Жанр: Научная фантастика
Досспехи бога
... полотно справа.
Вот только нет на том портрете ни блеклой мути в бесцветных старческих глазах, ни седин, ни морщин, а
есть золотой обруч с крупным рубином на буйных кудрях, есть плащ алого атласа, наборные рукояти мечей над
крутыми плечами, и за правым ухом - белое перо, символ любви страстной...
Сижу.
Молчу.
Притворяюсь идиотом - надо сказать, без особого труда.
Впрочем, Арбиху дан-Лалла, похоже, нет дела до моих реакций. Ему очень нужно выговориться, и он говорит,
мало интересуясь, слушаю ли я.
- Один, абсолютно один, - доходит до меня наконец. - Ни денег, ни оружия, ни языка. Но мне повезло...
...Ему и впрямь повезло. Фантастически, как в сказке. На лесной тропе он, бродяга без роду и племени,
встретил пожилого рыцаря - ограбленного, истекающего кровью, совершенно нетранспортабельного, доволок
беднягу до сторожки и возился с ним, пока не поставил на ноги. А тот, оклемавшись, выразил желание усыновить
спасителя...
- Бербих дан-Л алла был чудак, пожалуй, даже слегка ненормальный после смерти сыновей, но сердце у
него было золотое. Он искал приключений и, скажу вам, на свою голову умел находить их везде и всюду. Земля
ему пухом!
Он поднял крохотную рюмку и выпил.
С поясного портрета, висящего на почетной, западной стене, на меня вприщур глядел худощавый козлобородый
рыцарь в мятом нагруднике и плоском шлеме, смахивающем на супницу. Лукаво этак глядел, с неким
вызовом: ну искал, мол, приключений, и что с того?
- А племянники хлопотали в имперском суде насчет опеки, - Арбих брезгливо поморщился, - но без
толку. Короче говоря, через пять лет я совершенно законно вступил в наследство, а там и невесту присмотрел,
бесприданницу, - голос его чуть заметно дрогнул. - Светлая ей память, моей Кире Фирруровне; сорок два
года прожили, как один день, душа в душу...
Он помолчал, не стесняясь, смахнул со щеки слезу.
- Честно говоря, я надеялся, что все это ненадолго. Ведь меня считали надеждой и гордостью Института.
- Вспомнив что-то, он улыбнулся почти весело. - Меня и Рудьку. Кстати, вам ничего не говорит фамилия
Сикорски?
Я позволил себе пожать плечами. Кем бы я ни был, фамилия Сикорски мне ровным счетом ничего не говорила.
- Странно. Ему прочили большое будущее по административной части, - теперь пожал плечами он,
надо признать, весьма изысканно. - Да, я очень надеялся, особенно в первые годы. И очень боялся, что меня
не найдут; материк-то хоть и один, зато какой огромный! Я истратил кучу денег на информацию о всяческих
странностях, однажды даже сорвался и рванул в чертову глушь, в Арканар, - он хохотнул. - В самое что ни
на есть захолустье, крошечный маркизат на крайнем юге, почему-то считающий себя королевством. Там никогда
ничего не происходило и не происходит, просто потому, что в такой глуши ничего и не может происходить.
А я помчался туда, представляете? И, разумеется, совершенно напрасно. Обычная местечковая заварушка. Реки
крови, море интриг, океан слухов - и все. Вот тогда я понял, что действовать надо совсем иначе. Так сказать,
от противного. Ну да вы, наверное, в курсе...
- В курсе, - подтвердил я, ничем не рискуя.
В конце концов, о делах Арбиха дан-Лалла судачат по всей Империи, и если о нем еще не слагают экк, то
лишь потому, что в экках полагается повествовать о делах давних, подернутых дымкой столетий. Иначе и быть
не может: в мире, не знающем благотворительности, открывать сиротские приюты и дома призрения, учреждать
школы для бедных и стипендии для одаренных, содержать бесплатные, прекрасно оборудованные больницы...
да, такое и впрямь не могло не потрясти воображения аборигенов. Поначалу, правда, они искренне полагали,
что сеньор дан-Лалла волею Вечного спятил, но с течением времени пришли к выводу, что безумец давно
разорился бы в пух и прах, а тратить такие деньжищи на чужих детей, да еще - из простонародья, способен
только святой...
- Сперва трудно было, с натуральным-то хозяйством. Но мы это проходили еще на первом курсе. Отменил
я барщину, ввел оброк, позже и вольную людям выписал, понятно, без земли; живая копейка появилась -
и пошло понемногу. Соседи, правда, косились на мои нововведения, но воевать все же не полезли, послали жалобу
в имперский суд... - Вновь сочный смешок. - Не обломилось им ничего; я тогда уже в чести был, да и
на примете у старого Императора...
Он дернул головой, указывая на золотую цепь с усыпанной каменьями семилучевой звездой, висящую на
стене меж двух обнаженных мечей.
Я присмотрелся.
- Это у вас "За верность"?
- Э... нет! - засмеялся он моему невежеству. - Берите выше, "Третий Светлый" с бриллиантами. Дарован
мне на поле боя самим престолонаследником, отцом нынешнего нашего государя, за храбрость в подавлении
мурисского мятежа. Так что, любезный Ирруах, затея моя получила одобрение на высшем уровне. А поскольку
я, как усердный прихожанин, не скуплюсь на жертвы Вечному, церковь тоже не возражала против моей,
так сказать, благотворительности...
- Не сомневаюсь, - кивнул я.
Благотворительность! Идеальный, безукоризненный маячок для спасателей, тем паче - институтских;
они, повернутые на социальной проблематике, ни в коем случае не упустили бы из виду такое чудо, как туземец-филантроп.
А заснеженные пейзажи - это кусочек сыра в мышеловке.
Передо мной, безусловно, сидел гений, и вся беда его заключалась в том, что никакую спасательную экспедицию
никто скорее всего и не думал посылать...
То ли я, забывшись, произнес это вслух, то ли Арбих, наезжая в Калуму, кое-чему там научился, но отреагировал
он моментально.
- Вы правы, друг мой. Наверное, поэтому при наборе нам, интернатским, полагались льготы С нами в
случае чего хлопот меньше, чепэ ведь - дело накладное, бюджетом не предусмотренное, да еще и отчетность
портит А маменькины сынки, - хозяин недобро усмехнулся, - еще и завидовали, жаловались.
Он надолго замолчал, хмурясь и поигрывая желваками.
- А знаете что, дружок? Скажу вам как на духу - ни о чем я не жалею и, случись выбирать, другой
судьбы бы себе не пожелал. О чем мечтал, тем и занимаюсь. Своим делом на своей земле. Даже скажи вы собирайся,
Антон, за тобой я, даже докажи вы мне на пальцах, что все эти годы в Институте только и думали, как
меня разыскать, все равно - никуда бы я не полетел. И точка! - В бесцветных глазах старика мелькнула неожиданно
молодая искорка. - Все, Ирруах! Поздно уже, идите-ка спать, а делами вашими с утра займемся. Как
у нас говорят, утро вечера мудренее.
Часть III
ТЛЕЮЩИЕ УГОЛЬЯ
Глава 1
ПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ИЩЕТ
Пой, менестрель! И он поет. "Розовую птичку", и "В саду тебя я повстречаю", и "Клевер увял, значит,
осень настала", и, конечно, "Тополиный пух", и снова "Розовую птичку" - в общем, полный набор хитов сезона.
В мятую шапку щедрым ручейком падают медяки, нет-нет перепадает и сребреник, и парень старается изо
всех сил, но силы на исходе, в горле уже хрипит, и его наконец отпускают, сопроводив добродушным подзатыльником,
но впереди - снова хмельные лица и тяжелое дыхание; толпа есть толпа, ему преграждают дорогу,
заставляют скинуть с плеча виолу.
- Пой, менестрель!
Бедняга пытается отнекиваться, но с крепкими и весьма хмельными мужиками не очень-то поспоришь.
И он поет снова.
Братва слушает истово, подпевая в наиболее жалостных местах, иные даже всхлипывают. А как же,
именно такие склонны к сентиментальности после пары-тройки кувшинов. Даже не наемники - штрафники,
дармовое пушечное мясо, едва ли не половина с клеймами на физиономиях: с якорьком на лбу - галерники, с
киркой, похожей на перевернутый крестик, - рудничные. Меж двух огней оказались, болезные: с каторги вернули,
копья раздали - а податься некуда, и к Багряному не очень-то перебежишь, поскольку там Ллан, а Ллан
это тебе не имперские судьи, он не по закону, а по понятиям судит, вот только понятия у него очень уж свои.
Нет грешника, нет, понимаешь, и греха, и никакой зверюга-адвокат не поможет. Спасибо, тут хоть аванс выдали
на выпивку...
- Пой, менестрель!
Все. Больше не могу. Еще одна "Розовая птичка" - и сблюю.
Чего ждать? Никто на меня не смотрит, никому не интересны ни я, ни моя ящерка...
Пробивая дорогу локтями, вываливаюсь из толпы - в толпу.
Горожане - лавочники, мелкие приказные, прочий разночинный люд - с жаром обсуждают, каким будет
царствование Багряного. Ого! И ни одного стражника поблизости.
- Вот увидите, вот увидите, вилланы ж не знают городских ремесел, нечего им в городе делать, вернутся
они к себе, - горячится плюгавый, похожий на лысоватого петушка, мужчинка, - а мы будем жить по
справедливости - как в Старой Столице!
- Ага, мзя, вернутся они, - орет на плюгавого некто в треугольной шляпе. - А бабу свою тебе не жалко,
мзя? Они ж, мзя, баб поровну делят!
- Так то ж господских баб, - не сдается петушок. - А моя Кляпа им...
Договорить он не успевает.
Двое в сером, на вид - ни дать ни взять подмастерья, ловко хватают мужичка за локти, заламывают руки
за спину, третий, тоже в сером, накидывает на плешивую голову колпак, и беднягу уволакивают.
Ага, власти все-таки бдят.
И правильно делают. У Новой Столицы нет вонючих, вечно беременных мятежом предместий, но мелкого
люда, втихую почитающего отца Ллана, сыщется, если хорошенько поискать, немало...
Впрочем, народ если и стихает, то ненадолго.
- И пограбят все, и побьют! - в упоении вопит, срываясь на фальцет, треугольная шляпа. - Все, что
не пожрут, - сожгут ко всем Светлым! Что, им шелка твои нужны? - набрасывается он на внимательно слушающего
тихого господина, прилично, но скромно одетого. - Вазы твои им нужны? Да здесь одни развалины
останутся. Убивать надо эту сволочь, убивать!
- А вояки-то, вояки наши, как допустили под самые стены, а? - лепечет еще кто-то, озираясь на всякий
случай. - О чем господа думали? У них же и кони, и мечи!..
- Да мужичье-то с одними вилами, без мечей твоих, и вот куда зашло!.. - глушит лепет немолодой
грузный мастеровой. - Молиться надо! Крепко молиться! Светлые не оставят Империю...
- Так чего ж они ждут, заступнички?..
- А вот пусть ученый человек скажет! Заглядываю в глаза повисшему на моей руке приставале.
Не то...
Глаза пусты, только дешевый эль в них плещется...
Стряхиваю урода с рукава, как клеща.
- Нет, ты скажи, лекарь! Уважь народ! Коротко, совсем не сильно бью локтем.
И, наконец, вырываюсь с набережной на волю, в кривенький переулок, ведущий к площади Света и
дальше, к чистым кварталам, туда, где обрывается цепочка ночлежных харчевен, сомнительных трактиров, домов
короткой радости и прочих злачных мест. Из подворотен на меня хмуро поглядывают оборванные типы с
мятыми, не запоминающимися лицами. Судя по всему, им и хочется познакомиться со мной поближе, и колется:
в мирное время всякий чужак, забредя в трущобы, рискует, как минимум, кошельком, но сейчас время не
мирное; кто меня знает, вправду ли я беспечный лох - или на работе ношу серое?
Не озираюсь. Не оглядываюсь.
Вот и площадь Света.
После лихорадочного разгула набережной здесь на первый взгляд тихо. Но только на первый. Пестрым
ковром вокруг монумента Императору Раматкалю - беженцы, беженцы, беженцы. Город набит ими до отказа.
Кто-то поселился у родни, у друзей, другие, кому повезло уберечь хоть что-то, набились по три, по четыре семьи
в комнаты доходных домов, в ночлежки, остальные живут прямо на улицах, поставив навесы, а то и просто
на камнях. Уже десять дней, как закрылись все семь городских ворот: Император запретил впускать в столицу
новые толпы. И это разумно: цены и так уже подскочили до небес, припасы на исходе, то тут то там уже вспыхивают
непонятные, но очень нехорошие болезни, каналы загажены, ходить ночами небезопасно, невзирая на
усилия серых; короче говоря, кто не успел, тот опоздал - но тысячи опоздавших сидят под стенами, жмутся к
воротам, плачут, умоляют, проклинают, пытаются подкупать, и это никак не добавляет городу уверенности...
Площадь Света почему-то облюбовали мелкие даны с юга Тон-Далая. Смуглые, чернявые, обычно крайне
наглые, сейчас они пугливы и понуры; только выводки невероятно тощей детворы бросаются под ноги всем
подряд, вымаливая подачку.
Иду сквозь визг и писк.
Всем не подашь. Кроме того, после Кашады у меня стойкая аллергия на смуглых и чернявых, вне зависимости
от возраста. Из гнид вырастают вши...
А это что за диво?
Разглядываю мальчонку - замурзанного, шелудивого, зато голубоглазого и при цепочке с гербовым медальоном.
Мать рядом, кланяется. Плохо кланяется, не умеет еще; знавала, несомненно, лучшие времена, причем
совсем недавно. Опустив глаза, что-то бормочет. Понятно, беженцы. С Запада. Муж - сенешаль замка ПтахТикуа,
но где он сейчас, она не знает, и родни не осталось. Никого не осталось, совсем никого. В столице впервые,
без слуг впервые, усадьба сгорела.
- Не будет ли милостивый господин горожанин так великодушен?., поверьте, я не привыкла просить, но
у вас такое доброе лицо... а сын не ел два дня... и, если господин горожанин желает, мы могли бы уединиться...
Из-под темного платка выбивается светлая прядка, большие, голубые, как у сына, глаза налиты слезами,
нос тонкий, с легчайшей аристократической горбинкой.
Право же, товар недурен.
Толику мгновения жду. Они, сказал Арбих, могут проявиться в любом обличье...
Увы, моя заминка понята превратно.
- Три "креста", всего три, добрый господин, - частит женщина. - Там, в подворотне, чисто и удобно...
Но у доброго господина адски болит спина, и только подворотни ему сейчас не хватало. Бросаю в узкую
бледную ладонь горсть медных "крестиков". И зря: на звон мелочи тотчас встрепенулись ближайшие соседки;
две толстухи удивительно резво начинают выпрастываться из-под дерюжек.
Понятно. Стоит мне отойти, милостыню отнимут.
Но что я могу поделать? Это жизнь.
Ухожу, не оглядываясь, а за спиной начинается возня, и плачет мальчишка, и кричит женщина. Будем
надеяться, что-то вдове сенешаля оставят, не отобрали же у мальчонки цепочку с медальоном...
Чем дальше, тем чище улицы.
Хотя людно везде.
Очень много вооруженных.
Еще бы: тут и городские стражники при неизменных алебардах, и солидные дружинники эрров, и щеголеватые
оруженосцы знаменных, и периферийные дворянчики в потертых колетах с выцветшими гербами, манерные,
заносчивые и жалкие. Где-то здесь, надо полагать, и мои братья, старшие дан-Гоххо, если, конечно,
они существуют на самом деле; я, наверное, мог бы их найти и познакомиться, но это не входит в мои планы, да
и желания большого, честно говоря, нет.
Смешались все наречия, все жаргоны.
Поклоны, приветствия, похлопывания по плечам - и все как-то натужно, неубедительно, с надрывом,
почти как у братвы на набережной. Только братья-рыцари безгласны; они почти не покидают подворье, если же
и выходят по какой-либо надобности на улицу, то по двое, по трое, а то и по пятеро, и движутся, ни на шаг не
отставая друг от дружки, почти не глядя по сторонам. Дух Братства превыше грешной суеты, а кроме того, в
приорат каждый вечер поступают отчеты о прошедшем дне и о поведении братьев, всех вместе и каждого - в
отдельности.
Пристроившись в хвост фиолетовой троице, добираюсь до кумирни Второго Светлого, что на углу Мясницкой
и Храброго Чеботаря.
Кумирня набита до отказа. Так сейчас везде; и в Храме, и в крохотных часовенках молебны идут круглосуточно,
не прерываясь ни на миг. Служители валятся с ног у алтарей, они уже не поют, даже не си-пят, а шепчут
нечто невнятное, подменяя друг друга, да их никто и не слушает: каждый молится сам, за себя - но все об
одном - уцелеть, ежели Вечный попустит Багряному одержать верх...
Поворачиваю в сторону Увозного Рынка - мимо наглухо закрытых хлебных лавок, мимо шорных рядов,
тоже запертых - вся сбруя до последнего ремешка раскуплена, кожи кончились, мастера отдыхают, молятся,
ругаются, - мимо гулких оружейных с длинными, чихающими от дыма очередями у дверей - квартал вверх,
квартал налево.
Вот она, моя "Печеная теща".
На алой вывеске - семь золотых корон. Шикарное заведение. Держит марку даже сейчас, в дни всеобщего
бардака и упадка. Вчера мне с порога сообщили, что мест нет и в ближайшее время не предвидится... но,
стоило упомянуть имя Тайво, привратник тотчас согнулся пополам, а вмиг явившийся хозяин, выслушав мелодичную
тарабарщину, затверженную мною по настоянию Тощего, расплылся в широчайшей, явно не поддельной
улыбке и, заговорщицки подмигивая, сообщил, что комната, безусловно, найдется и он просто-таки мечтает
сдать ее мне, причем ("...нет, сеньор, не спорьте, не спорьте, я же все прекрасно понимаю!..") исключительно
по ценам мирного времени. И верно, каморка без окна, зато с койкой, стульчаком и умывальником, по нынешним
временам - хоромы, особенно если знать, что за стенкой, в точно такой же конуре ютятся три данны из
почтенных, хотя и захудалых фамилий...
Но в мою роскошную обитель я поднимусь позже.
Хочу жрать.
В зале - с десяток постояльцев. Пара периферийных баронов с супругами, еще кто-то. Жуют бурую овсянку
с тушеной капустой. Не жалуются. Но я, приятель самого Тайво Тощего, не какая-то баронесса, и добрейший
хозяин, лавируя меж столами, уже поспешает с подносом. А на подносе - бьюсь об заклад! - самое
настоящее жаркое, во избежание осложнений замаскированное под овсяно-капустную мерзость.
Болит спина.
Вытягиваю под столом гудящие ноги, расслабляюсь.
В зале полумрак. Свечи, как и провизия, в дефиците, в тройниках по стенам - где две, где одна, а люстра
и вовсе заправлена на треть.
Жаркое и впрямь на славу, в меру жирное, в меру мягкое, с пряной, ласкающей нёбо подливкой; хорош и
эль. Боль в позвоночнике утихает, становится привычно-ноющей, по телу разливается приятное сытное тепло.
Возвращается способность думать.
Итак, второй день - впустую.
Клещ-мастеровой, нищий мальчишка, его мать, давешний торговец, вчерашние воришки - вот и весь
улов. Искать самому? Смешно. Арбих сказал: они, если захотят, сами меня найдут. А если не захотят? "Айвенго"
в двух переходах от города...
Опустевшие блюда уже унесли, эля в кувшине на самом донышке.
- Эй, милейший! Еще пивка!
Хозяин тут как тут; угодливо кивает, но не спешит исполнять заказ, а монотонно зудит над ухом. До меня
не сразу доходит, о чем...
- ...Такое время, такое проклятое время!.. Если почтенный гость утомлен, я мог бы принести эль прямо
в опочивальню... Здесь может стать шумно...
Он указывает глазами на ближний к двери стол, за которым рассаживается колоритная компания. Бритые
головы, чубы, пышные усищи, вычурные куртки мехом наружу - и цепи с медальонами, слишком толстые и
блестящие, чтобы быть золотыми.
- Да, пожалуй, - соглашаюсь я, лениво разглядывая новых посетителей. - Сделайте одолжение, любезный.
Допиваю остатки эля.
Совершенно необходимо поспать часа три-четыре. Или хотя бы отлежаться. Но спина не хочет выпрямляться,
ноги не желают идти. Прав был главврач, ох как прав: без доктора Сяня я - развалина...
Меж тем в зале шевеление. Дамы и господа, низко нагнув головы, с удвоенной прытью работают
ложками. Оно и понятно. Где чечкехи, там скандал с членовредительством - а кому это надо? И управы
потом не найдешь, и штрафа не стребуешь. Горцы Калькилли подсудны только своим муурью, а те буянов оправдывают,
ибо ярость и пылкость, понимаешь, угодны Айю-Ветроносцу. И хотя, согласно Великому Договору,
этот самый Айю объявлен ипостасью Вечного, чечкехи поголовно вписаны в Бархатные книги, а дань с караванов,
следующих в порты Поречья, изящно именуясь "дотациями", поступает непосредственно из имперской
казны, нрав чубатых парней не помягчал...
Но эти, кажется, настроены миролюбиво. Даже сказителя привели с собой - не грошового уличного
бродяжку, а настоящего эккейна, как водится, слепого, седовласого, осанистого; усадили во главе стола, едва ли
не с ложечки кормят - и, похоже, не овсянкой.
Лира у старца древняя, причудливо гнутая, серебряные струны туго натянуты на черепаховой раме.
Отставив кубок, он молчит - но как! На всю Империю пять, много десять таких эккейни. Перед ними
заискивает даже высшая знать, но заполучить кого-то из них на семейное торжество не всегда удается и эррам;
говорят, в свое время Граа Сладкоустый клюкой выгнал из дома посланцев самого дан-Каданги, и вельможа
лично приехал звать вздорного старца на пир по случаю рождения наследника Ллиэля...
Покидать зал уже никто не спешит.
Будут чечкехи буянить или нет, это еще вилами по воде писано, а пропустить такой случай не хочет никто.
В конце концов, пара зубов или ребро - ничто на фоне высокого искусства. Только у меня здешние ассонансы
и диссонансы, откровенно говоря, уже в печенках сидят, зато ноги, кажется, наконец-то согласились брести
наверх.
Но я не успеваю встать.
Эккейн касается струн. Первые слова едва слышны.
- Вам расскажу о падении замка Баэль, - шепчут тонкие губы слепца.
Все, уже никто никуда не идет. Особенно я.
- Нет больше славных, исчерпана чаша до дна, Лодрина кровь истекла, не оставив ни капли в потомстве...
Страшная штука - талант, помноженный на мастерство.
Даже меня, чужака, пробивает озноб, и я, перестав слышать, кажется, начинаю видеть. Что уж говорить
об остальных? Вокруг меня - истуканы, статуи, похоже, переставшие даже дышать. Они - там. В пылающем
замке, затопленном вонючей толпой в серых лохмотьях. Рядом с теми, кто гибнет. Но, видя все, слыша смертные
крики, вдыхая сизый дым, они никому не в силах помочь - ни храброму Лод-рину, из последних сил
вздымающему отеческий меч, ни графине-матушке, почтенной Ноайми, ни Таолле, юной сестричке графа...
Встряхиваю головой.
Эк меня забрало!
Да, силен старик. И где только его эти горные забияки откопали?
Но и его всевидящим слепым глазам открыто не больше, чем мне.
Таолла Оль у-Меддрин у-Каддрин данна-Баэль, мой перепуганный найденыш, жива. И, возможно, к ней
даже вернется разум. Во всяком случае, Арбих считает, что надежда есть - если, конечно, Вечный благословит.
А еще, по его мнению, Олла - мой единственный шанс.
Ее, а не меня ищут в этой круговерти. Она, а не я, была в смутных пророчествах Шеломбо, предсказывавших
крах мятежа. Ее, а не мои наследственные права и земли очень нужны кому-то, приславшему убийц в
"Тихий приют". Но, волею случая, я - единственный, кто знает сейчас местонахождение этого сокровища.
Это все, что у меня есть. Но с этим товаром уже можно торговаться.
Знать бы, кто потенциальный купец...
Но это неведомо даже святому Арбиху.
Брдоква - не Франция. Здесь лилии прядут. Еще Шарет Мудрый повелел: при отсутствии наследника по
мужской линии лен наследуется по женской и переходит к старшей из незамужних родственниц усопшего.
Графство Баэльское лакомый кус, так что вариантов немало: правительство, монастыри, любой из эрров. Дальше
- полный туман. "Если кто-нибудь более-менее в курсе, друг мой, то это каффары. Но каффары, знаете ли,
вещь в себе. Не думаю, что вам удастся поговорить с ними", - сказал Ар-бих, покачивая головой. И был прав.
Вчера я минут десять бил медной колотушкой в железную калитку Маэ-Ш...арима, но в Каффарскую Деревню
меня так и не впустили; наглый стражник мало того, что не стал ловить брошенную серебряную монетку, но в
ответ, скалясь, швырнул мне две. Так что осталось лишь тупо бродить по городу, нацепив на шапку лекарскую
ящерку: вот, мол, я!., нашелся!., нате меня!
Самое смешное, что мне не нужны ни титулы, ни златники. Моя цена - тет-а-тет с "Айвенго", и чтобы
минимум две минуты нас не тревожили.
Не знаю, как они это сделают. Не знаю, возможно ли это вообще. Но мне нужно подойти к этому железному
идиоту вплотную - на две минуты.
Больше месяца я строил планы, прикидывал, соображал. А потом добрейший Арбих дан-Лалла за полчаса
раздробил в пыль все мои прикидки и наработки.
Дело в том, что Багряный действительно пришел, улыбаясь светло и безмятежно, объяснил мне землянин,
ставший на Брдокве святым. Железный ли, деревянный или из суперпласта, но он вернулся, в полном соответствии
с легендой, и легенда заработала на него. Он - король, а у всякого короля есть телохранители; он -
божество, а к божеству имеют доступ лишь жрецы высшего ранга, и ближе чем на двадцать шагов меня к нему
хрен подпустят. Так что пусть обо всем этом заботятся те, кто ищет Оллу - если последняя из Баэлей нужна
им так же позарез, как мне "Айвенго"...
Очень хлипкий шанс.
И - единственный.
Если же он не сыграет, что, к сожалению, очень вероятно, тогда...
Ну что ж, тогда Империи кирдык. И Конторе тоже. А для моих девчонок лучшим наследством станет
светлая память о папе, пропавшем без вести при исполнении служебного долга. Плюс генеральская пенсия. Поскольку
мертвые сраму не имут. А главное - безгрешны. Во всяком случае, по законам Федерации. И пусть
Маэстро крутится, как хочет, распутывая силки...
- Кто отомстит за тебя, оскверненный Баэль?.. - вскрикнул старец, в последний раз рассыпал по залу
серебряный перезвон и поник головой, бессильно обмяк в кресле, словно надувная кукла, из которой выпустили
воздух.
Несколько мгновений люди потрясенно молчали.
Но вот кто-то пошевелился, кто-то ткнул ложкой в тарелку, еще кто-то шумно отхлебнул, и жизнь вошла
в свою колею.
Чечкехи опрокидывают в чары круглые фляги, выточенные из вуульего копыта, щедро разбавляя эль зеленой
укрой. Они почти не закусывают и быстро хмелеют. Очнувшиеся обыватели спешат покинуть зал, но
теперь это уже не так легко сделать - горцы передвинули скамьи, почти загородив дверь, Их взгляды все острее,
враждебнее, выкрики все громче.
- Бахраный, э! Что Бахраный?! - доносится до меня. - К нам, в горы, он хочэт ходить, э? Бьюсь об заклад
- не хочэт!
- Не хочэт! - хором поддакивают остальные. - А придет, так встрэтим!
- Кругом враги! - распаляется чубатый горец. - Кого защищать, э? Этих? - он пренебрежительно
тычет пальцем в зал. - Все Бахраный ждут, все ткнут копье в спина!
- Пожечь и порубить, - мрачно соглашается коренастый усач.
- Зачэм мы нэ с Бахраный? Он бедный. Эти, - опять небрежный тычок в зал, - б
...Закладка в соц.сетях
