Жанр: Научная фантастика
Досспехи бога
...али во главе массивного стола, а такое случается далеко не каждый день, и из двенадцати полномочных
синдиков присутствовали девять; если же учесть, что почтенного старшину гильдии хлебопеков свалила почечная
колика, дряхлый представитель цеха сукновалов намедни сломал бедро, садясь на ночной горшок, а премьер
меняльных контор пребывал в отъезде, то, можно сказать, явились все, имеющие право явиться. Кроме
того, несомненно, отметил бы посторонний, как преудивительное: на маленьком столике у самых дверей покоились
- нераскрытые! - книги протоколов, а скамейки секретарей пустовали.
Синдики сидели по обе стороны широкого стола на длинных деревянных скамьях с резными спинками,
локоть к локтю, как и положено, бургомистры же, в соответствии с рангом, располагались в мягких, подбитых
бархатом креслах, под щитом с гербом города, спинами к поперечной стене, украшенной потемневшим от времени
гобеленом, а лицами к двум высоким и узким окнам, за которыми, сквозь мутное цветное стекло, в полосатом
от перистых облаков небе темнели острые фронтоны домов, обступавших Главную Площадь, и ухмылялись,
привычно скаля клыкастые пасти, двуглавые химеры на втором ярусе церкви Вечноприсутствия. Невзирая
на жару, все явились, пристойно одевшись в одинаковые одежды из темно-коричневого сукна с меховой
опушкой, не забыв натянуть береты коричневого же бархата, и, разумеется, у каждого на шее был складень с
должностной медалью - золотой купеческой или серебряной, положенной цеховому сословию; в обычное
время члены Выскодостойнейшего Магистрата пренебрегли бы почетными знаками, ибо медали в поперечнике
имели полпяди и весили едва ли не полный фунт; но это заседание отнюдь не было обычным...
Хотя бы потому, что в противоположном бургомистерским креслам торце стола восседал человек, которого
никак, ни в коем случае не могло быть здесь. Или - по крайней мере, коль скоро пришла в головы отцам
города такая блажь, - он обязан был стоять, замерев в почтительном полупоклоне. И уж конечно, обнажив
голову.
Но Каарво, известный также под кличкой Кузнец, сидит, вольготно выпрямив спину, и шапка его вызывающе
сдвинута на затылок. Он смотрит безо всякого почтения, нагло щуря светло-зеленые глаза. Он улыбается,
ибо знает: теперь - можно.
А синдики молчат, делая вид, что ничего не замечают.
Каарво.
Горлопан, смутьян, подстрекатель.
Любимчик подмастерьев, коновод сукновалов, трепальщиков льна, мусорщиков и прочего сброда, ютящегося
в смрадных предместьях Старой Столицы.
Мало пороли его. Давно уже следовало изгнать из города.
Навсегда.
Увы, уже поздно.
- Так что, почтеннейшие, вы тут себе думайте... - с ухмылкой говорит Каарво и, не собираясь просить
дозволения, поднимается на ноги. - А я пошел. К людям. Люди, они ведь ждать не любят...
Еще раз хмыкает, словно сплевывает.
И, нарочито громко топая, покидает зал.
Не пятясь, а развернувшись задницей к столу. И, разумеется, безо всяких поклонов.
А синдики молчат. Не о чем, собственно, говорить. Все услышано, все понято; нет смысла толочь воду в
ступе. И размышлять тоже нет времени. Меньше часа осталось Высокодостойнейшему Магистрату, чтобы решить:
открывать ли ворота, как требуют бунтовщики, или (что, если смотреть правде в глаза, ничем не лучше
первого) - выдать им оружие из арсенала... или все-таки - сопротивляться.
Душно в зале. Пахнет под сводами потом и страхом.
Оно и понятно: трудно сохранять невозмутимость, когда воздух затянут гарью сожженных замков, в
предместьях неспокойно, а у стен стоят, нетерпеливо переминаясь, сорок тысяч вооруженных. Но, помня обо
всем этом, неразумно забывать и об Императоре, вернее - о судьях Кровавой Палаты, которые вряд ли захотят
прислушаться к доводам изменников, без боя открывших ворота мятежной черни...
Пожалуй, со времен Старых Владык не приходилось отцам Старой Столицы принимать столь важное
решение в столь короткий срок.
- Не впускать! - сказал наконец бургомистр с черной лентой, избранник купеческих гильдий. - Я говорю:
не впускать! Пусть, если смогут, берут силой. - Губы его дрожали, но голос был тверд. - Вольности
достаются с трудом, а потерять их легко. Кто из вас, высокодостойнейшие, слышал, чтобы бунтовщики побеждали?
Не было такого. Ни разу. Да, ныне их сорок тысяч, и я допускаю, что завтра будет сто, но это значит
лишь, что одолеют их немного позже. А усмирив чернь, Его Величество не простит нас. А если и простит - за
выкуп, конечно, - то не простят сеньоры. Хвала Вечному, уважаемые собратья, в пределах городских стен мы
представляем закон, и не нам его нарушать. Не впускать. Мы отдали им попа, и хватит уступок. А ежели они
пойдут на штурм, - он усмехнулся, но без особой уверенности, - то так тому и быть. Стены крепки, гарнизону
уплачено сполна, и оружия достаточно.
Так сказал Черный Бургомистр, и сидящие слева, с черными лентами и золотыми бляхами, кивнули. Не
сразу, вразнобой, но - кивнули. Мнение гильдейских старшин вновь не разошлось с мнением умнейшего из
них.
- Прошу утвердить! - негромко сказал бургомистр, поднимая руку - крепкую, истинно купеческую,
знакомую сколь с гусиным пером, столь и с шершавой рукоятью меча, украшенную бесценными перстнями,
купленными на честную прибыль. А вслед за ним поднялись руки и остальных черно-золотых. И хотя не шелохнулся
ни один из бело-серебряных, это мало что значило. Согласно городскому статуту, решения принимает
обычное большинство, а черных присутствует пятеро (без того, что в пути), белых же - только четверо (без
недужных). Кто в большинстве, сочтет и малое дитя.
Решено. Не впускать. Драться.
Но...
Пусть уже ничего не изменить, у Белого Бургомистра согласно городским статутам есть право на слово.
И он, оказывается, не намерен своим правом поступаться.
- Не впускать? - спрашивает он. - Хорошо! Коль скоро таково решение большинства, значит, так тому
и быть. Что остается делать цеховой мастеровщине, если нас нынче меньше, чем почтенных торговцев?
Молчать и подчиняться. Но... - На пару мгновений речь его прерывается хриплым кашлем. - Прошу прощения...
И продолжаю. Не могут ли почтенные торговцы сказать, о чем думали они, принимая подобное решение?
О своих караванах, везущих заказы сеньорам, не так ли? Но позволю себе напомнить: многих из ваших заказчиков
уже нет в живых. Впрочем, дело даже не в этом. Дело в том, что мы не можем не впустить, пока они еще
просят...
Он не договаривает, но синдики, словно по команде, переводят взгляды на пустой табурет, где еще совсем
недавно восседал Каарво-Кузнец.
- Да, - кивает Белый Бургомистр. - Нельзя не учитывать этого...
Он встает, подходит к окну, рывком распахивает оловянные створки - и в зал, нарастая, вкатывается
колеблющийся гул, похожий на рокот водопада. Это рычит, и ворчит, и переступает с ноги на ногу толпа, затопившая
Главную Площадь.
Худые, землистые, мутноглазые лица, потертые, штопаные куртки, чесночный дух, долетающий до второго
этажа ратуши.
Подмастерья. Сукновалы. Трепальщики льна.
И прочий сброд, выползший на свет из затхлых лачуг предместий.
А впереди, скрестив на груди руки, - знакомая фигура человека в лихо заломленной набекрень шапке...
- Вот смотрите! - голос Белого вдруг срывается. - Он уже рассказал им, о чем мы тут говорили. Стоит
ему лишь свистнуть, и я ни за что не ручаюсь. Возможно, стражники смогут усмирить их. Но к вечеру, а не
за час. Так что, уважаемые, если не откроем мы, откроют они. Но что тогда будет с нами?
И - резко захлопнув окно:
- Во имя Вечного, поймите же! Впустив смердов, мы теряем многое. Но всегда можно доказать, что мы
всего лишь подчинились силе. Потому что это правда! А если... если Баг... - он осекся, - если тот, кто привел
их, - настоящий? Тогда может статься и так, что они одолеют? - Короткая улыбка. - Да, ваши заказы
могут пропасть. И скорее всего уже пропали. А наши разве нет? Но... - Белый пожевал губами, - доколе Император
будет определять цены? До каких пор Новая Столица будет вычеркивать статьи из городских статутов
и когда сеньоры научатся платить долги? Послушайте и подумайте! Пусть эти скоты потягаются с господами.
Спрос будет с предместий, а Магистрат в стороне. Если же Багряный - истинный и Вечный попустит ему победить,
что делать скотам у королевского престола? Скоты уйдут туда, откуда ненадолго вышли. В стойла. А
мы... Разве вы забыли, где жили Старые Короли?
Тихо в круглом зале. Тихо и душно.
Дважды бьет Вечный молотом о щит.
Время истекло.
Одна за другой поднимаются руки. Четыре, шесть. Одиннадцать.
Белый Бургомистр распахивает окно...
Точно в назначенный срок вилланы вступали в Восточную Столицу.
Мощный людской поток, разделенный на едва сохраняющие строй, нетерпеливо подталкивающие друг
друга отряды, устремился по опущенному над тинистым, пахнущим гнилостной влагой рвом мосту. Лягушки
приветственно квакали в зеленой жиже, а по ту сторону стен, сгрудившись вдоль мостовых, встречали шагающих
узкими проулками окраин бунтовщиков серолохмотные простолюдины - подмастерья, сукновалы, трепальщики
льна. Говоря по-городскому - "худые", и это не в упрек: среди них и впрямь мудрено было бы найти
толстяка.
Впереди войска, под плещущимися и шелестящими знаменами, окружив Багряного, медленным шагом
ехали воеводы. Кони, сдерживаемые уздой, пританцовывали, вскидывали гривы. И вместе с воеводами, на
смирном гнедом мерине, трусил Ллан, глядящий куда-то сквозь каменные стены, в видимую ему одному даль.
На Главной Площади, у расстеленной поверх булыжников ковровой дорожки, их ждали радушно улыбающиеся
синдики; впереди - оба бургомистра, один - с ключами на золотом блюде, другой - с караваем на
серебряном.
- Скажите по чести, вам не страшно, мой друг? - тихо спросил Черный, глазами указывая на колышущиеся
копья и приближающуюся алую фигуру.
- Нет, - почти шепотом отозвался Белый. - В любом случае мы выиграли время. Теперь наши собственные
скоты не смогут натравить на нас деревенщину.
- Но вам известно, что они взломали уже склады сеньорских заказов и уничтожили все заморские товары?
- А вот это, мой друг, следовало сделать еще двадцать лет назад! - не скрывая ухмылки, отрезал Белый
и, на шаг опережая коллегу, пошел вперед, навстречу приближающемуся исполину.
Глава 3
НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ...
Итак, Лава больше не Кульгавый. Он помолодел лет на десять, не меньше, и плечи его молодецки расправлены;
я смотрю на него с пигмалионовой нежностью, хотя, откровенно говоря, даже после лечения старый
куркуль мало похож на нежную Галатею. Ну и хрен с ним. Главное, я неплохо поработал, настолько неплохо,
что Лава снизошел перестать "тыкать" и сам завел речь насчет достойной оплаты услуг.
Лава полон сил. Он отогнал прочь сыновей и - сам, лично! - суетится на здоровых ногах вокруг моего
гонорара - небольшой крепконогой лошадки с коротко подстриженной гривой, запряженной в расписную
двуколку. Подтягивает сбрую, поправляет хомут, накладывает новый слой целебной мази на лоснящийся круп
- там раньше было клеймо, а сейчас заживает ожог. Премиальные - объемистый короб со всяческой снедью
- уже в экипаже, уложены под сиденьем, там, где удобно устроилась Олла, и девочка поставила ноги на ящик,
как на приступку.
Мы с Лавой в расчете. И все-таки на щетинистом лице бывшего калеки явственно прорисовано некое
смущение. Ход его мыслей нетрудно вычислить: за труды господину дан-Гоххо, конечно, плачено сполна, а в
то же время и не совсем. Ведь не кровным же добришком рассчитался, не честно нажитым, а дармовым, хуже
того - ворованным. А раз так, значит, лечение может и не пойти впрок; не приведи Вечный, через месяцдругой
опять ногу корежить начнет, а лекаря-то уже ищи-свищи...
Хлопоча у повозки, Лава хмурится, сопит, поджимает губы.
Его мучат сомнения: доплатить или все-таки - нет?
Но меня это уже мало интересует.
Мне пора в путь.
Лошадка встряхивает гривкой, бьет копытом в пыльную землю, недоуменно косится на меня классически
лиловым глазом.
Я сажусь в тележку, беру поводья.
И тогда Лава, решившись, подходит совсем близко; дергает меня за рукав.
- Слышь, сеньор лекарь... Наклоняюсь с козел.
Он привстает на цыпочки, и в лицо мне бьет ядреный запах молодого чеснока, густо перемешанный с еле
слышным шепотом:
- Сеньор... Сеньор лекарь... Еще! Еще! Да! Еще... О, милый...
...отшатываюсь всем телом - и лечу с козел; крутятся перед глазами небо, солнце, мохнатые волкари,
кучка хмурых селянок, наблюдающих за нами издалека...
С трудом удерживаю равновесие.
И окончательно просыпаюсь.
Ни хрена себе ухабище!
Еще чуть-чуть, и повозка завалилась бы набок, выбросив нас с Оллой на полном ходу; хорошо еще, что
земля нынче мягкая, размокшая... но и вываляться в грязище тоже удовольствия мало.
За спиной - встревоженный голосок:
- Олла-олла?
- Все хорошо, малыш, - отзываюсь я. - Лошадка споткнулась.
Это неправда. Но не объяснять же девочке, что я, такой большой и сильный, взял да и задремал на посту.
- Н-но, Буллу!
Я подтянул вожжи, и лошадка чуть сбавила шаг.
Буллу по-здешнему - "Весельчак", и кличка эта подходит нашей каурке по всем статьям: животинка доверчивая,
ласковая, из забавных, наполовину игрушечных коньков, разводимых в господских конюшнях ради
детских турниров. Небольшая лошадь, вроде крупного пони, но выносливая и резвая; Лава распахивал ей пасть,
предъявляя мне крупные ровные зубы, показывал копыта и всяко упирал на то, что такая лошадка в хорошие
времена на ярмарке пошла бы в цену двух обычных стригунов. Охотно верю, тем паче что сам убедился: Буллу
не только послушен, быстроног и неутомим, он еще и на диво понятлив.
За три дня они с Оллой сдружились накрепко. Она сама вычесывает короткую гривку, пышный хвост и
мохнатые метелки над копытами; коняга довольно фыркает, оттопыривает розово-серую губу, поросшую редким
светлым волосом, осторожно хватает ее за руку - и тогда девчонка улыбается; на щеках появляются нежные
округлые ямочки, в глазах мелькает искра, и я готов дать что угодно на отсечение: вместе со мной едет по
пыльному тракту будущая трагедия для мужиков всех возрастов, вкусов и мастей, невзирая на титулы и ранги.
Она понемногу приходит в себя, уже перестала вздрагивать, вслушиваясь во что-то потустороннее, и глаза
день ото дня становятся все осмысленнее...
На вид - совсем нормальная девочка, разве что очень молчаливая.
Тележка шла мягко, утопая колесами в густой влажной грязи.
Недавно прошел дождь, крохотный обрывок дальней грозы. Он зацепил нас самым краем, слегка прибил
дорожную пыль и, обогнав повозку, покатился дальше, на запад, откуда все чаще и чаще доносились приглушенные
раскаты грома.
Спасибо Лаве, хорошую дорогу указал, спокойную.
Пахотных земель здесь, в редколесье, нет, стало быть, нет и усадеб; то и дело попадаются расчистки; люди,
оторвавшись от работы, глядят нам вслед, многие громко приветствуют. Зажиточный народ, цену себе знает,
и бунт, как гроза, прокатился стороной, задев хуторян лишь самым краешком - во всяком случае, ни свежих
пепелищ, ни развалин еще не встречалось. Хотя как сказать: изредка Буллу коротко ржет, почуяв в кустах
что-то нехорошее, и я подстегиваю его скрученными поводьями, потому что это вполне может быть труп, а Олле
совсем ни к чему такие встряски.
В воздухе пахло мокрой травой, он был тих и на диво прозрачен.
Дышалось легко, я покачивался на облучке, стараясь не задремать снова, но получалось плохо: минувшая
ночь не прошла даром.
- У нас и до бунта, ничего не скажу, случалось всякое, не так чтобы часто, а бывало, и шалили, - напевно
рассказывала хозяйка хутора, впустившая наела ночлег. Совсем не старая, круглолицая, она суетилась
возле стола, накладывала нам с Оллой какое-то сладковатое варево и непрерывно болтала. - Мы ж, господин
лекарь, как раз посередке, вот и выходит - то лесные зайдут, то степные наведаются. Однако вели себя пристойно,
греха не допускали...
Вполуха слушая низковатый хозяюшкин говорок, я кивал, поддакивал, всемерно нахваливал похлебку и
даже, не подумав о последствиях, позволил себе отпустить пару вполне куртуазных комплиментов.
За что и поплатился.
За полночь, когда угрюмый работник, заперев ворота и одарив меня тяжелым взглядом, ушел во двор, а
Олла заснула в уютной комнатке, хозяюшка постучалась ко мне, пожелать доброй ночи, а заодно и спросить, не
надо ли любезному гостю чего-нибудь этакого, молока, к примеру, али дремотной настойки. Узнав, что ни в
чем этаком любезный гость не нуждается, она огорченно покачала головой, поправила подушку, взбила соломенный
тюфяк, подрезала фитиль, присела на самый краешек топчана и горько-горько вздохнула.
- Эх, доля-долюшка... где уж проезжему господину горе вдовье понять?
Негромко сказано было, но с душой.
Вот тут-то я дал маху; мне бы, кретину, промолчать, оно, может быть, все и обошлось бы, так нет же -
не сдержался, открыл рот. И ведь правду же сказал, похлебка вкусна была, не может быть, чтоб на такую похлебку
охотник не нашелся. А хозяюшка тотчас вскинулась, зарделась до того, что и светильник потускнел...
- Ой, - говорит, - правда? А я еще и запеканку умею, никто другой так не умеет, мамы-покойницы
рецепт. Вот завтра и попробуете, ладно?
И без паузы: давно-де ни запеканку, ни расстегайчики не стряпала, соскучилась даже, а зачем надрываться,
ежели не для кого, не для себя же самой... хозяин-то, бывало, ел да похваливал, страсть какой любитель
покушать был, уважал жену, хоть и брал без любви, но какая уж любовь, коли двадесять лет разницы, а, вишь,
стерпелось-слюбилось, и не бил почти, да вот беда, задрал хозяина косолапый по пьяному делу, еще запрошлый
год задрал... а работник хоть и мужик, а - пентюх пентюхом, никакого от него толку нет, за что и держу, сама
не знаю; так что нынче, господин проезжий, бедной вдове уж так страшно по ночам, уж до того страшно да холодно...
Это она сказала, уже стягивая рубаху.
Фигура у нее оказалась хотя и не вполне в моем вкусе, но совсем даже ничего: плотненькая, пышная,
бедра крутые, грудь налитая и почти не отвисшая. Кузнечик на моем месте растаял бы мгновенно, я же какое-то
время упрямился, ничего не понимал и делал вид, что почти сплю. Спать, кстати, действительно хотелось. А
всего остального - не очень. В конце концов, я уже далеко не тот, что хотя бы лет десять назад, когда просто
не мог спокойно пройти мимо всего, что шевелится. Но хозяюшку это не интересовало; меня опрокинули на
спину, и пришлось.
А минут пятнадцать спустя я узнал, что никогда, никогда, никогда еще ей не было так хорошо, как сейчас,
что я у нее - третий за всю жизнь, что лучше меня нет, не было и не будет и что вообще - куда до меня
всем этим бродягам, что степным, что лесным...
Шепот прервался истерическим воплем, после чего дело пошло на второй круг.
Потом на третий.
Хозяюшка верещала, как плохо зарезанный поросенок, а я, смирившись с неизбежным, терпеливо глядел
в потолок, который давно не мешало бы почистить, и на фоне густо прокопченных бревен передо мной, словно
наяву, вставали заученные наизусть слайды.
Вот ражий молодец в зеленой куртке и круглой шапке с пером.
Стоит, стервец, картинно отставив ножку, на фоне дубравы, за спиной - колчан, в руке большой, почти
по плечо, лук, капюшон сдвинут на затылок; улыбка до ушей, левый глаз прищурен, словно бы парень подмигивает
мне - не без сочувствия.
- Криминальный элемент. Тип: лесной брат. Вид: вольный стрелок, - шепнул невесть откуда взявшийся
тут информатор. - Земные аналоги...
Пошло перечисление: снаппханы (Дания), гайдуки (Валахия), опрышки (Галиция).
И так далее.
Это, надо сказать, не самые страшные из местных братков. Не вполне озверели, контактны, от родных
деревень не оторвались, там в основном и базируются, отчего и вынуждены быть не простыми разбойниками, а
благородными; без нужды не убивают, издержки и услуги населению оплачивают. То ли дело степные...
- ...элемент. Тип: степной брат, - шелестело над ухом. - Земные аналоги...
Хозяюшкин визг заглушил информатора.
А перед глазами - плечистый мужичина на лихом коне; на плечах бурка, на башке - баранья папаха,
пика торчит к небесам, сабля к кушаку пристегнута.
И тоже понимающе подмигивает, скотина.
- ...а также запорожские (Малороссия)... - продрался-таки сквозь эхо информатор.
Помню, помню; полные отморозки. Живут беспределом, комплексов никаких, закон - степь, начальник
- топор, ни семьи, ни родни, ни доброй славы; такие, если что, и на лекарскую ящерку не поглядят.
- Ы! - коротко сообщила хозяюшка, сползая к стенке; прижалась ко мне, потная, разгоряченная; поскулила,
постонала - все тише и тише.
Спросила с хрипотцой:
- Сеньору было хорошо?
- О! - как бы в полудреме отозвался сеньор.
- Я останусь до утра, милый?
Прозвучало с намеком, но милый притворился мертвым, и минут десять спустя прелестница тоже затихла.
А я долго еще лежал на спине, отстранившись от теплого, слегка влажноватого бока, глядел в до боли знакомый
потолок и думал.
Покойный супруг дамы, сопящей у моего плеча, надо полагать, был кремнем не хуже Лавы, а то и покруче;
в здешних краях обыватели от веку вольные, записаны за Императором, а потому к сомнительным авантюрам
не склонные. С хозяюшки спрос невелик, а вот мужики-хуторяне, о бунте говоря, покачивают головами
и сильно сомневаются как в надобности такого непорядка вообще, так и в твердости разума барщинных, ввязавшихся
в столь ненадежное дело; не было резона бунтовать, рассуждают они, коль скоро сеньоры за ум взялись
и тех, которые работы не боятся, все охотнее на оброк отпускают, а с оброка уже и до полной воли недалеко...
Но таких, солидных и здравых, в Империи, надо полагать, немного. Как, впрочем, и везде. А пьянь и
рвань не сомневается ни в чем; они ждали чего-то подобного слишком долго - и вот, дождались, и это очень
плохо, потому что впереди бунтарей идет взбесившаяся машина.
Я лежал и думал.
Синие тени покачивались, крутились, клубились под потолком; хозяюшка уютно посапывала, уткнувшись
носом мне в плечо; где-то ожесточенно прогрызалась сквозь дерево мышь - а я все не мог заснуть, потому
что, как наяву, видел азартные лица членов смешанной комиссии, взахлеб докладывающих Ассамблее о выявлении
вопиющих фактов нарушения Департаментом как минимум семнадцати из двадцати трех статей Всеобщего
Договора...
Вот почему - "полномочия не ограничены".
Это значит, что здесь, на Брдокве, мне можно все, вплоть до сотворения себе кумира и поминания имени
божьего всуе, не говоря уж о таких мелочах, как кража, прелюбодеяние и убийство; на кону оказался престиж
не ведомства, а Федерации, и наши с Маэстро судьбы в таком раскладе, разумеется, мелочь, не заслуживающая
даже упоминания, - но, когда я все-таки задремал, сквозь тяжелый липкий туман мне привиделось белесое
антарктическое небо в крупную клеточку.
А на рассвете я проснулся от дивного запаха запеканки; хозяюшка, свежая, лучащаяся белозубой улыбкой,
с поклоном пригласила нас к столу, но я вежливо отказался, сославшись на совершенно неотложные дела,
и убедить меня остаться еще хотя бы до завтра не удалось даже ссылкой на вот-вот готовые поспеть пирожки с
зайчатиной; впрочем, не менее тверды были мои обещания непременно и скоро вернуться и отведать всеговсего.
Как ни странно, мне поверили.
И когда Буллу, отдохнувший и накормленный, резво рванул с места, увлекая за собою двуколку, заметно
осевшую от корзины с печеностями, вдовица зарыдала в голос, а работник, выглянув из флигелька, проводил
нас нехорошей ухмылкой.
Я перехватил его взгляд, и сделалось стыдно - судя по всему, этой ночью я сорвал бедняге полноценный
отдых...
...Плавная, медленная иноходь убаюкивала.
- Н-но, Буллу! - подбодрил я конька, и животина послушно пошла быстрее.
Глаза слипаются, хоть руками веки удерживай. А стимуляторы глотать не хочется, запас-то суточный, на
трехмесячную командировку никто не рассчитывал. С помощью жестов прошу Оллу добыть из хозяюшкиной
корзины баклажку с рутутой, горьким и пряным настоем, вяжущим глотку, но взбадривающим мгновенно и
надолго, не хуже скипидара в заднице.
Глотаю.
Прокашливаюсь.
Уфф!
Хо-ро-шо!
Попадись мне сейчас "Айвенго", мамой клянусь, порвал бы на ветошь голыми руками без всякой "Мурзилки".
Нет, не выйдет. Во-первых, далеко он, сукин сын легендарный, к Старой Столице топает - революцию
делать. А во-вторых, прет за ним весь мир голодных и рабов, еще более безмозглых, чем бракованная земная
жестянка.
Догнать-то я его, положим, догоню, даже и без браслета - нынче всякая тварь без запинки укажет, куда
королевское войско идет, - а что потом, "Мурзилкой", что ли, путь к его величеству расчищать? Не выйдет.
"Мурзилка" - аппарат нежный, на андроидов не рассчитанный. И, даже получив аудиенцию, каким образом я
смогу утилизировать объект, подвергая его, согласно инструкции, "воздействию жесткого излучения спектрального
класса Y-14, желательно в режиме вращения, в течение 160-170 секунд по кварцевому таймеру"?
Самого утилизируют гораздо быстрее, а это мне совсем не нужно; кроме меня, "Айвенго-2" никто на волю не
выпустит.
К тому же у меня дети, и курс лечения не окончен...
Ну что ж, значит, мы пойдем другим путем. Еще не знаю каким, но путь этот обязательно есть; не может
его не быть.
Но об этом я подумаю позже.
Потому что опять тяжелеет голова, веки наливаются свинцом и перед глазами медленно плывут прозрачные
червячки, и нет никакого смысла снова хлебать рутуту: она, может быть, и хороша для туземцев, но не
для такого залетного организма, как мой.
Ничего. Выдержу. Постоялый двор уже где-то тут, неподалеку.
- Спрячь, малыш! - полуобернувшись, отдаю баклажку Олле.
Она хлопает глазищами и улыбается.
Улыбаюсь в ответ.
Еще одна проблема: как с тобой быть, девочка? Буду я жив или нет, а тебя куда-то определить надо. И не
абы куда, а хорошо, надежно пристроить; иначе нельзя: мы в ответе за тех, кого приручаем...
Где-то совсем близко гудит колокол: бом-м-м... бом-м-м... бом-м-м...
...Не спать! Не спать!
Не сплю. Не сп
...Закладка в соц.сетях
