Жанр: Научная фантастика
Досспехи бога
...огатый, есть что
взять...
- Есть, - подтверждает мрачный. - Но прися-ха! Дыханием Айю клялись мы...
- Дыханием Айю, да, - огорченно кивает чубатый. - Э! Зачэм о печальном? Зачэм нет ни одной харошенькой
мордочки, Дрод забэри?!
- Есть, есть! Туда смотри!
- Э, да она нэ одна...
- Тэм лучше...
Горцы внимательно и весьма откровенно разглядывают постоялицу, обитающую в закутке через две двери
от меня. Белокожая, рыженькая, приятно пухлая - классический типаж; таких сыны Айю веками воровали в
равнинных селах.
- Э-эх! - страстно всхлипывает чубатый.
Глаза его подернуты поволокой, по левому усу течет тоненькая слюнка.
Пожилой мужчина, сидящий рядом с девицей, вскакивает, бросается к двери, утягивая за собой пышечку.
Но не успевает. Его хватают за шкирку и пинком вышвыривают вон, а девушку, прижав к стене, неторопливо,
со вкусом и знанием дела ощупывают. Она так напугана, что даже не кричит - просто затравленно озирается.
Но люди стыдливо отводят глаза: никому неохота связываться с чечкехами ради чужой девчонки. Мне,
собственно, тоже.
Не мое это дело, и спину ломит, и вообще... не будь она так похожа на Старшую... Неспешно встаю.
- О имр-умм-амрайя, разве белобородые муурью учат вас обижать беспомощных?
Горцы изумлены. Даже опытные толмачи изъясняются на имр...ати с грехом пополам, мой же говор не
просто чист, но и безукоризненно гортаней, словно я сам - урожденный имр. Непонятно, подозрительно и,
значит, опасно. На меня смотрят исподлобья. Но ящерка все же делает свое дело...
- Чего хочэшь, лекарь? - довольно учтиво спрашивает горец.
- Я думал, в Калькилли принято уважать женщин, или я ошибаюсь, достойный имр?
- Э? Не путаться в чужие дела, вот что там принято, - щурится чубатый.
- Вполне согласен, - киваю я.
- А раз так, лекарь, - ослепительная усмешка рассекает лицо чечкеха, - иди прочь!
- Вместе с этой дамой, - соглашаюсь я. - Вместе с ней я охотно отойду.
В глазах чечкеха загораются искры. Он рад. Он уже предвкушает.
- Эй, Гокча, - оборачивается он к приятелю слева, - этот клистир хочет ссоры, э?
- Поверьте, я не хочу никакой ссоры. Мне хочется всего лишь взять эту даму под руку и отвести ее за
дверь, где ее уже с нетерпением ждут.
- Пхэ! - хмыкает имр и, перестав меня замечать, запускает ладонь за корсаж.
Девушка вскрикивает.
- Если достойный имр не уймется, я обрублю ему нос... - очень спокойно говорю я в пространство.
- Что? - Горец замер, а затем повернулся к приятелям. - Что он сказал, Гокча?
- Сказал, что обрубит тебе нос, - флегматично сообщил Гокча.
- Дайте мне саблю, - сказал я. - Или в Калькилли рубятся с безоружными?
- Дэржи! - Мне кинули волнистую влавву, чубатый обнажил такую же; челюсть его дрожала от ярости.
- Господа, господа! - вприпрыжку подбежал хозяин; руки его были умоляюще сложены. - Господа,
прошу вас!
На него цыкнули, оттолкнули, я встал в позицию.
- Айю! - выкрикнул имр и двинулся на меня. Моя умная спина перестала болеть.
- Вот как это делается, - сказал я.
Выписав двойную восьмерку, влавва выбила оружие из рук имра, а долю мгновения спустя чубатый
схватился за нос, раздвоенный острием. Говорят, среди бретеров Кумари это называется "лишить невинности".
- Э! - оторопело повторил кто-то. - Вот так рука!
- Да он и вправду обрубил тебе нос, - заметил спокойный Гокча.
- Великая честь для меня, муурью... - сдавленно пробормотал забияка, слизывая с усов капельки крови
и напрочь забыв об акценте. - С таким мастером... Мое ничтожное имя - Дуди Муси Джаххо...
Ого! Называя полное имя, он, по обычаю Калькилли, признает мое превосходство и предлагает дружбу, а
то и побратимство. Многие бы позавидовали: свойство с горцами - отличный страховой полис. Что до меня,
то мне это ни к чему. Хотя обижать парня не следует, вежливость прежде всего...
- Йирруахиярр йир... Йирруахиэлл дан-Гоххо-и-Тутхо-и-Тамхо, - откликаюсь со всей положенной учтивостью.
- Впрочем, друзья называют меня Ирруахом...
- Ирруах-муурью, мое ничтожное имя Вахи Ар-си Гокко!
- Мое ничтожное имя Эльчи Кади Жамцо!
- Мое ничтожное имя Барби Баси Такту!
...Чечкехи по очереди щупали мою руку, с нескрываемым восхищением хлопали в ладоши. Сейчас эти
потомственные убийцы напоминали толпу детей, радостно удивленных нежданному фокусу. На кончик кривого
носа чубатого забияки прилепили комок целебной лепешки, радостно улыбающийся хозяин уже волок три
пыльные бутылки хайрад-жамбского...
- Э? - тотчас вспыхивает Джаххо-побратим. - Зачэм пратал?
Хозяин быстро бледнеет.
Из последних сил восстанавливаю статус-кво. Плохо вникая в собственный бред, плету что-то насчет
тяжкого дня и обета не пить старых южных вин три года. Но достойные имры удивительно понятливы и покладисты.
- Ходи спать, муурью. Тихо будэт. Мы не тут шалить будэм.
Обнимаемся по-чечкехски - трижды крест-накрест.
С Джаххо, с Гокко, с Такту, с Жамцо, с Гельби.
- До встречи, муурью! В беде зови нас, а в радости - как сам пожелаешь...
- До скорой встречи, друзья, и да хранит вас Вечный Айю в битве!
Уф-ф...
Свалили. И сомлевшего сказителя унесли. Вместе с хайраджамбским, за которое даже - однако! - уплатили.
Хозяин смотрит на меня, как на икону. Он готов ковриком выстелиться под мои усталые ноги. Он готов
нести меня в мою келью на плечах. Аккуратно обхожу его, опираясь на перила, бреду к себе. Лестница слегка
поскрипывает.
Первый пролет. Второй. Третий.
- Сеньор лекарь?
Мужичок. Мужичонка даже, чистый метр с кепкой. Вместо кепки, правда, картузик на ушах болтается.
Тот еще типчик, весь стертый какой-то, смазанный. Не могу понять, попадался ли он мне на улицах. То ли да,
то ли нет. Точно, попадался! Или все-таки нет? Смотрит мимо меня, на лестницу.
- Ну? - На большее я уже не способен.
Губы мужичка не шевелятся; слова ползут словно сами по себе, и голос под стать облику, тусклый, неприятно
липкий.
- Сеньор лекарь мог бы преуспеть в торговле. Он знает толк в редком товаре и умеет держать цену. Если
сеньор лекарь не передумал, завтра в полдень его впустят туда, куда вчера не впустили, и будут ждать там,
где не ждали вчера...
...Секунду-другую смотрю туда, где только что был мужичок. Ладно. Завтра так завтра.
ЭККА ДЕВЯТАЯ, повествующая о том, что с родней, даже предельно нудной, все-таки
полезно встречаться хотя бы изредка, причем читать сию экку, имейте в виду, надлежит никак не
перед следующей за нею главой, а исключительно после оной, поскольку иначе трудно что-либо
понять, располагается же она именно здесь лишь потому, что для автора законы архитектоники
превыше всего, иначе говоря - моя жопа, как хочу, так и верчу, а не нравится - не читай, хотя
почему бы, собственно, и не прочесть, коль скоро книжка уже куплена...
Почему Вудри запретил жечь и грабить эту усадьбу, он и сам не знал. В неполных двух муу отсюда ординарцы
уже истопили баню, приготовили ночлег и двух вроде бы девственниц. А ему захотелось заночевать
именно здесь, а Степняк привык доверять своему чутью. И не зря: в подвалах нашлось самое настоящее буркарское.
Но даже оно не пьянило.
Светильник чадил и потрескивал.
В широкие оконные проемы, выглядывая из-за разошедшихся туч, нагло пялилась сизая опухшая луна,
причудливые тени ночных бабочек метались вокруг масляного фонаря, и сквозь тьму то и дело пробегали, лукаво
ухмыляясь, волоокие девы, ведущие вечный хоровод на гобелене.
Вудри Степняк, ныне чаще именуемый Отважным, ухватив за ручку пузатый кувшин, долил чашу.
Рука дрогнула, нежная влага всплеснула через край, растеклась под рукавом.
Досадливо поморщившись, Вудри одним глотком опорожнил чашу наполовину.
Впервые за несчетное множество переполненных хлопотами дней и ночей Вечный подарил левой, недавно
еще правой, руке короля покой и тишину.
Не самый лучший подарок.
В покое, тишине, уединении приходят мысли...
Дело идет к развязке. Через два-три дня все завершится. Так или иначе. Хотя какое там "иначе"... Сколько
бы сил ни собрали господа, не их нынче время.
И что потом?
Об этом Вудри раньше как-то не думал. Недели неслись одна за другой, в бесконечной суете, в лихорадочном
угаре, в сражениях и стычках, в заботах о фураже и ночлеге, в составлении планов на десятки дней вперед.
Было ой как нелегко, но, странное дело, не сложнее, чем держать в руках степную ватажку. Даже про себя
Степняк не желал назвать это чудом, просто удачные мысли рождались в голове чаще обычного, и как на
крыльях летал он в те дни, собирая людишек под знамя воплощенной легенды...
Кто сделал Багряного, кто слепил его своими руками?
Вудри Степняк! Не привези он бессловесному, не снимающему лат пришельцу мешки со звонкой монетой,
не пригони обоз с оружием, не приведи с собой сотни умелых бойцов, не потянулись бы под знамя бунта
пугливые, всего на свете опасающиеся вилланы-навозники.
Он, Вудри, взял Баэль, разбил господ под Сухими Кругами, и Вуругуррой.
Сполна заслужено им почетное место в Царстве Солнца, не говоря уж о землях, деньгах и титулах, которые
сущая малость в сравнении с волей Вечного...
Так почему же, почему он, непобедимый ратоборец, опора короля, мучится бессонницей, пытаясь угадать
свою судьбу?
Вудри дернул щекой и сплюнул.
План, мерзкий ворон, оттер его от Багряного, задурил королю голову, окружил себя такими же, как сам,
помешанными. Конечно, пока Вудри воевал, эта серая погань мутила людей байками о всеобщей справедливости.
И ведь тянутся же к попу тупые вилланы, сдохнуть готовы за отца-праведника, даром что этот самый отецправедник
дня не живет без душегубства. Немилостив, кивают, зато никому поблажек не дает.
В большую силу с недавних пор вошел поп, слишком многое себе позволяет, уже и на лазоревых порыкивает,
и не всегда удается отстоять ребят; вот беднягу Глабро, земля ему пухом, спасти не вышло, и Омму
Шакала, золотого парня, не вызволил. А третьего дня и вовсе в постель змеюка вползла, да не здешняя, а южная,
серая с рыжинкой, от яда которой снадобий нет; благо, что хватило духу лежать спокойно...
Если нынче так, что же будет в Столице?
А то и будет. Раньше ли, позже, но скорее раньше этот недоумок нашепчет Багряному: всем-де хорош
Вудри-ратоборец, немало заслуг имеет, одна беда - много на нем грехов, в этой жизни неискупимых. Такие
речи Ллан плести великий мастак. И выслушает его король с глазу на глаз, и кивнет, как кивает все последние
дни, и кликнет поп своих неприметных... в общем, благодарствуй, Степняк, хорошо ты поработал, дорожку
расчистил, господ одолел, да, сам понимаешь, война закончилась, пришло время Царство Солнца строить, а в
светлом том царстве тебе, смекай, не место, ты ведь только для грязной работы годишься, так что - ступай
себе к Вечному, поскорей перерождайся праведником, а мы тебя с нетерпением ждать будем...
- Д...да, д...да! - прокричала за окном ночная ддаха.
Вот! Дуре-птице и той все ясно.
Не стоило кашу заваривать, лучше уж было по правилам играть.
Ведь тогда, три с лишним месяца назад, все было ясно и просто.
Точно такая же пасмурная стояла ночь, и звезды так же заглядывали в окно - вот только было то окно
забрано тяжелой решеткой, и не в уютный, слегка запущенный садик выходило, а в крохотный дворик со
стражником в одном углу и с нужником в другом. А он, сидя на сырой соломе, ждал рассвета и колесования, но
не очень тревожился, потому что знал, что вновь не дождется, что, как всегда, за час до казни приоткроется
дверь, и кто-то, совсем ему не знакомый, молча поманит и выведет из темницы к коновязи, где уже ждет оседланный
конь...
И дверь приоткрылась. Но впервые к нему вошли и с ним заговорили.
Силы твоих покровителей, шепнули ему, хоть и велики, но не беспредельны, на сей раз за такую хорошую
штуку, как жизнь, следует заплатить. Впрочем, цену назвали божескую. Нужно, сказали, собрать побольше
лихих бродяг, раскрутить мужиков на бунт, сравнять с землей Баэль - это повторили особо - и вообще,
тряхнуть землю-матушку так, чтобы никому мало не показалось, а у господ, где б они ни сидели, хоть в ближнем
Поречье, хоть в Тон-Далае, а хоть и за Перевалами, задницы зачесались. А насчет денег, оружия и всего
прочего, мол, не твоя забота. И еще сказали: силы твоих покровителей хоть и не беспредельны, но велики, так
что за себя не волнуйся; сгинешь, когда скажем, и выплывешь целехоньким!
Спорить было не о чем.
И сидеть бы ему нынче не тут, а в обещанной усадебке на краю Империи, не ближе Вечнозадрищенска,
привыкать к новому имени, а глупому мужичью - висеть вдоль дорог на радость воронью, а кому-то в Столице
- наверняка - подсчитывать барыши и политические выгоды от удачно прокрученного дельца, и всем было
бы хорошо...
- Д...да! - подтвердила неугомонная птаха. - Д...да-а!
Вудри прикусил губу.
Тоже - раскудахаталась. Да что ты понимаешь, дурища! Усадебка, конечно, дело хорошее, новое имя -
еще лучше, да ведь и то правда, что такой фарт судьба раз в жизни подбрасывает, и не каждому. А желающих
многонько...
Однако и птаха права: фарт - дело скользкое.
Смотри, брат, куда тебя занесло. Замки покорять, господ одолевать понравилось? А попробуй-ка теперь
одолей Ллана, если у тебя верных людей пять сотен, а вокруг него уже сейчас три тысячи неприметных собралось...
Вудри заскрежетал зубами.
Обидно! Ведь невиданное же дело поднял, мир, считай, перевернул, такое сотворил, о чем только в сказках
слышать доводилось... и, поди ты, приехали: поп безмозглый твою жизнь решать будет!
Нет, как ни крути, не нужна тебе, Вудри, тобою выкованная - тьфу! - победа.
А господам в ножки поздно кланяться; Степняку-разбойничку старые грехи, может, и спишут, а вот Отважного,
который мужичье до столичных стен довел, не помилуют.
Хоть в пустыню беги, к барбароям. Может, и не съедят.
Нет выхода. И никто уже не приоткроет дверь, не поманит. Тех, чья сила не беспредельна, но велика, кто
почти двадцать лет за спиной незримо стоял, от беды оберегал, из петли вытаскивал, так ты, брат, подвел -
дальше некуда...
- Кто здесь? - Вудри поднял голову; показалось - кто-то скользнул за спиной. - Тоббо, ты?
Молчание. Легчайший шорох. Еле уловимое колебание воздуха. Невозможно... Усадьба оцеплена, надежные,
вернейшие люди на страже. Но кто-то чужой в доме все же есть. Призраки? Они бродят бесшумно. А
если кто-то из неприметных Ллана?
Что может так маячить во мраке за приоткрытой дверью?
- Тоббо! - Вудри грузно поднялся. - Это ты?
Он выглянул за дверь. В зале, конечно, никого. А в комнатке напротив?
Тоже.
Зато на лесенке кто-то шуршит, посмеивается даже, кажется...
- Я тебе, зар-раза, пошуршу, - наливаясь дурной кровью, посулил Вудри.
Неслышной, мягкой, звериной походкой убийцы он поднялся по ступеням, чутко вслушиваясь, зажав
тремя пальцами лезвие ножа.
Узкая галерейка, глухая стена слева, и плотно закрытая дверь в тупичке.
И шорох.
Степняк пнул дверь и от бедра, без замаха послал нож вперед - прямо в глотку маячащему в полумраке
незнакомцу.
Металл звонко ударился о металл.
Алые искры вспыхнули в лунном луче, вывалившемся сквозь облачную прореху.
Не человек. И не призрак.
Всего лишь бронзовая статуя - косматая борода, тяжелые надбровья, серебряный обруч поперек плешивого
лба и огромный рубин над переносицей...
Тавыль Темный. Собственной персоной.
Вудри тихонько присвистнул.
Видать, не без мохнатой руки был хозяин усадьбы, ежели держал, считай, на самом виду ересиарха. На
медленном огне полагается жечь последователей Темного; впрочем, покаявшихся до первой пытки сжигают на
быстром.
- Вечный, спаси, Вечный, убереги, - машинально пробормотал Степняк, озираясь.
Эге, да тут не только тавылевой некромантией, тут, похоже, и алхимией баловались вовсю - ишь сколько
вокруг колб, реторт, пробирочек разнообразных, склянок с порошками. Что и говорить, не робкого десятка
был хозяин...
Вудри хмыкнул.
Робкого не робкого, а от его парней бежал быстрее лани, - ни Мамсиля, ни Камсиля, ни иных демонов
звать на помощь не стал; и верно - ноги в руки куда надежнее.
Гляди ты, книги!
Много. Дюжины полторы. А то и все две. На полках зияют пустоты; как ни спешил хозяин, а кое-что
прихватить успел. Понятно; на такой товар всегда спрос... "История герцогства Тон-Далайского" - все три
тома.
"О нравах и обычаях минералов" Казуалия Мудрого - ну, понятно, где ж ей быть.
Редчайший труд прославленного коннетабля Вильбоа "Превратности церемоний, благородному юноше в
миг обладания желанною девой надлежащих" - никогда видеть не доводилось, хоть слышать, конечно, слышал...
Вудри хмыкнул.
Узнай лазоревые, что вождь их грамоте разумеет, засмеяли бы, быки безмозглые.
Шагнул к полке, потянулся к "Травнику Уты", крякнув от натуги, выдернул тяжеленную инкунабулу в
дощатом, бронзой окованном переплете. Перетащил на пюпитр, под косо сочащийся в окошко лунный свет. Нука,
где переписано? Ежели в Пульской обители, то, может, найдется там среди прочего и рецепт "меда волхвов",
изгоняющего дюжину дюжин хворей; нужная штука...
Щелкнул застежкой. Морщась от взвихрившейся пыли, раскрыл наугад.
Отшатнулся.
По изволению общины и приговору мудрых, именем Того, кто Предвечен, перед семью свитками с шестьюстами
тринадцатью запретами и пятьюстами девятью дозволениями, отлучаем, отделяем, изгоняем,
осуждаем и проклинаем...
Древние значки чуть светились, но их слабое сияние резало глаза.
- О, Вечный!
Вудри, зажмурясь, осенил себя охранительным знамением.
Не помогло.
Пылающие письмена он видел и сквозь плотно закрытые веки.
Тем проклятием, которым Юлмум проклял грешников Армон-Анацива...
Которое Вылвыль изрек над продавцами тхе...
Которым Ас-Самулъ заклеймил своего колесничего...
И всеми проклятиями, изреченными Отцами Отцов с первого дня и до сего дня...
Этой книги не могло быть здесь, но она была - в переплете из-под "Травника".
Холодный озноб пополз вдоль позвоночника. Как в далеком детстве, когда некоего непутевого сорванца,
поставив перед переплетенным в сафьян средоточием древней мудрости, стращали этими самыми проклятиями...
Именем семирогого Бу-Амара, именем великого уничтожителя Бу-Мазена, именем Ра-Аджуба, истребителя
младенцев, именем Тахлана, князя темных начал, именем Ра-Антиса, сущего вне всего, именем вездесущего
Офиннана, начертанным на скрижалях, именем буйного Мамсиля и Камсиля, брата его...
- Сами будьте прокляты! - хотел гневно выкрикнуть он, но не сумел, сорвался в унизительный взвизг.
- Нет надо мной вашей власти! Я не ваш!
И услышал:
- Ты вырос, Мумуль, но совсем не изменился. Все так же самонадеян.
Резко захлопнув книгу, Вудри оглянулся. Никого.
Только спокойный глуховатый голос, не слышанный двадцать лет, но не забытый:
- Ветвь не может сама себя отрубить от ствола, Мумуль. Она может только сгнить, но даже гнилая дубовая
ветвь не станет веткой осины...
Страх исчез, уступив место злой, взвинченной веселости.
- Если ты пришел проститься, прощайся. Только без поучений. Я от них однажды уже сбежал.
- Никто не убежит от проклятия Мудрецов Эру.
- Плевать я на них хотел. Четверо Светлых милостивы ко всем!
- И что, Мумуль, помогли тебе твои Светлые?
- А вам - ваш...
Договорить он не смог, словно кляп из мокрого войлока забил горло.
- Не кощунствуй, Мумуль, - посуровел голос.
Вудри перевел дух и хрипло хохотнул.
- Почему? Я Ему давно уже не раб. Я спутник Вечного.
- Увы, не только Вечного. - Печальный вздох. - С кем ты нынче связался, Мумуль?
- Прекрати называть меня Мумулем! - вскипел Степняк. - Я - Вудри!
- Да, да, малыш Мумуль не умел выбирать друзей, бросил дом и пошел по скверной дорожке. А большой
мальчик Вудри ничему не научился, и что с ним теперь будет?
- Тебе-то какое дело? - Растерянность ушла, понемногу подкатывала настоящая злость, и это было чудесно.
- Я ни о чем никогда не жалел и не жалею! Я презираю вас всех. Чем жить, как живете вы, лучше умереть
на колесе!
- Тебе не раз выпадал такой случай...
- Но я никого ни о чем не просил!
- Но и не отказывался принять помощь от тех, кого, оказывается, презираешь.
Вудри насупился.
- Я принимал помощь не от них. А от тебя.
- Я и есть - они. И ты, племянник, тоже. Хочешь ты того или нет, а решать все-таки Ему. Зато сотворенные
наскоро не различают, кто из нас проклят, кто свят. - Незримый, кажется, усмехнулся. - Рискнешь
ли, Мумуль, сказать своим лазоревым, кто ты есть? И долго ли проживешь, рискнув?
- Нет, не рискну, - очень серьезно ответил Вудри. - Но это мой путь. Мне некуда сворачивать. И вообще,
к чему этот разговор?
- К тому, что род наш не должен прерваться. У меня наследников нет, у брата моего единственный сын
- ты. Пока ты бездетен, тебе нельзя умирать. А после тебя должны жить дети твои, и внуки, и правнуки.
- Жить среди вас? - скривился Вудри.
- Нет, конечно. Ты проклят, и потомство твое тоже проклято. До Великого Суда ваша судьба связана с
сотворенными наскоро. Но вам, ветвям от древа Яфнафа, негоже быть простолюдинами... - Голос нежданно
дрогнул. - Спаси народ свой, мальчик, и вознаградит Он тебя при жизни, и зачтет тебе это на Великом Суде...
Бровь Вудри иронически изогнулась.
- Уже готов, И что нужно для этого сделать?
- Сядь.
- Зачем?
- Чтоб не упасть, - отрезал незримый. - Сядь и смотри.
Степняк, чуть помедлив, опустился в кресло. И все же не утерпел:
- Почему - смотри? Сказать не можешь?
- Не могу, - в голосе мелькнуло раздражение. - Закрой глаза, Мумуль у-Яфнаф!
...Это длилось всего лишь миг.
Во всяком случае, когда Вудри очнулся, в окно все так же глядела луна, слегка припорошенная облачной
пыльцой, и так же густы были тени в углах. Словно и не было ничего, а только привиделось с пьяных глаз. И
тупое нытье в затылке, и тягучую, но, хвала Вечному, понемногу проходящую боль в затылке тоже можно было
бы списать на лишнюю чару буркарского.
Но теперь он знал, что делать. До мельчайших деталей.
Сомневаться не было ни времени, ни нужды, и лишь мельком проскользнула мысль: очень хорошо, что в
сопровождении нынче именно сотня Тоббо. Верных людей много, но этот парень - особый, при Сухих Крутах
он, не размышляя, прикрыл вождя от стрелы. Ему можно верить, как самому себе.
Вудри сбежал по лестнице, распахнул дверь.
- Сотенного ко мне! Быстро!
- Сотенного к вождю! - пробежало по саду.
Тоббо явился почти тотчас.
Широкие плечи, обтянутые лазоревой накидкой с золотыми галунами, цепкий, внимательный взгляд -
бывалый степной бродяга, да и только, никто и подумать бы не смог, что недавно еще быкам хвосты крутил...
- Слушай внимательно. - Ухватив баэльца за плечи, Степняк притянул его к себе, зашептал в самое
ухо. - Все понял?
- Да, вождь. Исполню или умру. Вудри покачал головой.
- Умирать запрещаю.
Глава 2
ТЫ - МНЕ, Я - ТЕБЕ
Всегда любил дождь. Теперь - ненавижу. Хотя это, в общем, даже не дождь - так, красноватая водяная
пыль, в завихрениях которой мне то и дело мерещатся отблески доспехов "Айвенго". Эта проклятая пыль везде,
глина под ногами расплывается розовыми потеками, и только небо, затянутое угрюмыми серыми тучами, напоминает
свод собора, где только что завершилось отпевание усопшего.
Сперва, правда, была гроза - почти тропическая, с рвущими небо на части молниями, с раскатами грома,
похожими на бомбовые разрывы, однако часа в три пополуночи грохот сник, убаюкивающе зашелестел
ровный, ни на миг не ослабевающий ливень, выродившийся на рассвете в мелкую заунывную дребедень, которая
и не думает прекращаться. Пепельные клочья, наползающие с востока, все плотнее смыкают строй, сливаются
в безнадежную темную тучу и оседают, грозя вот-вот опуститься на город.
С удовольствием не выходил бы сегодня на улицу. Сидел бы в своей каморке, пил терпковатый пунш,
грел ноющую спину.
Увы...
Чвякая башмаками по глине, бреду к Каффарским воротам.
На площади перед воротами пожилой, плотно укутанный сбир, опершись на внушительных размеров
алебарду, лениво распекает из-под капюшона двух живописно оборванных, простоволосых, крайне уважительных
уличных подметальщиков. Эта беседа, похоже, не прерывается со вчерашнего дня. У стены по-прежнему
прячутся под навесом воробьи - мокрые, невеселые, взъерошенные, словно рассерженные ежики. Птицам тоже
плохо, и даже рассыпанные совсем рядом зерна не могут выманить их под дождь. Умные, правильные птицы.
Пришел.
Опять стою перед узкой калиткой, прорубленной в наглухо замурованных бывших городских воротах.
Когда-то Каффарская Деревня, как и положено, лепилась к городу снаружи, но, когда возводились новые стены,
про нее, видимо, забыли, и изгои остались в столице. Надо думать, забывчивость строителей и лиц проверяющих
была хорошо проплачена. Деньги и связи - верное средство против излишне строгих законов.
Бом... - грохочет в отдалении колокол Ба-альшой Башни. - Бом-м...
Полдень.
Ну и сколько мне тут торчать? Калитка заперта. Меня никто не встречает. А ломиться, как давеча, -
увольте, не собираюсь. Кто кого позвал, в конце концов?!
Досчитаю до ста и уйду. Спать.
Один, два, т...
Калитка открывается на удивление тихо, безо всякого скрипа и скрежета.
Ждали.
Пузатый привратник, облаченный в просторную пелерину, вполне учтив, не чета вчерашнему наглецу.
Он пропускает меня под свод, запирает калитку и знаком просит не спешить. Подчиняюсь. Жду дальнейших
распоряжений. Но привратник не говорит ни слова, он просто протягивает руку, и из рукава мне на грудь прыгает
легонький пушистый зверек с острым хвостиком. Белка не белка, хорек не хорек...
Шустрит по мне, суется мордочкой за ворот, снует под плащом.
Ищет тхе или уцу.
Будь при мне хоть малюсенькая крупинка, даже доля крупинки, зверушка (забыл, как называется) обзавелась
бы розовыми крылышками и упорхнула, чтобы издохнуть через несколько сотен метров. Ну, и мне бы не
поздоровилось.
Но у меня нет ни тхе, ни тем более уцу. У меня вообще ничего нет.
Я вполне благонадежен.
И меня впускают.
Свод Каффарских ворот низок, тяжел. Впереди - гулкий и тесный проход, похожий на длинный каменный
ящик. На гроб, короче говоря. По краям прохода - башенки, вдоль края стен - защитн
...Закладка в соц.сетях
