Жанр: Научная фантастика
Проза.
...ным мужчиной, как думал раньше Киппс, зато манера держаться у
него была весьма внушительная. Хоть он и вращался постоянно в лондонском
высшем свете, его воротничок и галстук ничем не поражали, и он не
отличался ослепительной красотой, волосы у него были не кудрявые и даже не
особенно длинные. По виду это был человек кабинетный; склонность к
полноте, нездоровая бледная кожа, тусклые прямые волосы - с такой
внешностью никак не вязались скачки, любовные забавы и бурные страсти,
которыми изобиловал его шедевр; нос бесформенный, короткий, подбородок
асимметричный. И один глаз больше другого. Словом, если бы не совершенно
неожиданные нафабренные усы да неприхотливые морщинки вокруг того глаза,
что побольше, он был бы вовсе не приметный человечек. Войдя в комнату, он
тотчас отыскал глазами Элен, и они обменялись рукопожатием с видом
близких, очень близких друзей, что Киппсу почему-то сильно не понравилось.
Он заметил, как они крепко пожали друг другу руки, услышал характерное
покашливание Филина, как будто за четверть мили от вас заблеяла
старая-престарая овца, в которую всадили небольшой заряд дроби, и у него в
голове шевельнулась какая-то еще неясная мысль, но тут все пошли к столу,
и обнаженная сверкающая рука Элен легла на его руку. Разговаривать сейчас
он был не в силах. Элен взглянула на него и легонько сжала его локоть, но
он ничего не понял и не почувствовал. У него как-то странно перехватывало
горло и трудно было дышать. Прямо перед ними Филин вел миссис Уолшингем,
до Киппса долетали обрывки его любезных речей, а во главе процессии
выступала миссис Биндон Боттинг и быстро, оживленно говорила что-то
невысокому, но ладному и по-военному подтянутому мистеру Уэйсу. (Он
никогда не был военным, но, живя поблизости от Шорнклифа, обзавелся
выправкой старого служаки.) Замыкал шествие Ривел, предоставленный
попечениям царственной черно-стальной миссис Уэйс, и певучим мягким
голосом рафинированного интеллигента любезно расхваливал мягкие тона обоев
на лестнице.
Киппс только диву давался, глядя, как непринужденно все они держатся.
Едва успели приняться за суп, стало ясно, что Ривел считает своим
долгом вести и направлять застольную беседу. Но еще до того, как с супом
покончили, обнаружилось так же, что, по мнению миссис Биндон Боттинг,
чувство долга у него развито сверх меры. В своем кружке миссис Биндон
Боттинг слыла милой болтушкой; несмотря на полноту, она была на редкость
подвижной и оживленной и умела посмешить, как настоящая ирландка. Ей
ничего не стоило добрый час развлекать гостей рассказом о том, как ее
садовник нечаянно женился и каков его семейный очаг, или о том, как
излюбленный предмет ее насмешек, мистер Стигсон Уордер обучал всех своих
детей играть на всех мыслимых и немыслимых музыкальных инструментах,
потому что у бедняжек непомерно велика шишка музыкального таланта. И семья
его тоже непомерно велика.
- Дело дошло до тромбонов, дорогая! - восклицала миссис Биндон Боттинг,
захлебываясь от восторга.
Обычно все заранее уславливались дать ей поговорить, но на сей раз о
ней забыли и не дали случая блеснуть в присутствии Ривела, а ей так этого
хотелось! И, подождав и подумав, она решила, что остается одно - самой
вступить в разговор. Она сделала несколько неудачных попыток завладеть
общим вниманием, а затем Ривел заговорил о том, в чем она считала себя
непревзойденным авторитетом, - как вести дом и хозяйство.
Перед этим рассуждали, где удобнее жить.
- Мы покидаем наш дом в Болтоне, - сказал Ривел, - и поселимся в
небольшом домике в Уимблдоне, а кроме того, я думаю снять комнаты в
Дейнском подворье. Это будет во многих отношениях удобнее. Моя жена
отчаянно увлекается гольфом, и вообще она ярая любительница спорта, а я
люблю посиживать в клубах - у меня не хватает сил для всех этих
высокополезных физических упражнений, - так что наше прежнее
местожительство не подходит ни ей, ни мне. А кроме того, вы даже не
представляете, как избаловалась прислуга в Вест-Энде за последние три
года.
- Это повсюду одинаково, - вставила миссис Биндон Боттинг.
- Очень может быть. По мнению одного моего приятеля, это означает, что
приходит в упадок традиция рабства; на его взгляд, это явление весьма
обнадеживающее...
- Вот бы ему моих двух негодяек, - вставила миссис Биндон Боттинг.
Она обернулась к миссис Уэйс, а Ривел несколько запоздало вымолвил:
"Возможно..."
- Вы ведь еще не знаете, дорогая, - затараторила миссис Биндон Боттинг,
- у меня опять неприятность.
- С новой служанкой?
- Да, с новой служанкой. Я еще не успела нанять кухарку, а моя
горничная, которую я раздобыла с таким трудом... - она сделала эффектную
паузу, - уже хочет уходить.
- Испугалась? - спросил молодой Уолшингем.
- Переживает какую-то таинственную драму! До самого чая с анаграммами
была весела, как жаворонок. А вечером сделалась черней тучи, не
подступись, и стоило моей тетушке что-то ей сказать - сразу потоки слез и
предупреждение об уходе! Разве в анаграммах есть что-нибудь такое...
душераздирающее? - И ее взгляд на мгновение задумчиво остановился на
Киппсе.
- Пожалуй, что и есть, - сказал Ривел. - Я полагаю...
Но миссис Биндон Боттинг не дала ему закончить.
- Сначала мне было прямо не по себе...
Киппс, который смотрел на нее, как завороженный, больно уколол губу
вилкой и, очнувшись, опустил глаза.
- ...а может быть, анаграммы чем-то оскорбляют нравственные устои
порядочной прислуги... кто знает? Мы стали ее расспрашивать. На все
твердит одно слово: нет. Она должна уйти - и все тут.
- В подобных вспышках душевной сумятицы, - сказал мистер Ривел, -
ощущаешь последние смутные отблески эпохи романтизма. Предположим, миссис
Боттинг, ну по крайней мере попробуем предположить, что тут повинна сама
Любовь.
У Киппса дрогнули руки, вилка с ножом звякнули о тарелку.
- Конечно, это любовь, - сказала миссис Боттинг. - Что же еще? Под
кажущимся благонравием и однообразием нашего существования разыгрываются
романы, потом, рано или поздно, они терпят крах, тотчас следует
предупреждение об уходе, и тогда все в доме идет колесом. Какой-нибудь
роковой красавец солдат...
- Страсти простонародья или домашней прислуги... - начал Ривел и вновь
завладел вниманием сотрапезников.
Киппс окончательно забыл все правила поведения за столом, но в душе у
него вдруг воцарились непривычная тишина и покой. Впервые в жизни он
самостоятельно и твердо решил, как ему поступать дальше. Он уже не слушал
Ривела. Он отложил вилку и нож и не пожелал больше притронуться ни к
одному блюду. Филин незаметно бросал на него участливые и озабоченные
взгляды, а Элен чуточку покраснела.
В тот же вечер, около половины десятого, в доме миссис Биндон Боттинг
громко и требовательно зазвонил звонок; у парадной двери стоял молодой
человек во фраке и цилиндре - по всему видно, джентльмен. Его белоснежную
манишку наискось пересекала алая шелковая тесьма, которая сразу обращала
на него внимание и делала почти незаметными несколько ярких пятнышек -
следов бургундского. Цилиндр был сдвинут на затылок, волосы встрепаны -
знак отчаянной, безрассудной отваги. Да, он сжег свои корабли, он
отказался присоединиться к дамам. Филин пытался было его образумить.
- Вы прекрасно держитесь, все идет как нельзя лучше, - сказал он.
Но Киппс ответил, что плевать он на все хотел, и после короткой стычки
с Уолшингемом, который попытался преградить ему путь, вырвался и был
таков.
- У меня есть дело, - сказал он. - Мне домой надо.
И вот, безрассудный и отважный, он стоит у дверей миссис Биндон Боттинг
- Он принял решение. Дверь распахнулась, и глазам открылся приятно
обставленный холл, освещенный мягким розовым светом, и в самом центре этой
картины, стройная и милая, в черном платье и белом фартучке, стояла Энн.
При виде Киппса румянец на ее щеках поблек.
- Энн, - сказал Киппс. - Мне надо с тобой поговорить. Я хочу кое-что
сказать тебе прямо сейчас. Понимаешь? Я...
- Здесь со мной не положено разговаривать, - сказала Энн.
- Но послушай, Энн! Это очень важно.
- Ты уже все сказал, хватит с меня.
- Энн!
- И вообще, моя дверь вон там. С черного хода. В полуподвале. Если
увидят, что я разговариваю у парадного...
- Но, Энн, я...
- С черного хода после девяти. Тогда я свободна. Я прислуга и должна
знать свое место. Если с парадного - как о вас доложить, сэр? У тебя свои
друзья, у меня свои, и нечего тебе со мной разговаривать...
- Но, Энн, я хочу тебя спросить...
Кто-то появился в холле у нее за спиной.
- Не здесь, - сказала Энн. - У нас таких нет. - И захлопнула дверь у
него перед носом.
- Что там такое, Энн? - спросила немощная тетушка миссис Биндон
Боттинг.
- Какой-то подвыпивший джентльмен, мэм... кого-то чужого спрашивал,
мэм.
- Кого чужого? - с сомнением спросила старая леди.
- Мы таких не знаем, мэм, - ответила Энн, торопливо направляясь к
лестнице, ведущей в кухню.
- Надеюсь, вы были с ним не слишком грубы, Энн.
- Не грубей, чем он заслужил по его поведению, - ответила Энн, тяжело
дыша.
Немощная тетушка миссис Биндон Боттинг вдруг поняла, что этот визит
имел какое-то отношение к самой Энн, к ее сердечным делам, бросила на нее
испытующий взгляд и, поколебавшись минуту, ушла в комнаты.
Она всегда готова была посочувствовать, немощная тетушка миссис Биндон
Боттинг; она принимала близко к сердцу все дела слуг, учила их
благочестию, вымогала признания и изучала человеческую натуру на тех
горничных, которые, заливаясь краской, лгали и все же нехотя открывали ей
тайники души; но Энн никому не желала открывать душу, и понуждать и
выспрашивать ее казалось небезопасным...
Итак, старая леди промолчала и удалилась наверх.
Дверь отворилась, и Киппс вошел в кухню. Он был красен и тяжело дышал.
Не сразу ему удалось заговорить.
- Вот, - вымолвил он наконец и протянул две половинки шестипенсовика.
Энн стояла по другую сторону кухонного стола, бледная, широко раскрыв
глаза; теперь Киппс видел, что она недавно плакала, и ему как-то сразу
полегчало.
- Ну? - спросила она.
- Ты разве не видишь?
Энн чуть мотнула головой.
- Я его так долго берег.
- Чересчур долго.
Киппс умолк и сильно побледнел. Он смотрел на Энн. Видно, амулет не
подействовал.
- Энн! - сказал он.
- Ну?
- Энн...
Разговор не клеился.
- Энн, - снова повторил Киппс, умоляюще протянул руки и шагнул к ней.
Энн помотала головой и насторожилась.
- Послушай, Энн, - сказал Киппс. - Я свалял дурака.
Они глядели друг другу в глаза, а глаза у обоих были несчастные,
страдальческие.
- Энн, - сказал Киппс. - Я хочу на тебе жениться.
Энн ухватилась за край стола.
- Тебе нельзя, - едва слышно возразила она.
Киппс шагнул, словно хотел обогнуть стол и подойти к ней, но Энн
отступила на шаг, и расстояние между ними осталось прежним.
- Я иначе не могу, - сказал он.
- Нельзя тебе.
- Я иначе не могу. Ты должна выйти за меня, Энн.
- Нельзя тебе жениться на всех подряд. Ты должен жениться на... на ней.
- Нет.
Энн покачала головой.
- Ты с ней обручился. Она же из благородных. Нельзя тебе теперь
обручиться со мной.
- А мне и незачем с тобой обручаться. Я уж обручался, будет с меня. Я
хочу на тебе жениться. Поняла? Прямо сейчас.
Энн побледнела еще больше.
- Как же так? - спросила она.
- Поедем в Лондон и поженимся. Прямо сейчас.
- Как же так?
- Да вот так: поедем и поженимся с тобой, пока я еще ни на ком другом
не женат, - очень серьезно и просто объяснил Киппс. - Поняла?
- В Лондон?
- В Лондон.
Они снова поглядели друг другу в глаза. И вот ведь удивительно: обоим
казалось, что все так и должно быть.
- Не могу я, - сказала Энн. - Первое дело, я еще месяц не отслужила,
больше трех недель осталось.
На мгновение это их смутило, словно перед ними встала неодолимая
преграда.
- Слушай, Энн! А ты отпросись. Отпросись!
- Не пустит она, - сказала Энн.
- Тогда поехали без спросу, - сказал Киппс.
- Она не отдаст мой сундучок.
- Отдаст.
- Не отдаст.
- Отдаст.
- Ты не знаешь, какая она.
- Ну, и провались она... и наплевать! Наплевать! Эко дело! Я куплю тебе
сто сундучков, если поедешь.
- А как же та девушка... Неладно это.
- Ты об ней не заботься, Энн... Ты обо мне подумай.
- Нехорошо ты со мной поступил, Арти. Нехорошо. Зачем ты тогда...
- А я разве говорю, что хорошо? - перебил Киппс. - Я же такого не
говорил, я кругом виноват. Только ты отвечай: поедешь или нет? Да или
нет... Я свалял дурака. Вот! Слышишь? Я свалял дурака. Ну, хватит? Я тут
бог знает с кем связался и совсем запутался, и вышло, что я круглый
дурак...
Короткое молчание.
- Энн, - взмолился Киппс, - мы ж с тобой любим друг друга!
Она будто не слышала, тогда он снова поспешно принялся ее убеждать.
- Я уж думал, больше тебя и не увижу никогда. Правда, правда, Энн. Если
б я видел тебя каждый день, тогда дело другое. Я и сам не знал, чего мне
надо, вот и свалял дурака... это со всяким может случиться. А уж теперь я
в точности знаю, чего мне надо и чего не надо.
Он перевел дух.
- Энн!
- Ну?
- Поедем!.. Поедешь?..
Молчание.
- Коли ты мне не ответишь, Энн... я сейчас отчаянный... коли ты не
ответишь, коли нет твоего согласия ехать, я прямо пойду и...
Так и не закончив угрозу, он круто повернулся и кинулся к двери.
- Уйду! - сказал он. - Нет у меня ни единого друга на свете! Все
порастерял, ничего не осталось. Сам не знаю, чего я наделал да почему.
Одно знаю: не могу я так больше, не хочу - и все тут. - У него перехватило
дыхание. - Головой в воду! - выкрикнул он.
Он замешкался со щеколдой, бормоча что-то жалостливое, шарил по двери,
точно искал ручку, потом дверь открылась.
Он на самом деле уходил.
- Арти! - резко окликнула Энн.
Киппс обернулся, и опять оба застыли без кровинки в лице.
- Я поеду, - сказала Энн.
У Киппса задрожали губы, он затворил дверь и, не сводя глаз с Энн,
шагнул к ней, лицо у него стало совсем жалкое.
- Арти! - крикнула Энн. - Не уходи. - Рыдая, она протянула к нему руки.
И они прильнули друг к другу...
- Ох, как мне было плохо! - жалобно говорил Киппс, цепляясь за нее,
точно утопающий; и вдруг теперь, когда все уже осталось Позади, долго
сдерживаемое волнение прорвалось наружу, и он заплакал в голос.
Модный дорогой цилиндр свалился на пол и покатился, никому не было до
него дела.
- Мне было так плохо, - повторял Киппс, уже и не стараясь сдержаться. -
Ох, Энн, как мне было плохо!
- Тише, - говорила Энн, прижимая его бедную головушку к своему плечу,
задыхаясь и дрожа всем телом. - Тише. Там старуха подслушивает. Она тебя
услышит, Арти, она там, на лестнице.
Последние слова Энн, когда час спустя они расстались - они услышали,
как вернулись и поднялись в комнаты миссис и мисс Биндон Боттинг, -
заслуживают отдельной подглавки.
- Запомни, Арти, - прошептала Энн, - я бы не для всякого так поступила.
9. ЛАБИРИНТОДОНТ
Теперь представьте, как они спасаются бегством путаными и извилистыми
путями, установленными в нашем обществе, - сперва порознь пешком на
Фолкстонский Центральный вокзал, потом вместе, в вагоне первого класса, с
чемоданом Киппса в качестве единственного провожатого, до Черинг-Кросс, а
оттуда в извозчичьей тряской карете, неторопливо громыхающей по людскому
муравейнику Лондона, - к дому Сида. Киппс то и дело выглядывает из окна
кареты.
- Вот за следующим углом, сдается мне, - говорил он.
Ему не терпелось поскорей оказаться у Сида: там-то уж никто его не
настигнет и не разыщет. Он щедро, как и подобало случаю, расплатился с
извозчиком и обернулся к своему будущему шурину.
- Мы с Энн решили пожениться, - сказал он.
- А я думал... - начал Сид.
Киппс подтолкнул его к дверям мастерской - мол, все объясню там...
- Чего ж мне с тобой спорить, - заулыбался очень довольный Сид,
выслушав, что произошло. - Что сделано, то сделано.
О случившемся узнал и Мастермен, медленно спустился вниз и оживленно
стал поздравлять Киппса.
- Мне так и показалось, что светская жизнь будет не по вас, - сказал
он, протягивая Киппсу костлявую руку. - Но я, право, никак не ждал, что у
вас хватит самобытности вырваться... Должно быть, молодая аристократка
клянет вас на чем свет стоит! Ну и пусть ее... Что за важность!
- Вы начали подъем, который никуда не вел, - сказал он за обедом. - Вы
карабкались бы с одной ступеньки утонченной вульгарности на другую, но так
никогда и не добрались бы до сколько-нибудь достойных высот. Таких высот
не существует. Все там вертятся, как белки в колесе. В мире все вверх
дном, и так называемый высший свет - это сверкающие драгоценностями
картежницы и мужчины, которые только и знают, что бьются об заклад, а для
приправы - горсточка архиепископов, чиновники и прочие лощеные блюдолизы и
сводники... Вы бы застряли где-нибудь на этой лестнице, много ниже тех, у
кого есть собственные автомобили, безутешный, несчастный и жалкий, а ваша
жена тем временем шумно развлекалась бы или, напротив, терзалась оттого,
что ей не удалось подняться на ступеньку выше. Я давным-давно все это
понял. Видал я таких женщин. И больше я уже не лезу вверх.
- Я часто вспоминал, что вы говорили в прошлый раз, - сказал Киппс.
- Интересно, что ж это я такое говорил? - как бы про себя заметил
Мастермен. - Но все равно, вы поступили разумно и правильно, а в наше
время такое не часто увидишь. Вы женитесь на ровне и заживете по-своему,
никого не слушая, без оглядки на тех, кто стоит ступенькой выше или ниже.
Сейчас только так и следует жить: ведь в мире все вверх дном, и с каждым
днем становится все хуже и хуже. А вы прежде всего создайте свой
собственный мирок, свой дом, держитесь за это, что бы ни случилось, и
женитесь на девушке вашего круга... Так, наверно, поступил бы я сам...
если б нашлась мне пара... Но, к счастью для человечества, люди вроде меня
парами не родятся. Так-то! А кроме того... Однако... - Он вдруг умолк и,
пользуясь тем, что в разговор вмешался юный мистер Уолт Порник, о чем-то
задумался.
Но скоро он очнулся от раздумий.
- В конце концов, - сказал он, - есть еще надежда.
- На что? - спросил Сид.
- На все, - ответил Мастермен.
- Пока есть жизнь, есть и надежда, - сказала миссис Порник. - А что ж
это никто ничего не ест?
Мастермен поднял стакан.
- За надежду! - сказал он. - За светоч мира!
Сид, широко улыбаясь, поглядел на Киппса, словно говорил: "Не каждый
день встретишь такого человека".
- За надежду! - повторил Мастермен. - Нет ничего лучше надежды. Надежды
жить... Да. Так-то.
Эта величественная жалость к самому себе нашла отклик в их сердцах.
Даже Уолт притих.
Дни перед свадьбой они посвятили увеселительным прогулкам. Сперва
отправились пароходом в Кью и очень восхищались домом, полным картин,
изображавших цветы; в другой раз встали чуть свет, чтобы насладиться
долгим-долгим днем в Кристальном дворце. Они приехали в такую рань, что
все еще было закрыто; все павильоны темные, а все прочие развлечения под
замком. В огромном и безлюдном в этот час зале они даже сами себе казались
какими-то козявками, а их отдававшиеся эхом шаги - неприлично громкими.
Они разглядывали отлично вылепленных гипсовых дикарей, в непринужденных
позах, и Энн-подумала: чудно было бы повстречать таких на улице. Хорошо,
что в Англии они не водятся. Задумчиво и по большей части молча Энн с
Киппсом созерцали копии классических статуй. Киппс только заметил, что
чудно, видать, жили люди в те времена; но Энн вполне здраво усомнилась:
неужто люди и впрямь ходили в таком виде? А все-таки вокруг в этот ранний
час было слишком пустынно. Как тут было не разыграться фантазии! И они с
облегчением вышли на огромные террасы парка, под скупое октябрьское
солнце, и бродили среди множества искусственных прудов, по тихим
просторным угодьям; все тут было такое огромное, сумрачное, пустынное -
впору великанам, а вокруг ни души - все удивляло и восхищало их, но куда
меньше, чем можно бы ожидать.
- Ни в жизнь не видал такой красоты, - сказал Киппс и повернулся, чтобы
лучше разглядеть огромный зеркальный фасад с гигантским изображением
Пакстона посредине.
- А уж что денег стоило такое построить! - почтительно протянула Энн.
Скоро они вышли к пещерам и протокам, где всевозможные диковинки
напоминали о неистощимой изобретательности того, кто создал все живое. Они
прошли под аркой из китовых челюстей и остановились: перед ними на лугу
паслись отлично вылепленные, раскрашенные золотом и зеленью огромные
доисторические звери - игуанодоны, динотерии, мастодонты и прочие чудища;
одни щипали траву, другие просто стояли и глядели по сторонам, словно
дивились на самих себя.
- Чего тут только нет! - сказал Киппс. - После этого и на графский
замок смотреть не захочешь.
Огромные чудовища очень заинтересовали Киппса, он никак не мог с ними
расстаться.
- И где только они добывали себе пропитание, ведь им какую прорву
нужно! - повторял он.
Нагулявшись, они сели на скамью перед озером, над которым нависал
великолепный зеленый с золотом лабиринтодонт, и заговорили о будущем. Они
плотно позавтракали во дворце, насмотрелись на картины, на многое
множество всяких диковинок, и все это да еще ласковое янтарное солнце
настроило их на особый умиротворенно-философский лад, словно они причалили
к тихой пристани. А потом Киппс нарушил это задумчивое молчание, он вдруг
заговорил о том, что гвоздем сидело у него в голове.
- Я перед ними извинюсь и предложу ее брату денег в возмещение. Ну, а
уж если она все равно подаст в суд, потому как я нарушил обещание, что
ж... с меня взятки гладки... Из моих писем они на суде не больно много
вычитают, потому как я ей писем не писал. В общем, выложу тыщу-другую - и
все уладится, это уж верно. Я не больно боюсь, Энн. Чего ж тут бояться...
Вовсе и нечего. - И помолчав, прибавил: - А здорово, что мы женимся!
Интересно, как все в жизни получается. Вот если б не наткнулся я на тебя,
что бы со мной сейчас было?.. Да уж потом мы и встретились, а у меня все
равно ничего такого и в мыслях не было... то есть, что мы поженимся... вот
до того самого вечера, как пришел к тебе. Правда-правда, и в мыслях не
было.
- И у меня, - сказала Энн, задумчиво глядя на воду.
Некоторое время Киппс молча глядел на нее. До чего же милое у нее
сейчас лицо! По озеру проплыла утка, легкая рябь пошла по воде, трепетные
отсветы заиграли на щеках Энн и тут же истаяли.
- Верно, так было суждено, - вслух подумала Энн.
Киппс немного поразмыслил.
- Прямо даже чудно, как это меня угораздило с ней обручиться, - сказал
он.
- Она тебе не подходит, - сказала Энн.
- Вот то-то и оно. Еще бы! То-то и оно, что не подходит. Даже не пойму,
как это все получилось?
- Уж, верно, все ее рук дело, я так понимаю, - сказала Энн.
Киппс уже готов был согласиться. Но тут он почувствовал угрызения
совести.
- Да нет, Энн, - сказал он. - Вот ведь что чудно. Я и сам не пойму, как
оно вышло, да только она тут ни при чем. Даже и не припомню... Ну,
никак... Одно скажу: заковыристая штука жизнь. И я тоже, видать, парень с
закавыкой. Иной раз найдет на меня, накатит - и тогда мне все трын-трава,
сам не знаю, что делаю. Вот и тогда так вышло. Да только...
Оба задумались, Киппс скрестил руки и подергал свои редкие усики. Но
вот он слегка улыбнулся.
- Заведем себе славный домик где-нибудь в Хайте.
- Там поуютней, чем в Фолкстоне, - сказала Энн.
- Славный домик и чтоб беспременно маленький, - сказал Киппс. - Оно,
конечно, у меня есть Хьюгенден. Так ведь он отдан внаем. И велик больно.
Да и не по душе мне больше жить в Фолкстоне... никак не по душе.
- Это бы хорошо, свой домик, - сказала Энн. - Бывало, в услужении я
сколько раз думала: вот бы похозяйничать в собственном домике!
- Да, уж ты всегда будешь знать про наших слуг, чего там у них на уме,
- пошутил Киппс.
- Слуги? На что нам слуги! - испугалась Энн.
- А как же, у тебя беспременно будет прислуга, - сказал Киппс. - Хоть
для всякой черной работы.
- Вот еще! Тогда и в собственную кухню не войдешь.
- Без прислуги никак нельзя.
- Всегда можно принанять женщину на черную работу, она придет и все
сделает, - сказала Энн. - А потом... если мне попадется какая-нибудь
девица из нынешних, так я все равно не утерплю, отберу у нее метлу и все
сама переделаю. Так уж лучше вовсе без нее.
- Уж одна-то прислуга нам беспременно нужна, - сказал Киппс. - А то
захочется пойти куда вдвоем или еще что, как же тут без прислуги?
- Ну, тогда я подыщу совсем молоденькую, выучу ее по-своему, - решила
Энн.
Киппс удовольствовался этим и вновь заговорил о доме.
- По дороге, как ехать на Хайт, есть такие домики, нам в самый раз: не
слишком большие и не слишком маленькие. Там будет кухонька, столовая и еще
комнатка, чтоб сидеть по вечерам.
- Только чтоб в нем не было полуподвала, - сказала Энн.
- А это чего такое?
- Это в самом низу такое помещение, там света никакого нету, и все надо
таскать по лестнице вверх-вниз, вверх-вниз с утра до ночи... и уголь и
все. Нет уж, раковина и слив - это все пускай будет наверху. Знаешь, Арти,
вот я сама жила в услужении, а то бы и не поверила, до чего ж иные дома
глупо да жестоко построены... а лестницы какие... будто нарочно
...Поділитися у соцмережах
