Жанр: Научная фантастика
Проза.
...бя уже впутали в какую-нибудь
историю. Я вовсе не хочу нажимать на тебя... Но... Они богема. Это факт.
Мы же иные.
- Я тоже так думаю, - заметила Ви, подбирая букет.
- Дружба, которая между школьницами вполне естественна, не всегда
продолжается после школы. Здесь... здесь играет роль различие в
общественном положении.
- Мне Констэнс очень нравится.
- Не сомневаюсь. А все же надо быть благоразумной. И, согласись, надо
считаться с мнением общества. Никогда нельзя знать заранее, что может
случиться с людьми такого сорта. А мы не хотим никаких неожиданностей.
Анна-Вероника ничего не ответила.
Но отец, как видно, испытывал смутное желание оправдаться.
- Тебе может показаться, что я напрасно тревожусь. Но я не могу забыть
о твоей сестре, это постоянно меня гложет. Она, как ты знаешь, попала в
такую среду... и не разобралась в ней. В среду заурядных актеров.
Анне-Веронике хотелось подробнее узнать об истории с Гвен с точки
зрения отца, но он больше ничего не сказал. Уже одно упоминание о семейном
пятне означало огромный сдвиг в отношении к ней отца: он, по-видимому,
считает ее взрослой. Она взглянула на него. Вот он стоит, слегка
встревоженный и раздраженный, озабоченный ответственностью за нее, и
совершенно не думает о том, какой была или будет ее жизнь, игнорирует ее
мысли и чувства, не знает ни об одном важном для нее событии и объясняет
все то, чего не может в ней понять, глупостью и упрямством; и опасается он
только неприятностей и нежелательных ситуаций. "Мы не хотим никаких
неожиданностей". Никогда еще он так ясно не показывал дочери, что женщины,
которые, по его убеждению, нуждаются в его опеке и руководстве, могут
угодить ему лишь точным исполнением своих обязанностей по хозяйству и не
должны стремиться ни к чему, кроме соблюдения необходимых приличий. У него
и без них достаточно дел и забот в Сити. Он не интересовался
Анной-Вероникой, не интересовался с тех пор, как она выросла и ее уже
нельзя было сажать на колени. Теперь его связь с ней держалась только
силой общепринятых обычаев. И чем меньше будет "неожиданностей", тем
лучше. Другими словами, чем меньше она будет жить своей жизнью, тем лучше.
Она вдруг все это поняла и ожесточилась против отца.
- Папа, - медленно произнесла она, - некоторое время я, вероятно, не
буду видеться с Уиджетами. Думаю, что не буду.
- Повздорили?
- Нет, но, вероятно, я не увижусь с ними.
А что, если бы она добавила: "Я уезжаю"?
- Рад слышать, - ответил мистер Стэнли; он был так явно доволен, что у
Анны-Вероники сжалось сердце.
- Очень рад слышать, - повторил он и воздержался от дальнейших
расспросов. - По-моему, мы становимся благоразумными, - добавил он, -
по-моему, ты начинаешь понимать меня.
Он помедлил, затем отошел от нее и направился к дому. Она проводила
отца глазами. В линии спины, даже в его поступи чувствовалось облегчение,
вызванное ее мнимым послушанием. "Слава богу! - как бы говорила вся его
фигура. - Сказано, и с плеч долой. С Ви все обстоит благополучно. Ничего
не случилось!" Он решил, что она не будет больше огорчать его и можно
приняться за чтение приключенческого романа - он только что прочел
"Голубую лагуну", произведение, по его мнению, замечательное,
чувствительное и ничуть не похожее на жизнь в Морнингсайд-парке, - или
спокойно заняться срезами горных пород, уже не беспокоясь об
Анне-Веронике.
Какое безмерное разочарование ожидало его! Какое сокрушительное
разочарование! У нее возникло смутное побуждение побежать за ним,
рассказать ему все, добиться понимания ее взглядов на жизнь. Глядя в спину
уходившего, ничего не подозревавшего отца, она почувствовала себя трусихой
и обманщицей.
"Но что же делать?" - подумала Анна-Вероника.
Она тщательно оделась к обеду в черное платье, которое отцу нравилось и
придавало ей серьезный и солидный вид. Обед прошел совершенно спокойно.
Отец листал проспект выходящих книг, а тетка время от времени делилась
своими планами насчет того, как справиться с хозяйством, когда кухарка
уйдет в отпуск. После обеда Анна-Вероника вместе с мисс Стэнли перешла в
гостиную, а отец поднялся в свой маленький кабинет выкурить трубку и
заняться петрографией. Позже, вечером, она слышала, как он что-то
насвистывал, бедняга!
Анна-Вероника чувствовала тревогу и волнение. Она отказалась от кофе,
хотя знала, что ей все равно предстоит бессонная ночь. Взяв одну из книг
отца, она тут же положила ее на место и, не зная куда себя деть, поднялась
в свою комнату, чтобы найти себе какое-нибудь занятие; уселась на кровать
и стала осматривать эту комнату, которую теперь действительно должна была
покинуть навсегда; потом вернулась в гостиную с чулком в руке, намереваясь
заняться штопкой. Под только что зажженной лампой сидела тетка и мастерила
себе манжеты из узких прошивок.
Анна-Вероника села во второе кресло и стала кое-как стягивать дырку на
чулке. Но через минуту, посмотрев на тетку, с любопытством отметила ее
тщательно причесанные волосы, острый нос, слегка отвисшие губы,
подбородок, щеки и вслух высказала свою мысль:
- Тетя, ты была когда-нибудь влюблена?
Тетка изумленно взглянула на нее, словно оцепенев, и перестала шить.
- Ви, почему ты спрашиваешь меня об этом? - отозвалась она.
- Мне интересно.
И тетка ответила вполголоса:
- Дорогая, я была помолвлена с ним семь лет, потом он умер.
Анна-Вероника сочувственно что-то пробормотала.
- Он принял духовный сан, и мы должны были пожениться только после
получения прихода. Он происходил из старинной семьи Эдмондшоу в Уилтшире.
Тетка сидела неподвижно.
Анна-Вероника колебалась, ей хотелось задать вопрос, неожиданно
возникший у нее, но она боялась, что это будет жестоко.
- Тетя, а ты не жалеешь, что ждала его? - спросила она.
Мисс Стэнли долго не отвечала.
- Стипендия не давала ему возможности жениться, - наконец сказала она,
как бы погрузившись в воспоминания. - Это было бы опрометчиво и
неблагоразумно. - И добавила, помолчав: - На то, что он имел, нельзя было
прожить.
Анна-Вероника с испытующим любопытством смотрела в кроткие,
голубовато-серые глаза, на спокойное, довольно тонко очерченное лицо.
Тетка глубоко вздохнула и взглянула на часы.
- Пора заняться пасьянсом, - сказала она, встала, положила скромные
манжеты в рабочую корзинку и подошла к письменному столу, чтобы взять
карты, лежавшие в сафьяновом футляре.
Анна-Вероника вскочила и пододвинула к ней ломберный столик.
- Я не видела твоего нового пасьянса, дорогая, - сказала она. - Можно
посидеть около тебя?
- Он очень труден, - заметила тетка. - Помоги мне тасовать карты.
Анна-Вероника помогла, потом стала ловко раскладывать карты по восемь в
ряд, с чего и начиналось сражение. Она следила за пасьянсом, то давая
советы, то глядя на шелковистый блеск своих рук, сложенных на коленях под
самым краем стола. В этот вечер она чувствовала себя удивительно хорошо, и
ощущение собственного тела, его нежной теплоты, силы и гибкости доставляло
ей глубокую радость. Затем она опять переводила взгляд на карты, которые
перебирала тетка, на ее унизанные кольцами пальцы, на ее лицо, несколько
слабовольное и пухлое, и на глаза, следившие за пасьянсом.
Анна-Вероника думала о том, что жизнь полна необозримых чудес. Казалось
невероятным, что она и тетка - существа одной крови, разъединенные только
рождением или еще чем-то, что они часть одного широкого слитного потока
человеческой жизни, который создал фавнов и нимф, Астарту, Афродиту, Фрею
и всю женскую и мужскую красоту богов. Ей чудилось, что ее кровь поет
песни о любви всех времен; из сада доносились ночные ароматы растений;
мотыльки, привлеченные светом лампы, бились в закрытую раму окна, и трепет
их крыльев вызывал в ней мечты о поцелуях во тьме. А тетка, поднося к
губам руку в кольцах, с озадаченным и расстроенным выражением лица, глухая
к этим волнам тепла и нахлынувшим желаниям, раскладывала и раскладывала
пасьянс, как будто Дионис и ее священник умерли одновременно. Сквозь
потолок доносилось слабое жужжание: петрография так же действовала. Серый,
бесцветный мир! Поразительно бесстрастный мир! Мир, в котором пустые дни,
дни, когда "мы не хотим никаких неожиданностей", следуют за пустыми днями
до тех пор, пока не произойдет окончательная, неминуемая роковая
"неприятность". Это был последний вечер ее "жизни в чехлах", против
которой она восстала. Живая, теплая действительность была теперь так
близко к ней, что она как бы чувствовала ее биение. Там, в Лондоне, Кейпс
сейчас укладывает вещи и готовится к отъезду; Кейпс - волшебник, одно
прикосновение которого превращает тебя в трепещущее пламя. Что он делает?
О чем думает? Осталось менее суток, менее двадцати часов. Семнадцать
часов, шестнадцать... Она взглянула на уютно тикающие часы, стоявшие на
мраморной доске камина, на взмахи медного маятника и быстро подсчитала,
сколько осталось времени: ровно шестнадцать часов двадцать минут. Звезды
медленно двигались, приближая мгновение их встречи. Мягко поблескивающие
летние звезды! Она увидела, как они блестят над снежными вершинами, над
дымкой долин и их теплой мглой... Луны сегодня не будет.
- Кажется, все-таки выходит! - сказала мисс Стэнли. - Тузы помогли.
Анна-Вероника очнулась от своих мечтаний, выпрямилась, снова стала
внимательной.
- Посмотри, дорогая, - тотчас заметила она, - ты можешь накрыть валета
десяткой.
16. В ГОРАХ
На другой день Анна-Вероника и Кейпс чувствовали себя так, словно они
только сейчас родились. Им казалось, что до этого дня они еще не были
по-настоящему живы, а лишь существовали, смутно предчувствуя настоящую
жизнь. Они сидели друг против друга в поезде, который шел из Черинг-Кросса
в Фолкстон и на Булонь и был согласован с расписанием пароходов, а возле
них лежали видавший виды рюкзак, новенький чемодан и кожаный саквояж. Оба
старались держаться независимо и с особым вниманием читали
иллюстрированные газеты, чтобы не замечать в глазах друг у друга
трепетного ликования. Проезжая через Кент, они глядели в окна и
восхищались.
Когда они пересекали канал, сияло солнце, бриз морщил морскую
поверхность, и она покрывалась сверкающими серебряными чешуйками ряби.
Кое-кто из пассажиров, наблюдая за ними, решил, судя по их счастливым
лицам, что это молодожены, другие - что они давно женаты, ибо в их
отношениях друг с другом чувствовалась спокойная доверчивость.
В Булони они сели в базельский поезд, на другое утро завтракали уже в
буфете базельского вокзала, а затем поймали интерлакенский экспресс и
добрались через Шпиц до Фрутигена. В те дни за Фрутигеном уже не было
железной дороги; они отправили свой багаж почтой в Кандерштег и пошли по
тропе для мулов, тянувшейся вдоль левого берега реки, к странной впадине
между пропастями, называвшейся Блау-Зее, где окаменевшие ветви деревьев
лежат в синих глубинах ледяного озера и сосны цепляются за гигантские
валуны. Маленькая гостиница, над которой развевался швейцарский флаг,
ютилась под огромной скалой; тут они сняли свои рюкзаки, съели второй
завтрак и отдохнули в полуденной тени ущелья, среди смолистого аромата
сосен. А потом взяли лодку и поплыли на веслах над таинственными глубинами
озера, пристально всматриваясь в его зеленовато-голубые и
голубовато-зеленые воды. И тогда у них возникло ощущение, словно они
прожили вместе уже целых двадцать лет.
За исключением одной памятной школьной экскурсии в Париж, Анна-Вероника
еще ни разу не выезжала из Англии. Поэтому ей казалось, будто изменился
весь мир, самый облик его изменился. Вместо английских вилл и коттеджей
появились швейцарские шале и ослепительно белые дома в итальянском стиле,
изумрудные и сапфировые озера, прилепившиеся к скалам замки, утесы с
такими крутыми склонами и горы с такими сверкающими снежными вершинами,
каких она еще не видела. Все казалось свежим и веселым, начиная от
приветливого фрутигенского сапожника, набивавшего ей шипы на башмаки, и
кончая незнакомыми цветами, которые пестрели вдоль обочин дороги. А Кейпс
превратился в приятнейшего и жизнерадостного спутника. Самый факт того,
что он ехал вместе с ней в поезде, помогал ей, сидел против нее в
вагон-ресторане, а потом спал на расстоянии какого-нибудь шага от нее, -
все это заставляло ее сердце петь, и она даже испугалась, как бы другие
пассажиры не услышали этой песни. Все было слишком хорошо, чтобы быть
правдой. Она не спала из страха потерять хотя бы одну минуту этого
ощущения его близкого присутствия. А идти рядом с ним, одетой как он, с
рюкзаком за плечами, по-товарищески, было уже само по себе блаженством;
каждый шаг, который они делали, казался ей новым шагом, приближавшим ее к
счастью.
Лишь одна мысль тревожила своими внезапными вспышками сияющее тепло
этого утра жизни и омрачала его совершенство, и это была мысль об отце.
Она обидела его, оскорбила его и тетку; с точки зрения общепринятых
взглядов она поступила дурно, и ей никогда не удастся убедить их в том,
что она поступила правильно. Анна-Вероника представляла себе отца,
ходившего по саду; тетку с ее бесконечным терпением - сколько же веков
прошло с тех пор, как она видела их? Всего один день. У нее было такое
ощущение, будто она нечаянно ударила их. И мысль о них приводила ее в
отчаяние, нисколько при этом не мешавшее ей ощущать тот океан счастья, по
которому она плыла. Но ей хотелось бы как-то так объяснить им свой
поступок, чтобы он не причинил им той боли, какую, без сомнения, причинила
бы правда. И их лица - особенно лицо тетки, узнавшей об ее отъезде, -
растерянное, враждебное, осуждающее, огорченное - вставали перед ней все
вновь и вновь.
- О, как бы я хотела, - сказала она, - чтобы люди смотрели на такие вот
вещи одинаково!
Кейпс внимательно глядел на капельки прозрачной воды, стекавшие с его
весла.
- Я бы тоже хотел, - отозвался он. - Но они не смотрят одинаково.
- А я чувствую, что мой уход с тобой - самый хороший из всех возможных
поступков. Мне хочется каждому сказать об этом. Я готова хвастать им.
- Понимаю.
- А своим я солгала. Я наговорила им бог знает что. Вчера я написала
три письма и все разорвала. Но объяснить им - дело безнадежное. В конце
концов я выдумала целую историю.
- Ты не сказала им о нашем положении?
- Я сделала вид, будто мы поженились.
- Они допытаются. Они узнают.
- Не сразу.
- Рано или поздно, а узнают.
- Может быть... Постепенно... Но объяснить правду было бы безнадежно
трудно. Я сказала, что знаю, насколько отец не одобряет ни тебя, ни твоей
работы... и что ты разделяешь все взгляды Рассела, а он беспредельно
ненавидит Рассела, и что мы не смогли бы устроить банальную свадьбу. А
какие еще можно было дать объяснения? Пусть предполагают ну хотя бы
регистрацию брака...
Кейпс резко опустил весло, и вода чмокнула под ним.
- Тебе это очень неприятно? - спросила она.
Он покачал головой.
- Но мне кажется, будто я совершил жестокость, - добавил он.
- А я...
- Вот тебе вечные недоразумения между отцами и детьми, - сказал он. -
Отцы никак не могут изменить свои взгляды. Мы тоже. Мы считаем, что они
ошибаются, а они - что мы. В общем, тупик. В каком-то очень узком смысле
слова мы неправы, безнадежно неправы. И все же... вопрос в том, кому
больнее?
- Никому не должно быть больно, - сказала Анна-Вероника. - А если
человек счастлив... Не хочу я думать о них. Когда я впервые ушла из дому,
я чувствовала себя твердой и готовой ко всему. Теперь же совсем другое.
Совсем другое.
- В человеке живет своего рода инстинкт мятежа, - сказал Кейпс. - И
этот инстинкт вовсе не связан с нашей эпохой. Люди считают, что связан, но
они ошибаются. Он связан с отрочеством. Еще задолго до того, как религия и
общество услышали о Сомнении, девушки были за отъезды в полночь и за
Гретна-Грин [деревня в Шотландии, неподалеку от английской границы, куда
уезжали молодые английские пары, так как там, по шотландским законам,
вступить в брак было легче]. Это своего рода инстинкт ухода из дому.
Он продолжал развивать свою мысль:
- Существует еще один вид инстинкта - какое-то состояние подавленности,
или я ничего не понимаю, инстинкт изгнания детей... Странно... Во всяком
случае, нет инстинкта объединения семьи; после того как у детей минет
отроческий возраст, членов семьи удерживают вместе привычка, привязанность
и материальный расчет. И всегда в семьях происходят трения, ссоры,
невольные уступки. Всегда! Я совершенно не верю в то, что между родителями
и взрослыми детьми существует прочная естественная привязанность. Между
мной и моим отцом ее не было. В те времена я не позволял себе видеть факты
в их истинном свете; теперь другое дело. Я раздражал его. Я ненавидел его.
Вероятно, это должно шокировать людей с привычными взглядами. Но это
правда... Я знаю, между сыном и отцом существуют сентиментальные
традиционные чувства почитания и благоговения; но как раз это и мешает
развитию свободной дружбы. Сыновья, почитающие отцов, - явление
ненормальное, и ничего хорошего в этом нет. Ничего. Человек должен стать
лучше своего отца, иначе какой смысл в смене поколений? Или жизнь -
восстание, или ничто.
Он греб некоторое время молча, следя за тем, как воронка воды,
возникающая под его веслом, расходится кругами и исчезает. Наконец он
заговорил снова:
- Интересно, наступит ли время, когда уже не надо будет бунтовать
против обычаев и законов? Вдруг эта дисгармония исчезнет? Когда-нибудь,
кто знает, старики перестанут баловать и стеснять молодежь, а молодежи
незачем будет набрасываться на стариков. Они будут смотреть в лицо фактам
и понимать. Да! Смотреть в лицо фактам! Боги! Каким удивительным стал бы
мир, если бы люди смотрели в лицо фактам! Понимание! Понимание! Ничем иным
их нельзя исцелить. Может быть, когда-нибудь старики дадут себе труд
понять молодых людей, и уже не будет этого ужасного разрыва между
поколениями; исчезнут барьеры, через которые надо или перешагнуть, или
погибнуть... Нам действительно остается только одно - перешагнуть, все
остальное бесполезно... Быть может, когда-нибудь людей начнут воспитывать
независимо от общепринятых условностей... Я хотел бы знать, Анна-Вероника,
когда нам придется воспитывать детей, окажемся ли мы мудрее?
Кейпс размышлял.
- Чудно, - сказал он, - я ведь в душе не сомневаюсь, что то, что мы
делаем, неправильно. И вместе с тем я не испытываю ни малейших угрызений
совести.
- А я еще никогда не чувствовала с такой силой своей правоты.
- Ты все-таки существо женского пола, - согласился он. - Я далеко не
так уверен, как ты... Что касается меня, то я смотрю на это с двух точек
зрения... Жизнь вообще имеет две стороны, я так считаю, и обе они
переплетаются и смешиваются. Жизнь - это этика, жизнь - это приключение.
Она и судья и повелитель. Приключение правит, а этика следит за тем, чтобы
поезда ходили по расписанию. Мораль подсказывает тебе, что хорошо, а
приключение заставляет действовать. И если этика преследует какую-то цель,
то эта цель состоит в соблюдении границ, в уважении к внутреннему смыслу
правил и к внутренним ограничениям. Задача же индивидуальности - в том,
чтобы переступать границы, то есть идти на приключение. Желаешь ли ты
блюсти мораль и сохранять только родовые признаки или быть аморальной и
самой собой? Мы решили быть аморальными. Мы не начали с отдельных попыток
и не задирали нос. Мы бросили работу, которой до сих пор были заняты,
отказались от своих обязанностей, подвергли себя риску лишиться
возможности быть полезными обществу... Словом, не знаю, что еще. Человек
соблюдает законы, стремясь притом оставаться самим собой. Он изучает
природу, чтобы слепо не подчиняться ей. Вероятно, мораль только тогда
имеет смысл, когда мы по сути своей аморальны.
Она следила за выражением его лица, пока он прокладывал себе путь через
эти умозрительные дебри.
- Возьми хотя бы наши отношения, - оказал он, глядя на нее. - Мы
довольно основательно подпортили свою репутацию, и никакие силы в мире не
убедят меня в обратном. Ты убежала из дому; я бросил полезную работу
преподавателя, поставил на карту все надежды на свою научную карьеру. И мы
скрываемся, выдаем себя не за то, что мы есть; все это по меньшей мере
сомнительно. И совершенно незачем утверждать, будто в этой истории есть
какая-то Высшая правда или особая принципиальность. Нет их. Мы ни одной
минуты не собирались горделиво скандализировать общество или следовать по
стопам Шелли. Когда ты впервые убежала из дому, ты вовсе не думала, что
скрытым импульсом для твоего побега являюсь я. Да я и не был им. Ты просто
вылетела, как летучий муравей для брачного полета. Это была счастливая
случайность, что мы столкнулись друг с другом без всякого предопределения.
Мы просто столкнулись и теперь летим, отклоняясь от своих путей, слегка
удивленные тем, что мы делаем, отказавшись от всех своих принципов и
ужасно, совершенно неразумно гордясь собой. Из всего этого для нас
возникает какая-то гармония... И это великолепно!
- Чудесно! - сказала Анна-Вероника.
- А если бы кто-нибудь рассказал тебе про нас и про то, что мы делаем,
безотносительно к нам, - тебе бы такая пара понравилась?
- Я бы не удивилась, - отозвалась Анна-Вероника.
- Но если бы другая женщина спросила у тебя совета? Если бы она
сказала: "Вот мой учитель, человек измотанный, женатый, уже не юноша, и
между мной и им вспыхнула пылкая страсть. Мы намерены пренебречь всеми
нашими узами, всеми обязанностями, всеми установленными требованиями
общества и заново начать жизнь вместе". Что бы ты ответила?
- Если бы она нуждалась в совете, я бы ответила, что она и не способна
на такие поступки. Я ответила бы, что, если у нее могло возникнуть хотя бы
сомнение, этого достаточно, чтобы отказаться от таких отношений.
- А если это отбросить? Подумай хорошенько.
- Все равно, там было бы другое. Ведь это бы не мог быть ты.
- И не ты. Я думаю, здесь-то и кроется вся суть. - Он уставился на
легкую рябь. - Законы правильны до тех пор, пока не возникнет особый
случай. Законы существуют для неизменных предметов так же, как фишки и
позиции в игре. Но на мужчин и женщин нельзя смотреть как на неизменные
предметы; они все - эксперимент. Каждое человеческое существо - новое
явление, и оно живет, чтобы создавать новое. Найди то, что ты хочешь
больше всего на свете, убедись, что это так, и добивайся этого изо всех
твоих сил. Если ты останешься жив, это хорошо и правильно; если умрешь -
тоже хорошо и правильно. Твоя цель достигнута... Это и есть наш случай.
Он снова тронул зеркало воды, пробудил в ней воронки и заставил голубые
контуры в ее глубинах корчиться и вздрагивать.
- Это и есть мой случай, - тихо сказала Анна-Вероника, не спуская с
него задумчивых глаз.
Затем взглянула вверх на сосны, поднимавшиеся по склонам, на залитые
солнцем, громоздящиеся друг на друга утесы и снова посмотрела на лицо
Кейпса. Анна-Вероника глубоко вдохнула сладостный горный воздух. Ее взор
был мягок и серьезен, а на решительно очерченных губах лежал легкий
отблеск улыбки.
Потом они брели по извилистой тропинке над их гостиницей, охваченные
любовью друг к другу. После путешествия ими овладела истома, день был
теплый, воздух невыразимо мягкий. Цветы и трава, ягоды земляники, изредка
пролетающая бабочка - все эти интимные мелочи стали казаться им более
интересными, чем горы. Их руки, которыми они слегка размахивали, то и дело
соприкасались. Между Анной-Вероникой и Кейпсом воцарилось глубокое
молчание...
- Я сначала предполагал отправиться в Кандерштег, - наконец сказал он,
- но здесь очень приятное место. В гостинице, кроме нас, нет ни души.
Давай тут переночуем. Тогда можно гулять и болтать сколько душе угодно.
- Я согласна, - ответила Анна-Вероника.
- Ведь это же все-таки наш медовый месяц.
- И все, что у нас будет.
- Это место удивительно красивое.
- Любое место станет красивым... - вполголоса отозвалась Анна-Вероника.
Некоторое время они шли молча.
- Не знаю, - начала она опять, - отчего я люблю тебя и люблю так
сильно? Теперь я понимаю, что это значит - быть несдержанной женщиной. Я и
есть несдержанная женщина. И я не стыжусь того, что делаю. Мне хочется
отдаться в твои руки. Знаешь, пусть бы мое тело сжалось в крошечный
комочек, и ты бы стиснул его в своей руке и обхватил пальцами. Крепко
стиснул. Я хочу, чтобы ты держал меня и владел мною вот так... ну всем во
мне. Всем. Это такая чистая радость - отдать себя, отдать тебе. Я никогда
не говорила таких вещей ни одному человеку на свете. Только грезила, что
говорю, но избегала даже грез. Как будто на мои губы был наложен запрет. А
теперь я снимаю печать - ради тебя. Одного только мне хотелось бы, чтобы я
была в тысячу раз, в десять тысяч раз красивее.
Кейпс взял ее руку и поцеловал.
- И ты в тысячу раз красивее, - отозвался он, - чем все, что есть на
свете... Ты это ты. В тебе - вся красота мира. И у красоты нет другого
смысла и никогда не было. Только, только ты. Она была твоим
...Закладка в соц.сетях
