Жанр: Научная фантастика
Досспехи бога
...пает меня по обнаженной спине, улучив момент, когда доктор Сянь углубился в недра своей колдовской
шкатулки.
Но вот маленький доктор взял сухонькими, почти детскими пальчиками первую иглу... и Дину как ветром
сдуло из палаты.
- Начнем, - сказал Сянь и, бормоча нечто гортанное, занес иглу над моей спиной.
На миг перехватило дыхание. Вдоль позвоночника потянуло легким морозцем...
Ничего страшного. Мне не раз уже приходилось иметь дело с желтокожим кудесником. Я привык. И мне
уже не стоило особого труда в эти самые-самые первые мгновения сеанса, расслабившись, думать о чем-нибудь
постороннем. О бабах, к примеру, о водке, о славном боевом прошлом, наконец, но только не о бронзовых иглах,
впивающихся в мою спину, не о госпитальной палате, не о шаманских пассах маленького, нестареющего
доктора, вобравшего в свою большую лысую голову всю мудрость древней земной и неземной медицины...
Тогда, если повезет, удается задремать - до окончания процедуры.
Но сегодня, как я понимаю, процедура особенная. Старик должен за час сделать то, на что в нормальной
жизни отведена неделя. Это почти невозможно. Но он справится. Я знаю. Да и плевать мне, честно говоря, на
проблемы доктора Сяня; больше всего на свете сейчас не хочется думать о причинах, заставляющих его спешить.
- Не больно? Не больно? - спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны,
он и так прекрасно знает, когда больно, а когда - нет.
Можно дремать с чистой совестью. Но это очень трудно, если прямо над твоей головой раскачивается
колокол.
Бомммм...
... Я вздрогнул.
- Больно? - сейчас же переспросил доктор Сянь и наклонился, стараясь заглянуть мне в глаза. - Хорошо!
Я сейчас уколю опять...
Он был очень, очень доволен.
- Все! Вы формально здоровы! Сейчас вы не будете чувствовать совсем-совсем ничего и спать один час
ровно. Потом я буду повторять процедуру, а потом вы будете вставать и уходить. Только прошу учитывать, -
в бесстрастном тонком голоске заиграли некие эмоции, - это не есть лечение, это есть под-ла-тать; я не могу
одобрять таких распоряжений, но мне приказано делать, и я делаю...
Слова звучали все тише и глуше; голова кружилась; уже засыпая, краем глаза я заметил: доктор Сянь
прибирает волшебные иголки обратно в шкатулку и пергаментные губки его неодобрительно поджаты.
ЭККА ПЕРВАЯ, из которой читателю становится совершенно ясно, что посты имперской
почты далеко не всегда скрупулезны в соблюдении устава
К посту имперской почты всадник подъехал около полуночи, когда ливень, казалось бы, подуспокоившийся
с наступлением тьмы, вновь ударил во всю силу; ветер хлестал в лицо каплями, твердыми, словно
пращные ядрышки, и зеленоватые молнии вспарывали небо, вырывая из мрака - черным по белому - зубчатую
изгородь с башенкой
- Приехали, - сказал человек коню, и конь радостно фыркнул в ответ
Устали оба. Весь день, начиная с полудня, солнце, спрятавшись за густые, почти прижавшиеся к земле
облака, парило и давило, мешая дышать, до одури хотелось есть, а заводной меринок вместе с седельной сумкой,
полной припасов, остался там, за спиной, выкупом за жизнь, уплаченным ватаге лесных.
Невелика была ватажка, всего пятеро, и только один при большом луке, так что в иное время путник,
быть может, и поиграл бы с лешими в войну - не без надежды на победу, но нынче он не принадлежал себе;
гонец есть гонец, его долг - исполнить поручение пославшего и доставить отвег. Впрочем, и лесные оказались
понятливы; они не стали лезть на рожон, потребовав плату за проезд и удовлетворившись половиной...
Сейчас и давнишнее приключение, и холодный хлещущий дождь казались смешными мелочами, и всадник
позволил себе ухмыльнуться.
Вот сейчас приоткроются узкие воротца, а за ними - теплый очаг, горячая похлебка и - почему нет? -
чаша огнянки; задать коню овса и - спать. Понятное дело, все это не бесплатно, даром только имперских почтарей
принимают, но ведь и кошель за пазухой не пуст: ни много ни мало - восемь среб- реников отсыпал на
дорогу господин, не поскупился; велел только, обернись поскорее...
- Эй, открывайте! - крикнул всадник, задрав голову.
- Пароль? - отозвался простуженный бас из надвратной будки.
- По воле Вечного!
- Воистину так, - подтвердили сквозь дождь. - Кто таков?
На этот вопрос можно было бы и не отвечать, хватит с них и пароля... но уж больно хотелось, чтобы там,
за изгородью, забегали, засуетились, спеша распахнуть ворота.
- Гонец графа Баэльского к Его Высокому Священству магистру Ордена! По особой надобности!
Получилось именно так, как следовало: веско и внушительно.
Однако никто не поспешил суетиться. А дождь все крепчал и крепчал.
- Гонец графа Баэльского! - закричал всадник, приподнявшись на стременах, и в голосе его гнев смешался
с изумлением. - Откройте ворота, козлы!
Ответа не было. Разве что в островерхой будочке кто-то невнятно зашептался, но шепот почти тотчас
умолк.
Тяжелым нескончаемым потоком падал на землю ливень, и очень хотелось есть.
- По воле Вечного! - еще раз надрывно крикнул гонец, и конь жалобно заржал, но на сей раз будка не
откликнулась вообще; никто даже не шептался... да и был ли он, этот шепот, или пригрезился в шуме дождя и
всхлипываниях ветра?
Над головой дважды сверкнула молния. Кривые мертвенно-бледные губы небес распахнулись в рваной
усмешке, вновь показав всаднику весь пост, такой близкий и такой недоступный. Невероятной силы раскат
грома потряс землю, заставив коня вздрогнуть и отпрянуть от запертых ворот.
Пробормотав проклятие, всадник развернулся и поскакал назад.
В густой мокрой тьме несся он по размокшей лесной тропе. Грязь стонала и чавкала под копытами, голые
сучья хлестали по рукам и ногам, высокие придорожные кусты, выныривая из мрака, цеплялись за промокший
насквозь плащ, впивались, как когти полуночного оборотня. Но всему приходит конец, и вскоре справа
- негромко, словно из-под земли - послышалось приглушенное пение, а спустя мгновение-другое сквозь стену
воды проглянул желтоватый свет.
Всадник резко осадил лошадь.
Скачка приглушила бешенство и усмирила обиду. Всему свой час. С утра пост так и так откроет ворота,
тогда-то и будет время разобраться с охраной, и он заранее кое-кому не завидует. А в "Трех гнуэмах" вполне
можно скоротать ночь. Нарушение, конечно, ибо гонец при исполнении должен сторониться всякой опасности,
а значит, и харчевен, в которых подчас чего только не случается, но...
Конь шумно вздохнул, соглашаясь: верно, господин; устав уставом, а не первогодки же мы с тобою, в
самом-то деле, чтобы ночевать, как начальством велено, под открытым небом, тем паче - в грозу.
Спешившись, гонец подвел коня поближе к тяжелым, почти таким, как у поста, воротам и постучал.
- Эй! Заведение закрыто! - сообщили изнутри. - Утром приходи!
Прав хозяин. В этих местах ночью принято беречься, да и указ такой от властей есть. Ну, ничего, отопрут.
Жаль, правда, этой дорогой давненько ездить не доводилось; старый хозяин вспомнил бы знакомца, да
помер он, завещав постоялый двор брату.
Как бишь его?!
- Открой, почтенный Мукла!
- Ты что, порядков не знаешь? - голос за воротами стал еще раздраженнее. - Как светать станет, так и
стучи, милости просим. А сейчас...
- Отопри, Вечного ради! Я заплачу серебром! - закричал гонец, настойчиво колотя вратным молотом в
тесаные доски.
- Э? - голос чуть смягчился. - Да один ли ты?
- Двое нас. Я да конь, никого больше...
- А почем мне знать, что не врешь? - усомнился голос, но все же сквозь шелест ливня послышались
шаги, зашуршал засов, заскрипел замок, загремела цепь, и ворота наконец приоткрылись. - Ну? - хмуро
спросил выглянувший в щель толстяк; за спиной его маячил некто громоздкий с алебардой наизготовку. - Чего
тебе?
- Впусти, почтенный Мукла! Мы с конем голодны и утомлены. Заплачу вдвое!
- Вдвое, вдвое... - Толстяк шмыгнул носом. - А что, как на посту узнают? Пени-то нынче ой какие,
себе дороже выйдет...
- Втрое заплачу!
- Ну, ежели так...
Через просторный двор путник прошел уже почти валясь с ног; чьи-то проворные руки, перехватив повод,
приняли коня; негромко скрипнула, распахиваясь, дверь в сухое, душное тепло харчевни - и сделалось
хорошо.
Хотя и людно.
В густом чаду, поднимавшемся к низким сводам, очертания расплывались, словно призраки в ночи, но
все же можно было различить и группку селян, дремлющих, уложив голову на стол, и пять-шесть ландскнехтов,
и необъятную девку с пышно взбитыми рыжими волосами, жеманно хихикающую на коленях одного из меченосцев.
- Похлебки, дражайший Мукла! Горячей похлебки, жаркого и... - Гонец на миг замешкался; очень хотелось
огнянки, хотя бы глоток, но, увы, постоялый двор - не имперский пост, где опасаться нечего. - И, пожалуй,
вина.
Попробовав на зуб сребреник, Мукла сменил гнев на милость; невесть откуда возникла грудастая немолодая
баба, супруга трактирщика, неуклюже поклонилась, набросила на стол полотняную скатерть.
Озноб понемногу уходил, напряжение уступало место покою.
Слышно было, как за окном дождь с диким упрямством хлестал по размокшей глине, тормоша и дергая
кроны деревьев; вода ликовала и бесилась, раскаты грома то и дело обрушивались на крышу.
В очаге шипел огонь, потрескивали дрова, дымное, сонное тепло расплывалось по комнате, нежа и одурманивая.
Удобно рассевшись на угловой лавке, гонец прикрыл было глаза, но тотчас тревожно вскинулся.
- Мой конь! Мой конь остался на улице, под ливнем!
Трактирщик покосился на мальчишку-подручного; кивнул.
- Не беспокойся, уважаемый, навес и солома входят в плату...
- Но мой конь не признает соломы!
- Хм. Овес нынче дорог. Ты готов заплатить вдвое и за овес?
Следовало бы одернуть разбойника, но сил уже не было. Тем более похлебка оказалась густой и наваристой,
жаркое - мягким и отменно прожаренным, вино хотя и разбавленным, но не так уж сильно, а спать, как
ни странно, расхотелось.
За соседним столом тем временем возобновился разговор, прерванный появлением нового постояльца.
Ландскнехты, судя по нашивкам - из гарнизона Старой Столицы, праздновали отпуск; были они веселы, зычноголосы
и явно при деньгах.
Здравица следовала за здравицей; взвизгивала рыжая, переходя с колен на колени; девка-подавальщица
сбивалась с ног, спеша исполнять новые, все более прихотливые заказы, хозяин же, ублажив щедрого новичка,
властным жестом отпустил жену, а сам поспешил вернуться к компании и продолжить прерванную беседу.
- И что же, доблестные, вы везли его вот так, впятером?
- А как ты думал? - оскалился старший из вояк, седой и щербатый. - Мне, скрывать не стану, капитан
говорил: возьми-де, Каттве, еще десяток парней, для надежности... а я ему грю: э, ваша высбродь, ни к чему
мне лишние людишки. Своих людей я знаю как облупленных, вот с ними и повезу, а иначе - кому иному поручайте.
А он мне: дескать, как знаешь, а только ежели упустишь, тады, считай, каторга за благо выйдет. А я
ему...
- А господин сержант ему и грит, - нарушая все правила учтивости, вставился в разговор самый юный
из меченосцев, прыщавенький и курносый, - вы, мол, господин капитан, нам приказ дали? Дали. Вот теперь
весь спрос с нас, только пускай клетка...
- А ну, цыц, Огрызок, - восстановил субординацию старшой, - затихни, когда старшие говорят. Да,
- он громко икнул и утер губы тыльной стороной ладони, - ты вот, к примеру, Мукла, прикинь: кабы тебе
такое поручили, с чего б начал?
Трактирщик сделал большие глаза.
- Да я б, господин сержант, ни в жисть...
- То-то! - Седой, похоже, услышал именно то, что хотел. - Вот потому, друг ты мой Мукла, ты тут
меня нынче винцом поишь... - он икнул трижды подряд, - скверным винцом, кстати, а я тебе денежки плачу,
не считая. Осознал?
- Как не осознать, господин сержант?
- Молодец. Соображаешь!
- А иначе нам нельзя, господин сержант... Мукла хихикнул.
Трактирщики, известное дело, народ любопытный, цену новостям знают, как никто иной, и далеко не
каждый день доведется увидеть храбрецов, сопровождавших в Новую Столицу клетку с самим Лланом, бешеным
проповедником, много лет смущавшим умы вилланов. Не боясь греха, подбивал безумный поп людишек к
бунту супротив законных господ. За то и гнить ему теперь в монастырских подвалах до скончания века; еще
пусть Вечного благодарит, что особ духовного звания казнить заповедано.
- Каков он на вид, Ллан-то? Люди говорят, стра-ашен...
Сержант похмыкал, потеребил усы.
- По чести сказать, брат Мукла, так вовсе ничего особенного, старикашка и старикашка; вот только глаза...
- Он вздрогнул. - Ладно, хватит об этом, не к ночи будь помянуто; а знаешь что?., а вели-ка подать еще
вина, да гляди мне, самого наилучшего!
- Беспременно, господин сержант... Эй, Пепка, дурища! Жбан наилучшего вина господину капралу! А
вот дозвольте еще вопрос, господин подпрапорщик...
Хоть и опытен был седоусый, хоть и повидал всякие виды, а не устоял перед грубейшей, вовсе ничем не
прикрытой лестью. И то сказать: когда еще выпадет случай услышать в свой адрес столь уважительное обращение?
- а выйдет ли еще выслужить вожделенную капральскую перевязь, то один только Вечный ведает; высокодостойный
Магистрат Старой Столицы на повышения скуп.
Почему не ответить, тем более что вино еще не прибыло...
- Дозволяю, - благосклонно кивнул сержант.
- Слыхал я от проезжих людей, - Мукла значительно помолчал, - что-де и Вудри-душегубец отбегался...
Врали, поди?
Седоусый прищурился.
- Правду люди говорят. Повязали соколика. Теперь не улетит.
- Дела-а... - потрясенно протянул трактирщик. - И что ж теперь? В Старой Столице казнить станут?
- Собирались. Но раздумали. В Вуур-Камунгу повезли.
- А что ж так?
- А он там поболе, чем в наших краях, нагрешил. Да и забоялся Магистрат. Вудри Степняк, он и есть
Вудри Степняк, тут всякое случиться может. Даром, что ли, охраны к нему полсотни бойцов приставили?
- Полсотни?!!
- Эге ж! Да каких! Отборнейших... - Пузатый кувшин возник на столе, и седоусый мгновенно утратил
интерес к беседе. - Ну, поболтали, пора и честь знать. Чей там черед Слово говорить? Твой, Огрызок? Приступай!
Прыщавенький солдатик вскочил; лицо его сделалось торжественным.
Всякий знает: чаша без Слова в глотку не идет; чем Слово хитрее да заковыристее, тем больше почета
сказавшему. А почета юнцу хотелось, благо и веселая задумка была.
- Эту чашу я поднимаю за великого воина, за отца нашего и наставника, за славного сержанта Каттве,
да живет он долго и счастливо, - уловив краешком глаза довольную улыбку на лице седоусого, Огрызок воодушевился.
- Эй, ты, червь навозный! - косолапо протопав вдоль стены, сопляк навис над столом ночного
гостя. - Ну-ка, быстро, на колени - и кланяйся, в ноги кланяйся господину сержанту!
Изо рта наглеца парнишки нестерпимо несло чесноком и зубной гнилью.
Гонец отстранился, и это весьма задело ландскнехта.
- На колени, кому сказано!
Гонец отложил в сторонку обкусанную деревянную ложку.
Подчиниться? Никак невозможно. Потомственному слуге дан-Баэлей, обладателю малого герба, негоже
прогибаться перед хмельным наемником, ибо сие есть не только лишь своей, но и графской чести умаление.
Отказаться? Гм-гм. Юнец-то хлипкий, дешевенький... но старшие, понятное дело, вмешаются, а против пятерых
головорезов никак не устоять. Гонцу при исполнении нельзя переть на рожон: безопасность графского
послания превыше всего. С другой стороны, если не обуздать наглеца сейчас же, драка все равно неизбежна -
не сейчас, так позже.
Выход один...
- Смотри.
Дворянская цепь, извлеченная из-под сорочки, произвела должное впечатление, а гонецкий знак, серебряная
бляха с оскаленной драконьей пастью, - тем более. Прыщавенький отступил на шаг и приосанился,
словно перед собственным капитаном. Седоусый, вернув задницу на скамью, присвистнул. Трактирщик поцокал
языком.
- Большая честь для "Трех гнуэмов", господин, - сообщил он, отвешивая гостю неуклюжее подобие
поклона. - Смею спросить, отчего ты предпочел мое заведение имперскому посту?
- Часовые не впустили меня, - усмехнулся гость.
- Не впустили тебя, гонца графа Баэльского? - Почтеннейший Мукла был очевидно потрясен.
- Выходит, так.
- М-да, - хмыкнул седоусый. - Распустились в глуши, пьянь болотная. Их бы нашему капитану в
науку, лягушками бы запрыгали через недельку. И что ж, господин, ужели ты этакое безобразие так и оставишь?
- И не подумаю, - заверил гость.
- А позволено ли узнать, куда едешь и по какой надобности? - Глаза трактирщика сияли откровенным,
совершенно детским любопытством.
Гость молчал. Откликнулся седоусый:
- Не ответит он, хозяин. И правильно сделает. Нельзя ему, - вояка хмыкнул. - А мы и сами с усами,
- широкая ладонь потеребила роскошный ус. - Сами угадаем; чай, не первый день на свете живем... Раз гонец
при бляхе, стало быть, дело особое, графское, верно? - Он загнул большой палец и вновь приласкал ус, на
сей раз правый. - Раз по Южному тракту едет, значит, стало быть, на юг, так? - Указательный палец лег поверх
большого. - А ежели на юг, так куда? Ясное дело: либо в Новую Столицу, либо - к пустынникам, либо,
сам смекай, к братьям-рыцарям. Иначе некуда. Верно?
- Верно, - подтвердил трактирщик, благоговея.
- Теперь так рассудим, - общее внимание воодушевило сержанта. - В столицу не с серебряными бляхами
скачут. С золотыми. Сам видел. С пустынниками ныне размирье, да и не пройти сквозь пески в одиночку.
Вот и остается из многого одно-одинешенькое. А скажи-ка, брат, - дружелюбно прищурился он, - выходит,
свадебкой пахнет в Баэле? Решил-таки молодой граф сестренку с магистровым племяшом обручать?
- Умен ты, дядя, - беззлобно буркнул гонец.
- Да уж не без того, - покладисто отозвался сержант.
- А коли умен, так отстань от человека со своими побасками, - раздался хриплый низкий голос. - Видишь,
на ногах уже не стоит господин...
Резко оглянувшись, гонец увидел у двери огромного детину в коричневой монашеской рясе. Скорее всего
он выходил во двор по нужде, а вернувшись - так и стоял у входа, натянуто улыбаясь, словно пытаясь сгладить
впечатление, произведенное его разбойничьим рыком. Плечи у монаха были широченные, белые крупные
зубы сверкали даже в полумраке, а бороды, странное дело, не было вовсе - зато левую щеку украшал длинный
шрам, напоминающий молнийку.
- Вечный учит нас милосердию, братия, особенно же - к малым детям, болящим и путникам Господин
сей скакал днем и ночью, исполняя приказ; он крепок духом, но телом изнемог, так пусть же хотя бы этой ночью
он выспится. Оставьте человека в покое, бравые воины!
- И то верно, - согласился сержант. - Извиняй, господин. Доброй ночи...
Прочие вежливо поклонились, ниже всех - прыщавый юнец.
Уже поднимаясь по гнилой узкой лестничке на второй этаж, гонец внезапно придержал шаг, повернулся
к хозяину.
- Скажи-ка, приятель, - понизив голос, спросил он. - Твой трактир - место надежное?
- Не извольте беспокоиться, господин, - торопливо зашептал Мукла. - Самому Рамме Горбатому
плачу за охрану, и ваша плата тоже в стоимость постоя входит. Так что хоть тысячу златников при себе имейте...
- Я не о том. Ты знаешь людей, которых пустил к себе ночевать?.
- Ну... - хозяин замялся, соображая. - Селюки наши, местные; смирный народец, да и не проспятся
уже до рассвета. Солдатики на заднем дворе лягут, в овчарне, ежели, понятное дело, тоже тут не свалятся...
- Ладно, - досадливо перебил гонец. Он знал: опасности нет. Никакой. Но устав, впитанный в кровь за
годы службы и уже единожды сегодня жестоко обиженный, требовал своего. - Овчарня не в счет. В доме кто?
И потрудись говорить внятно.
- Еще три монаха, в большой светлице, - все так же тихо, но уже гораздо разборчивее доложил Мукла.
- Бредут из Ваальского аббатства к мощам и - Ттуки. Подорожная исправная, можете не сомневаться. Да и
спят уже давно.
- Три монаха, - проворчал гонец, поднимаясь по темной лестнице - А тот, внизу, он что, тоже спит?
Вместо ответа трактирщик приподнял повыше тусклый масляный светильник, освещая второй этаж:
уходящий вперед коридор с окнами, забранными густыми решетками, и двумя узкими дверями с другой стороны.
- Малая светлица, господин. Извольте, - сказал хозяин, отпирая левую.
Комнатка низкая и тесная, точно клетка, о которой болтали ландскнехты, как раз на одного человека.
Очень чистенькая и бедная: всего убранства - табурет о трех ножках, охапка свежего сена, покрытая дерюгой,
и толстопузый кувшин с водой. Узенькое, похожее на бойницу окошко выходило во двор, и снаружи в него косым
крестом были вставлены два металлических прута.
- Дверь запирается на засов?
- Запирается, господин.
- Хорошо, ступай...
Когда бритая макушка Муклы исчезла в лестничном проеме, гонец придирчиво осмотрел задвижку.
"Гнилая", - подумал он с неудовольствием и тотчас сам посмеялся над своей неуместной осторожностью. Но,
впрочем, припер дверь табуретом.
Поднял кувшин, выпил холодной, до ломоты в зубах, колодезной воды.
Достав из поясного футляра тонкий свиток с алой печатью на витом шнуре, бережно уложил графское
послание в изголовье. Стянул сапоги. Несколько мгновений постоял босиком у окна, наслаждаясь прикосновением
прохладных досок к ноющим подошвам, а затем, полюбовавшись вволю бесящимся, совершенно бессильным
против могучих стен ливнем, осенил себя знаком Вечного и улегся на сенную подстилку.
А гроза гремела и грохотала, поражая землю уже не десятками, а сотнями огненных копий. Раскаты грома
следовали один за другим, сотрясая харчевню, и дождь с металлическим звоном стучал по крыше. Лишь теперь
гонец осознал, до какой степени вымотался. Стучало в висках, ломили суставы, мерзко подташнивало.
Впрочем, совсем недолго. Стоило лишь расслабиться, как вспыхивающее небесным огнем окно поплыло перед
глазами, и гонец ощутил себя камнем, все быстрее и быстрее скатывающимся в черную, глубокую, ласковую
трясину...
Он спал, отсыпаясь за три дня пути, и ни грохот грозы, ни кошачьи вопли грудастой девки, пользуемой в
овчарне упившимися в доску солдатиками, не мешали ему.
А вскоре после полуночи все стихло, даже ливень хоть и не прекратился, но ослабел. Подоткнув колом
(не было бы греха!) воротца овчарни, насквозь вымокший Мукла поднялся по лесенке и на миг задержался у
комнаты знатного гостя.
Прислушался к тяжелым, похожим на стоны вздохам.
Озабоченно покачав большой лысой головой, собрал пальцы в щепоть - знак Третьего Светлого и семикратно
обмахнул дверь. Коль скоро гостем уплачено втрое и вперед, долг хозяина - обеспечить постояльцу
добрые сны.
Сам-то Мукла, сколько помнил себя, спал спокойно, безо всяких сновидений, пробуждаясь аккурат к
рассвету.
На сей раз, однако, выспаться не получилось.
Растормошила жена.
- Проснись, Му, проснись, - взволнованно шипела она, уткнувшись губами чуть ли не в ухо мужу. -
Просыпайся же!
- Что? - вырванный из утреннего сна грубо и резко, Мукла не сразу сумел прийти в себя. - Что случилось?
- Ты ничего не слышишь?
- Нет.
- Где-то ребенок плачет...
Хозяин прислушался.
- Чушь, - буркнул он в конце концов, поворачиваясь на другой бок. - Спи, дура, и мне не мешай. Откуда
в доме дитю взяться?
- Му, милый, поверь, я точно слышала: то ли ребенок плакал, то ли щенок скулил...
- Чушь, - повторил Мукла, умащивая щеку на кулак. - Тебе примерещилось, дорогая. Это ветер.
Дождь, действительно, уже прошел, а ветер остался и сейчас завывал с удвоенной силой, мстя за свое
одиночество беззащитным деревьям и людям. Впрочем, ближе к первым петухам угомонился и он. А когда за
окнами забрезжили проблески пока еще холодного солнца, трактирщик был уже на ногах.
С первым светом убрели селяне, отзавтракав краюхой черного за полмедяка на троих под даровую колодезную
водицу. Забулькали в большом закопченном котлище добротно перемешанные остатки вчерашних трапез;
спустя час-другой, отстоявшись на ветерке и загустев, они приобретут вполне благородный вид, и коронное
блюдо хозяйки - "Утренник героя" - будет подано хмурым, плохо соображающим с похмелья ландскнехтам.
А пока герои богатырски храпят в овчарне, господин гонец в приятном одиночестве подкрепится перед
дорогой так, как подобает человеку знатному и щедрому. Уж поверьте, где-где, а в "Трех гнуэмах" хозяева
в тонкостях разбираются и завсегда сумеют потрафить персоне с понятием...
Вот уже доспевает на пару молодая тартушечка, шипят и фыркают маслом со сковороды отбивные в
ободьях прозрачного жирка; проворна хозяюшка, даром что немолода, ловко и привычно зачерпывает она муку;
совсем скоро зарумянится сдобная лепешка и умелица кивнет мужу: ступай, мол, наверх, буди господина...
- Помилуй Вечный!.. Смотри, Му!
При свете лампы они увидели на недавно протертой столешнице темные капли. Две. Нет... уже три. А
вот и еще одна - прямо в муке.
- Что это? - растерянно спросил трактирщик.
- Не знаю... Аи! Гляди же, Му!
Она взвизгнула снова, и Мукла, подняв голову, увидел: на потолке в углу, как раз над ними, проступало
большое темно-красное пятно; оно расползалось, густело, и медленно набухающие капли одна за другой срывались
вниз.
Трактирщик побелел; глаза его округлились.
- Я... посмотрю?
- Только осторожнее, дорогой...
Хозяйка, закусив губу, глядела в спину мужу, поднимающемуся по лесенке.
- Ну, что там?
- Ничего не вижу... Эй, святые отцы, вы спите? Господин, прошу простить... Эге! Да здесь же не заперто...
Покачнувшись, женщина грузно прислонилась к стене. Неотрывно глядя вверх, она ждала мужа. И лишь
миг спустя после того, как он, изжелта-бледный, шатаясь, вышел из комнаты гонца и судорожно ухватился за
перила, она истошно завизжала.
Два монаха, словно вспугнутые коричневокрылые враны, выскочили из правой комнаты, бессмысленно
тараща заспанные глаза...
Глава 2
К НАМ ЕДЕТ РЕВИЗОР
Деревья были огромны. Они стояли плечом к плечу, словно потсдамские гренадеры, и на их фоне аккуратный
двухэтажный коттеджик на стилизованных курьих ножках смотрелся трогательно, но отнюдь не чужеродно.
В отличие от махины аэроджипа, доставившего меня сюда. Знаменитого
...Закладка в соц.сетях
