел в гостиную. Мне пришлось наставить его на путь истинный и
провести в ванную. Я было вошел за ним, однако он остановил
меня; не грубо, но с твердостью присущей лишь мастерам своего
дела.
— Без вас справлюсь. А то, чего доброго, хороший новый
костюм запачкаете, — сказал он, напирая на слово "новый".
Вдобавок он ехидно улыбнулся, и я молча стал отпарывать
висевший ярлык.
Еще одно упущение Жасмен. Но в конце-то концов, ведь
нельзя же требовать от женщины, которая с вами незнакома, имени
вашего в жизни не слышала, даже и не подозревает о вашем
существовании, сама, возможно, существует лишь отчасти, а то и
вовсе не существует, — нельзя же требовать от нее аккуратности
английской гувернантки Алисы Маршалл, урожденной де Бриджпорт,
из графства Уилшир; а я Алису бранил за постоянную
рассеянность. Она возражала мне, что нельзя одновременно
воздерживаться от воспитания племянников и срезать ярлыки, и
мне пришлось склониться перед этим доводом, чтобы не угодить
лбом в притолоку двери из прихожей в столовую, притолоку,
заведомо слишком низкую, о чем я не раз говорил глухому
архитектору, нанятому нашим домовладельцем.
Собственноручно выправив непорядок в своем туалете, я на
цыпочках тише тихого двинулся к спальне матери Жасмен, которой
отдал одну из лучших в квартире комнат, что выходят окнами на
улицу, а приходят, когда на них никто не смотрит, с другой
стороны, лишь бы не выйти из себя вовсе.
Пора, пожалуй, обрисовать вам Жасмен, хотя бы вчерне (ведь
окна здесь всегда зашторены, потому что раз Жасмен нет в
природе, то и матери у нее быть не может, как вы сами
непременно убедитесь к концу рассказа), — так вот, вчерне, то
есть силуэтом, но ведь в темноте вы все равно ничего не
разглядите.
Я прошел через спальню матери Жасмен и осторожно открыл
дверь в бильярдную, смежную с ванной. В ожидании возможного
прихода слесаря я заранее пробил здесь квадратное отверстие и
мог в свое удовольствие следить теперь с этой точки зрения за
его священнодействиями. Подняв голову от труб, он увидел меня и
поманил к себе.
Пришлось спешно отправиться тем же путем в обратном
направлении. По дороге я обратил внимание, что племянники все
еще не расправились с газовой колонкой, и испытал (правда,
мимолетное, ведь водопроводчик позвал меня, и лучше было не
мешкать, а то моя степенность часто кажется чванством) чувство
безотчетного, но глубокого презрения к этим трудноломким
конструкциям, газовым колонкам. Из буфетной я попал в небольшой
холл с четырьмя дверями одна из которых, не будь она
заколочена, вела бы в бильярдную, вторая, тоже забитая, — в
спальню матери Жасмен, и четвертая — в ванную. Я закрыл за
собой третью и, наконец, вошел в четвертую.
Слесарь сидел на краю ванны и меланхолично созерцал
толстые доски, которые в недавнем прошлом закрывали трубы, —
он только что выломал их зубилом.
— Никогда не видел подобной конструкции, — заверил он
меня.
— Она старая, — ответил я.
— Оно и видно, — подтвердил он.
— Вот я и говорю, — сказал я.
В том смысле, что точно не знаю, когда она сделана, раз
никто этого точно не знает.
— Некоторые любят поговорить, — заметил он, — а что
толку? Но это делал не специалист.
— Ваша контора. Я помню совершенно точно.
— Тогда я у них не работал. А если бы работал, — сказал
он, — то ушел бы.
— Стало быть, так оно и есть, — не возражал я, — раз вы
ушли бы, можно считать, что вы там были, поскольку вас бы там
не было.

— Ну, во всяком случае, попадись мне этот недоделанный
ублюдок, — высказался он, — сын вонючей шлюхи, которую по
пьянке обратал вшивый кенгуру, сволочь, так паршиво
сварганившая эту чертову бардачную дерьмовую хреновину, ему бы
у меня не поздоровилось.
Потом он принялся ругаться, и от ругани вены на его шее
стали похожи на веревки. Он склонился над ванной, нацелил голос
на дно и, добившись мощного резонанса, битый час продолжал в
том же духе.
— Ладно, — с трудом переводя дыхание, заключил он. —
Что ж, придется все-таки взяться за дело.
Я уже собирался устроиться поудобнее, чтобы наблюдать за
его работой, когда слесарь извлек из кожаного футляра огромную
сварочную горелку. Потом он достал из кармана склянку и вылил
ее содержимое в углубление, заботливо для этого предусмотренное
изобретательным изготовителем. Одна спичка — и пламя
взметнулось к потолку.
Осиянный голубым светом, водопроводчик склонился,
брезгливо изучая трубы горячей и холодной воды, газовую, трубы
центрального отопления и еще какие-то, назначение которых мне
было неизвестно.
— Самое лучшее, — сказал он, — это все к черту снести и
начать с нуля. Но вам придется раскошелиться.
— Ну, раз надо, — сказал я.
Не желая присутствовать при погроме, я на цыпочках
удалился. В тот самый момент, когда я закрывал дверь, он
повернул вентиль сварочной горелки, и рев пламени заглушил визг
собачки дверного затвора, вернувшейся на свое место.
Войдя в комнату Жасмен (эта дверь вначале тоже была
заколочена, но, по счастию, не покалечена), я прошел через
гостиную, свернул к столовой, откуда уже мог попасть к себе.
Мне не раз случалось заблудиться в квартире, и Жасмен
хочет во что бы то ни стало сменить ее, но пусть уж сама ищет
другую, раз так упорно возвращается на эти страницы без моего
приглашения.
Впрочем, я и сам упорно возвращаюсь к Жасмен просто
потому, что люблю ее. Она в этой истории никакой роли не играет
и, может быть, вообще никогда не сыграет, если, конечно, я не
передумаю, но предвидеть это невозможно, а поскольку решение
мое незамедлительно станет известно, чего ради застревать на
такой малоинтересной теме, пожалуй, еще менее интересной, чем
любая другая, — скажем, разведение крупной рогатой тирольской
мушки или доение гладкошерстной травяной вши.
Оказавшись наконец в своей комнате, я уселся возле
полированного шкафчика, который давным — без преувеличения —
давно превратил в проигрыватель. Манипулируя выключателем,
размыкающим блок-схему, замыкание которой приводит в действие
электроприбор, я запустил диск; на нем покоилась пластинка,
позволявшая с помощью острой иголки выдирать из себя мелодию.
Сумеречные тона негритянского блюза "Deep South Suite"
вскоре погрузили меня в любимое летаргическое состояние. Все
убыстряющееся движение маятников вовлекло солнечную систему в
усиленное круговращение и сократило длительность существования
мира почти на целый день. Так оказалось, что уже половина
девятого и я просыпаюсь, встревоженный тем, что не прикасаюсь
своими ногами к соблазнительным ножкам Жасмен; увы, она и не
ведала о моем существовании. А я жду ее всегда, волосы ее
струятся, как вода на солнце, и мне бы хотелось сладострашно
целовать ее и задушить в своих объятиях, только не в те дни,
когда она становится похожей на Клода Фаррера.
"Половина девятого, — сказал я себе. — Слесарь, должно
быть, умирает с голоду".
Мигом одевшись, я сориентировался в пространстве и пошел в
ванную. Ее окрестности показались мне заметно изменившимися,
будто претерпели не одно стихийное бедствие. Я тут же понял,
что все дело в том, что на привычном месте нет труб, и
смирился.
Вытянувшийся вдоль ванны слесарь еще дышал. Я влил ему
бульон через ноздри — в зубах у него был зажат кусочек олова.
Едва ожив, он взялся за дело.
— Итак, — сообщил он, — основная работа позади, все
разрушено, начинаю с нуля. Как будем делать?
— Делайте как лучше, — сказал я. — Я полностью доверяю
вам как специалисту и ни за что на свете не хотел бы малейшим
пожеланием сковать вашу инициативу... которая, следовало бы мне
добавить, есть исключительное достояние тех, кто входит в
сообщество водопроводчиков.

— Полегче, — посоветовал он. — В общем, я понимаю, но
школу я окончил давно, и если вы мне будете голову морочить, я
с вами разговаривать не смогу. Прямо удивительно, как это
образованным надо всех на свете с дерьмом смешать.
— Уверяю вас, я преисполнен почтения к вам и самого
высокого мнения обо всем, что вы делаете.
— Ладно, я парень не злой. Вот что: я восстановлю то, что
они тут соорудили. Все-таки коллега работал, а слесарь ничего
зря делать не станет. Часто говорят: "вон та труба — кривая".
В чем дело, не понимают, и, конечно, у них виноват слесарь. Но
если разобраться, то чаще всего на все своя причина. Они
думают, что труба кривая, а кривая-то стена. Что до нашего
случая, я сделаю в точности как было. Уверен, все будет в
порядке.
Я еле сдержался — все и раньше было в порядке, до его
прихода. Но, может быть, я в самом деле был не в курсе. Притча
о прямой трубе не шла у меня из головы, и я смолчал.
Мне удалось добраться до своей кровати. Наверху
раздавались беспокойные шаги. Люди страшно надоедливы: нельзя,
что ли, нервничать, лежа в постели, а не вышагивать нервно из
угла в угол? Пришлось признать, что нельзя.
Жасмен неотступно преследовала меня как наваждение, и я
проклинал ее мать за то, что она оторвала от меня Жасмен со
злосовестностью, которой нет никакого оправдания. Жасмен —
девятнадцать, и я знаю, что у нее уже были мужчины, — тем
более у нее нет оснований отталкивать меня. Это все материнская
ревность. Я пытался найти другую причину, подумать о
какой-нибудь бессмысленной пакости, но мне было так мучительно
трудно представить себе ее конкретно как нечто компактное,
упакованное и перевязанное красной и белой тесемками, что
теперь и я на целый абзац потерял сознание. В ванной комнате
голубоватое пламя сварочной горелки окаймляло границы моего сна
неровноокисленной бахромой.

II

Слесарь пробыл у меня безвылазно сорок девять часов.
Работа еще не была закончена, когда я по дороге на кухню
услышал стук во входную дверь.
— Откройте, — сказали из-за двери. — Скорее откройте.
Я отпер и увидел соседку сверху, в глубоком трауре. По ее
лицу было видно, что она недавно перенесла большое горе, и с
нее буквально текло на ковер. Казалось, она только что из Сены.
— Вы упали в воду? — полюбопытствовал я.
— Простите за беспокойство, — сказала она, — но дело в
том, что у меня хлещет вода... Я вызвала водопроводчика, он
должен был прийти три дня назад...
— У меня тут один работает. Может, ваш?
— Семеро моих детей утонуло. Только двое старших еще
дышат, вода пока доходит им до подбородка. Но если слесарь
должен еще поработать у вас, я не хочу мешать.
— Наверно, он ошибся этажом, — ответил я. — Спрошу-ка
его для очистки совести. Вообще-то у меня в ванной все было в
порядке.

III

Когда я вошел в ванную, водопроводчик наносил последний
штрих, украшая с помощью сварочной горелки голую стену цветком
ириса.
— Вот так уже сойдет, пожалуй, — сказал он. — Я все
сделал как было, только здесь кое-что подварил — это у меня
лучше всего получается, а я люблю, когда работа хорошо сделана.
— Тут одна дама вас спрашивает. Вы не этажом выше должны
были подняться?
— Это ведь пятый?
— Четвертый.
— Значит, я ошибся, — заключил он. — Я поднимусь к этой
даме. Счет вам пришлют из конторы... Да вы не огорчайтесь. В
ванной для водопроводчика всегда работа найдется.
Last-modified: Tue, 19-May-98 17:19:09 GMT
Борис Виан. Волк-оборотень

Он жил в лесу Фос-Репоз у подножья Пикардийского склона —
очень красивый матерый волк с черной шерстью и красными
глазищами. Звали его Дени, и любимым развлечением его было
наблюдать, как машины из Виль д'Авре, прибавляя газу перед
подъемом на косогор, мчались по блестящему шоссе, к которому
иногда, в дождь, прилеплялось оливковое отражение громадных
деревьев. Он любил также, летними вечерами, рыскать в
придорожных кустах и заставать там врасплох влюбленных,
нетерпеливо возившихся с целым комплектом эластичных деталек, к
сожалению, представляющих в наши дни неотъемлемую
принадлежность дамского белья. С философской задумчивостью он
следил за этой битвой, изредка увенчивающейся успехом, и
стыдливо удалялся, покачивая головой, когда добровольная
жертва, так сказать, подвергалась закланию. Потомок древнего
рода цивилизованных волков, Дени питался травкой и голубыми
гиацинтами, которые по осени сдабривал грибами, а в зимнюю
пору, против своей воли, разумеется, бутылками молока, которые
таскал из большого желтого грузовика Молочной Компаний; к
молоку он питал отвращение из-за присущего ему животного
привкуса и с ноября по февраль проклинал суровое время года,
вынуждавшее его портить себе желудок.
Благодаря врожденной скромности Дени жил в полном согласии
со своими соседями, ибо те и не догадывались о его
существовании. Он нашел приют в пещерке, выкопанный в свое
время отчаявшимся золотоискателем, которому всю жизнь не везло
и который, уверившись в том, что ему вовек не отыскать
"Корзинку Апельсинов" (см. Луи Буссенара), на склоне лет решил
копать землю - занятие столь же бесплодное, сколь и
маниакальное, во всяком случае, в умеренном климате. Дени
устроил там уютное логово, которое мало-помалу отделал
колпаками колес, гайками и деталями автомобилей, подобранными
на дороге, где частенько случались аварии. Без ума от техники,
он обожал созерцать свои трофеи и мечтал о мастерской, которой
в один прекрасный день непременно обзаведется. Четыре шатуна из
легкого сплава поддерживали крышку от чемодана, заменявшую
стол" кровать состояла из кожаных сидений старой развалюхи
фирмы "Амилькар", мимоходом втрескавшейся в высоченного
здоровяка — платана, а две шины служили роскошными рамками к
портретам горячо любимых родителей; все это с большим вкусом
сочеталось с более обыденными предметами, некогда собранными
золотоискателем.
Чудесным августовским вечером Дени неторопливо совершал
свой ежедневный моцион. Полная луна плела кружева из теней
листьев, и на свету глаза Дени принимали пленительные рубиновые
оттенки арбуазского вина. Дени подходил к дубу, где обычно
поворачивал обратно, когда на его пути волею судеб возникли
Сиамский Маг, который по документам именовался Этьеном Пампль,
и малышка Лизет Конфет, чернявая официантка из ресторана
"Гроией", под каким-то предлогом завлеченная Магом в лес
Фос-Репоз. Лизет обновила пояс "Загляденье" и этому
препятствию, для преодоления которого Сиамскому Магу
понадобилось шесть часов усилий, Дени и был обязан этой
встречей в столь поздний час.
К несчастью для Дени, обстоятельства были против него.
Стояла полночь; Сиамский Маг превратился в комок нервов; а
вокруг в изобилии произрастали волчьи-глазки, собачьи-рожи и
заячьи-лапки, с недавних пор в обязательном порядке
сопровождающие явление ликантропии — или скорее антрополикии,
как мы сейчас узнаем. Озверев от появления Дени, который,
кстати сказать" повел себя деликатно и уже удалялся, бормоча
извинения, Сиамский Маг, не добившись от Лизет желаемого и
испытывая острую потребность дать какой-нибудь выход избытку
энергии, бросился на нив чем неповинное животное и хищно цапнул
в самое уязвимое место — под лопатку. Тоскливо визжа, Дени
удрал со всех лап. Вернувшись домой, он свалился от необычной
усталости и уснул тяжелым сном с проблесками тревожных
сновидений.
Мало-помалу он позабыл о происшествии, и по-прежнему дни
менялись, одинаковые и разные; приближалась осень, у которой
такое странное свойство заставлять краснеть листья деревьев.
Дени объедался груздями и белыми грибами, иногда подцепляя
семейку опят, почти неразличимых на коре пня, и как чумы боялся
неудобоваримых свинушек. Теперь гуляющие быстрее уходили из
леса по вечерам, и Дени раньше ложился спать. Однако ночь,
казалось, совсем не приносила ему отдыха, и после сна,
напичканного кошмарами, он просыпался разбитым, с опухшей
мордой. Он даже меньше стал увлекаться техникой и, случалось,
начищая позеленевшую латунную трубку, среди бела дня застывал с
тряпкой в бессильно повисшей лапе, погрузившись в раздумье. Сон
его становился все более беспокойным, и Дени недоумевал, не
находя этому причин.

В ночь полнолуния он вдруг проснулся, дрожа от озноба, как
в лихорадке. Протирая глаза, он изумился непривычности своего
состояния и поискал выключатель. Он зажег великолепную фару,
доставшуюся ему в наследство от ополоумевшего "мерседеса", и
ослепительное освещение озарило закоулки пещеры. Нетвердой
походкой он доплелся до зеркальца от автомобиля, прикрепленного
над туалетным столиком. Тут он с удивлением поймал себя на том,
что стал на задние лапы, но еще больше был поражен, когда
увидел свое отражение: из круглого зеркальца его разглядывала
чудная, бледноватая, лишенная шерсти физиономия, где только
красивые рубиновые глаза напоминали о его прежнем облике. Издав
нечленораздельный крик, он оглядел себя и понял, почему его
пронизывает холод. Пушистая черная шкура исчезла, и перед ним
находилось неуклюжее существо — точь-в-точь один из тех
мужчин, над неловкостью которых в любовных делах он обычно
подсмеивался.
Надо было действовать без промедления. Дени кинулся к
чемодану, набитому всевозможными тряпками, подобранными после
аварий. Природное чутье побудило его выбрать элегантный серый
костюм в белую полоску, к которому он подобрал однотонную
рубашку цвета розового дерева и бордовый галстук. Как только он
оделся, не переставая удивляться непривычному вертикальному
положению, то почувствовал себя лучше и перестал лязгать
зубами. И тогда юго растерянный взгляд упал на кучки черной
шерсти вокруг его ложа, и он оплакал свой исчезнувший облик.
Однако чудовищным усилием воли он овладел собой и
попытался разобраться в происходящем. Из книг он почерпнул
немало знаний, и дело представлялось ясным: Сиамский Маг был
волк-оборотень, а он, Дени, укушенный этим зверем, только что,
в свою очередь, превратился в человека.
При мысли о том, что ему предстоит жить в неведомом мире
поначалу его охватил страх. Человек среди людей — какие только
опасности не подстерегали его! Воспоминание о той бесплодной
борьбе, которую денно и нощно вели между собой шоферы и которая
казалась Дени символичной, позволило ему предугадать ожидавшее
его ужасное существование. Но волей-неволей с ним приходилось
смириться. Потом он подумал: превращение, произошедшее с ним,
судя по описаниям,-- если книги ничего не лгут,-- будет
недолгим. Так почему бы этим не воспользоваться и не наведаться
в города? Тут, надо признаться, некоторые сценки, мельком
виденные в лесу, пришли волку на ум, не вызвав прежней реакции;
он, к своему удивлению, облизнулся, и это позволило ему
удостовериться в том, что кончик языка у него, несмотря ни на
что, такой же острый, как и раньше. Он подошел поближе к
зеркальцу и осмотрел себя более пристально. Черты лица не
показались ему столь неприятными, как он предполагал. Открыв
рот, он убедится, что н°бо его все такого же красивого черного
цвета и что он мог по-прежнему шевелить ушами, пожалуй, чуточку
длинноватыми и волосатыми. Однако удлиненный овал лица, матовая
кожа и белые зубы, по всей видимости, позволят ему занять
достойное место среди людей, которых ему уже случалось видеть.
Впрочем, оставалось лишь извлечь выгоду из неминуемого и
приобрести полезный опыт. Предосторожности ради он все-таки
поискал перед уходом темные очки, с помощью которых
намеревался, в случае необходимости, потушить красноватый
отблеск своих буркал. Он также захватил плащ, повесил его на
руку и уверенным шагом направился к двери. Несколько мгновений
спустя, с чемоданчиком в руке, втягивая носом утренний воздух,
казавшийся странным образом лишенным запахов, он очутился на
обочине и решительным жестом остановил первую попавшуюся
легковушку. Он выбрал направление на Париж, зная по
каждодневному опыту, что машины редко тормозят при подъеме и
гораздо охотнее при спуске, так как сила тяготения позволяет в
этом случае легко тронуться с места.
Изящная внешность Дени расположила в его пользу первого же
не слишком торопившегося водителя, и, удобно усевшись справа от
него, он стал широко раскрытыми, горящими любопытством глазами
смотреть на незнакомый огромный мир.
Через двадцать минут он уже вылез на площади Оперы. Погода
стояла ясная и прохладная, и уличное движение не выходило за
рамки приличий. Дени отважно ринулся по переходу на другую
сторону улицы и дошел по бульвару до отеля "Скриб", где заказал
номер с ванной и гостиной. Оставив чемоданчик у коридорного, ой
тотчас же вышел купить велосипед.
Утро прошло как сон; восхищенный Дени не знал, куда
направить лыжи; он явственно ощущал в глубине своего "Я" тайное
желание разыскать какого-нибудь волка и укусить его, но
понимал, что найти жертву будет не так-то просто, и не хотел
поддаваться влиянию чернокнижников. Он не сомневался, что, если
повезет, ему удастся подобраться к зверям из зоопарка, но
оставил эту возможность про запас, когда станет совсем
невмоготу. Новенький велосипед привлек все его внимание. Эта
никелированная штуковина зачаровала его и к тому же могла
пригодиться для возвращения в пещеру.

В полдень Дени поставил свой велосипед перед отелем.
Швейцар не без удивления посмотрел на него, но элегантность
Дени и, в особенности, глаза с рубиновым блеском, казалось,
отбивали у людей охоту делать ему какие-нибудь замечания. С
легким сердцем он отправился на поиски ресторана. Он выбрал с
виду приличный и малолюдный; скопление народа все еще немного
смущало его, и он побаивался, что, несмотря на его общую
культуру, на манерах его лежит легкий отпечаток провинциализма.
Он выбрал столик в сторонке от других посетителей и попросил
побыстрее его обслужить.
Но он не предполагал, что в таком тихом с виду месте
именно в тот день должно было состояться ежемесячное собрание
любителей голавля по-рамболитански, и Дени, посреди трапезы,
узрел неожиданную процессию респектабельных розовощеких и
веселых мужчин, которые тут же заняли семь столиков, накрытых
на четыре персоны. При этом внезапном наплыве посетителей Дени
нахмурил брови; как он и ожидал, к его столику учтиво
приблизился метрдотель.
— Прошу меня извинить, месье,-сказал этот гладко выбритый
и вальяжный мужчина,-- но не были бы вы столь любезны разделить
ваш столик с девушкой?
Дени мельком взглянул на соплячку и вернул брови в
изначальное положение.
— Сочту за честь,-- сказал он, привставая. — Благодарю,
месье,-- пропищала девчонка музыкальным голоском. Выражаясь
точнее, голосом музыкальной пилы.
— Если вы благодарите меня,-- продолжал Дени,-- то что же
остается делать мне? — Подразумевалось: как же мне благодарить
вас.
— Это удар судьбы,-- изрекла красотка. И она сразу же
выронила сумочку, которую Дени подхватил на лету.
— Ах,-- воскликнула она.-- У вас замечательная реакция!
— О да,-- подтвердил Дени.
--- И глаза у вас странные,-добавила девушка спустя пять
минут.-- Сразу вспоминаешь о... о... — О! — воскликнул Дени.
— О гранатах,-- заключила она.
--Что поделать, война,-сказал Дени. — Не понимаю вас...
— Я полагал,-- уточнил Дени,-- что вам придут на ум
рубины, но так как вы вспомнили всего лишь о гранатах, то я
объяснил это теми ограничениями в потреблении, которые
неизбежно влечет за собой война через отношение причины и
следствия.
— Вы окончили Высшую школу политических наук? —
поинтересовалась черноволосая телка.
— Чтобы никогда больше не возвращаться к этим наукам.
— А вы парень что надо,-- не к месту вставила девица,
которая, между нами говоря, всякий раз притворялась
девственницей.
— Я с удовольствием отвечу вам тем же, только употреблю
существительное женского рода,-- отпустил комплимент Дени.
Они вместе вышли из ресторана, и плутовка поведала волку
человеку, что занимает в двух шагах отсюда замечательную
комнатку в гостинице Башли-Выжималка.
— Хотите взглянуть на мою коллекцию японских этикеток? —
просюсюкала она на ухо Дени.
— Удобно ли? — осведомился Дени.-- Ваш муж, брат или
кто-нибудь из ваших не станет нервничать?
— Я, можно сказать, сирота,-- всхлипнула малышка и
сделала вид, будто смахивает слезинку кончиком точеного
указательного пальца.
— Как это прискорбно! — вежливо обронил ее элегантный
спутник.
Входя следом за ней в отель, он заметил, что там по
непонятной причине не оказалось швейцара и что обилие красного
потертого плюша сильно отличало это место от его, Дени,
гостиницы, однако, поднимаясь по лестнице, он узрел чулки и —
чуть выше, по соседству,-- голые ляжки красотки, которой
позволил, желая просветиться, опередить себя на шесть ступенек.
Просветившись, он ускорил шаг.
Мысль, что ему предстоит блудить с женщиной, немного
смущала его поначалу, но, вспомнив о лесе Фос-Репоз, он
постарался забыть о комической стороне дела и вскоре нашел в
себе силы на практике применить знания, приобретенные
наблюдением. Красотка притворно вопила от наслаждения, и
наивный Дени не почувствовал искусственности ее заверений, что
она на седьмом небе.

Он еще пребывал в каком-то полусознательном состоянии, не
сравнимом со всем тем, что испытал до сих пор, когда услышал
бой часов. И, "в сердце с отравой", почти как у Верлена,
привстал и застыл в тупом изумлении, глядя на то, как его
подружка — попкой кверху, простите за выражение — проворно
шарила в кармане его пиджака.
— Вы хотите мое фото? — спросил он вдруг, полагая, что
догадался.
Он почувствовал себя польщенным, но по тому, как дернулись
подружкины полушария, понял ошибочность своего предположения.
— Гм... да, дорогой,-сказала та, не зная толком,
издевается он или нет.
Дени насупился. Он встал и проверил содержимое бумажника.
— Выходит, вы одна из тех бабенок, о чьих гнусностях можно
прочесть в сочинениях господина Мориака! — заключил Дени.-- В
некотором роде — шлюха.
Она собралась было ответить, да еще как, сказать, что
плевать она на него хотела, хрен ему в пятку, и что она не
ложится с такими фраерами ради удовольствия, однако от зловещей
вспышки в глазах очеловеченного волка язык у нее прилип к
гортани. Зрачки Дени испустили два тонких огненных снопа,
которые впились в глазные яблоки брюнетки и повергли ее в
странное смятение.
— Извольте одеться — и катитесь отсюда
подобру-поздорову! — посоветовал Дени.
Ему вдруг пришла мысль завыть для вящего эффекта. Никогда
раньше он не испытывал такого искушения, но, несмотря на свою
неопытность, вой он издал поистине жуткий.
Охваченная ужасом девица, ни слова не говоря, оделась в
мгновение ока. Оставшись один, Дени рассмеялся. Он испытывал
какое-то порочное, довольно волнующее чувство. — Мстительное
чувство,-- предположил он вслух. Он навел порядок в одежде,
помыл то, что нужно, и вышел. Уже стемнело, и феерически
сверкали огни бульвара.
Едва он сделал несколько шагов, как к нему подошли три
субъекта. Они были одеты несколько броско: на них были слишком
светлые костюмы, слишком новые шляпы и слишком хорошо
начищенные ботинки. Троица окружила Дени.
— Пойдем поговорим? — сказал самый худосочный из трех,
смуглый мужчина с аккуратными усиками. — О чем же? — удивился
Дени.
— Не придуривайся,-- отчеканил другой, красномордый, с
квадратными плечами.
— Зайдем-ка сюда...-- предложил смуглый, когда они
проходили мимо бара.
Дени вошел не без любопытства. Приключение пока еще
казалось ему занятным.
— Вы хотите сыграть в карты? — осведомился он у трех
приятелей.
— Спутаешь наши карты, и твоя харя — бита,-- загадочно
ответил красномордый. Он выглядел разгневанным.
— Вот что, дорогой,-- сказал смуглый,-- только что
поступили не очень-то красиво с одной девушкой.
Дени расхохотался.
— Он еще насмехается, этот педик! — бросил
красномордый.-- Скоро ему будет не до смеху.
— Дело в том,-- продолжал смуглый,-- что мы имеем
кое-какое отношение к этой девочке.
Тут Дени осенило. — Понял,-- сказал он,-- вы — сутенеры.
Все трое вскочили на ноги.
— Не нарывайся — хуже будет! — проговорил красномордый.
Дени поглядел на них волком.
— Кажется, я сейчас рассержусь,-- спокойно сказал он,--
это со мной впервые, но я узнаю это ощущение. Я о нем читал.
Тройка, по-видимому, была сбита с толку. — Думаешь, ты нас
очень напугал, болван,-- сказал красномордый.
Третий был неразговорчив. Он сжал кулак и размахнулся,
нацелясь в подбородок Дени, но тот увернулся, поймал парня за
запястье и сжал его. Кость затрещала.
Бутылка приголовилась на череп Дени; он моргнул и
попятился.
— Сейчас ты у нас попрыгаешь! — сказал смуглый. Бар
опустел. Дени перемахнул через стол и красномордого. Тот
ошеломленно разинул рот, но все же успел вцепиться в замшевый
башмак бирюка из леса Фос-Репоз.

Произошла короткая схватка, по окончании которой Дени
поглядел на себя в зеркало. Ворот был разодран; щеку бороздила
глубокая царапина, а под глазом засветился фонарь цвета индиго.
Дени проворно запихал три бесчувственных тела под скамейки.
Сердце у него выскакивало из груди. Он немного привел себя в
порядок. И вдруг его взгляд упал на стенные часы. Одиннадцать.
— Черт возьми! Пора сматывать удочки! — подумал он. Он
поспешно надел темные очки и опрометью бросился в гостиницу.
Душа его была переполнена ненавистью, но чувство не помрачило
разум.
Он расплатился за номер, взял чемоданчик, вскочил на
велосипед и стартовал, как заправский велогонщик. Он подъезжал
к мосту Сен-Клу, когда его остановил полицейский.
— У вас что, фонаря нет? — сказал этот ничем не
примечательный человек.
— А что? — переспросил Дени.-- Зачем он мне? Я и так все
вижу.
Вы-то видите,-- сказал полицейский,-- но нужно, чтобы
видели вас. А если авария? Что тогда?
— А? — сказал Дени.-- Да, в самом деле. Но как же он
включается?
— Вы что, смеетесь? — спросил страж порядка. —
Послушайте,-- взмолился Дени,-- я правда очень спешу. Мне
некогда смеяться.
— А штраф заплатить не хотите? — спросил мерзопакостный
фараон.
— Ну и зануда же вы! — ответил волк-велосипедист. — Так
и запишем! — сказал отвратительный топтун.-- Платите!
Он полез в карман за записной книжкой и шариковой ручкой и
на секунду опустил голову. — Имя? — спросил он, поднимая
голову. Затем засвистел в свою свистульку, так как увидел вдали
быстро удаляющийся велосипед Дени, бросившегося на штурм
склона.
Дени жал что есть мочи. Оторопевший асфальт дрогнул перед
столь яростным натиском. Склон Сен-Клу был взят за рекордное
время. Дени пересек часть города, которая тянется вдоль
Монтрету — тонкий намек на наготу сатиров из парка Сен-Клу —
и свернул налево, в сторону Пон-Нуар и Виль д'Авре. Когда он
вынырнул из этого благородного города перед рестораном
Кабассюд, то заметил у себя за спиной какое-то движение. Он
подналег и стрелой влетел на лесную дорогу. Время поджимало.
Вдруг где-то вдалеке башенные часы пробили полночь.
С первым ударом часов Дени понял, что дело худо. Он уже с
трудом доставал до педалей, казалось, ноги укоротились.
Освещенный луной, он все еще по инерции мчался по каменистой
проселочной дороге, как вдруг заметил свою тень — вытянутую
морду, уши торчком,-- и тут же шлепнулся, потому что волк на
велосипеде не обладает достаточной устойчивостью.
К счастью для него. Едва коснувшись земли, он кинулся в
чащу, и полицейский мотоцикл с лязгом врезался в рухнувший
велосипед. При этом мотоциклист наполовину оскопил себя,
вследствие чего острота его слуха снизилась на тридцать девять
процентов.
Не успел Дени сызнова обратиться в волка и затрусить по
направлению к логову, как подивился странному неистовству,
владевшему им, пока он был в человеческом обличье. У такого
добряка, такого тихони, как он, вдруг полетели ко всем чертям
все моральные устои и все благодушие. Мстительная ярость,
послужившая уроком для тех сутенеров с площади Ля Мадлен,--
один из коих, поспешим это подчеркнуть в оправдание остальным,
получал жалованье в полицейской префектуре, в отделе по борьбе
с наркотиками и проституцией,-- казалась ему одновременно
непостижимой и захватывающей. Он покачал головой. Что за
несчастье этот укус Сиамского Мага? Хорошо еще, подумал Дени,
что его тягостное превращение будет происходить только в дни
полнолуния. Но все-таки что-то от пережитого у него оставалось
— и эта подспудная злость, эта жажда мести не давали ему
покоя.
Last-modified: Tue, 3-Feb-98 08:17:21 GMT

Закладка в соц.сетях