Жанр: Научная фантастика
Проза.
...ир, в котором все вверх дном, и все прочее в этом духе сразу
перестали заботить Киппса.
Энн!
Теперь с ней того и гляди встретишься на улице.
Киппс подергал свои усики.
Вот бы хорошо с ней встретиться...
Да, но ведь это будет страх как неловко!
В Фолкстоне! Это, пожалуй, уж слишком...
Вот бы встретить ее, когда он в своем великолепном вечернем костюме
идет слушать оркестр... Мгновение Киппс тешился этой блаженной грезой, но
вдруг похолодел: сладкий сон обернулся злым кошмаром.
А вдруг они повстречаются, когда он будет с Элен!
- О господи! - воскликнул Киппс.
Жизнь подсунула ему новое осложнение, и от него никуда не денешься. И
зачем только он поцеловал Энн, зачем ездил второй раз в Нью-Ромней! Как он
мог тогда забыть про Элен? На время Элен завладела его мыслями. Надо
непременно ей написать - этакое легкое, непринужденное письмецо: уехал,
мел, на денек-другой в Лондон. Он попытался вообразить ее лицо в ту
минуту, когда она это прочтет. И еще надо написать старикам - повторить,
что дела неожиданно заставили его уехать. С ними-то это сойдет, но Элен не
такая, она потребует объяснений.
Эх, хорошо бы никогда не возвращаться в Фолкстон! Тогда бы все
уладилось.
Внимание Киппса привлекли проходящие мимо два безупречно одетых
джентльмена и молодая леди в ослепительном наряде. И разговор у них,
наверно, так и сверкает остроумием. Киппс проводил их глазами. Изящной
перчаткой леди похлопала по руке джентльмена, идущего слева. Франты!
Вырядились...
Он смотрел сейчас на весь окружающий его мир, точно только-только
вылупившийся птенец, который впервые выглянул из гнезда. Какая же она
удивительная, жизнь, и каких только нет на свете людей!
Он закурил сигарету и, выпуская медленные струйки дыма, задумался,
глядя вслед тем троим. Вот у кого, видна, денег вдоволь. Уж, верно, у них
годовой доход побольше тысячи. А может, и нет. Верно, проходя мимо него,
они и не подозревали, что этот скромно одетый человек - тоже джентльмен со
средствами. Им, конечно, легче живется. Они привыкли хорошо одеваться; их
с пеленок учили всему, что требуется; им не приходилось, как ему, на
каждом шагу становиться в тупик; они не жили среди таких разных людей,
которых никак невозможно свести друг с другом. Если, к примеру, та леди
обручится с одним из своих провожатых, ей не грозит встреча с тучным
дядюшкой, которому не терпится ее облобызать, или с Читтерлоу, или с
опасно проницательным Пирсом.
Он стал думать об Элен.
Интересно, когда они поженятся, станут Квипсами, или Квипами (Филин не
одобрил окончания на "эс"), заживут в квартирке в Вест-Энде и избавятся от
знакомых низкого звания и им уже не придется сталкиваться с людьми,
стоящими ступенькой ниже, будут они с Элен прогуливаться здесь разодетые,
вроде тех троих? Очень было бы приятно. Если только одет как полагается.
Элен!
Иногда ее не поймешь.
Киппс сильно затянулся и выпустил клуб дыма.
Будут званые чаи, обеды, визиты... Ничего, можно и привыкнуть.
А только начинать с анаграмм - это уж слишком!
Сперва и за столом было одно мучение: не разберешь, что можно брать
вилкой, а что нельзя, к какому блюду как подступиться. И все же...
И все же почему-то его сильнее прежнего терзали сомнения: нет, наверно,
он никогда не привыкнет. Ненадолго он отвлекся, глядя на девушку с грумом
верхами, потом его снова одолели собственные заботы.
Надо написать Элен. Как ей объяснить, почему он не явился на чай с
анаграммами? Она ведь непременно хотела, чтобы он пришел. Киппсу
вспомнилось ее решительное лицо, и оно не пробудило в нем никаких нежных
чувств. Охота была выставлять себя дураком на этом проклятом чае! Ладно,
допустим, он увильнул от анаграмм, но еще поспеет к званому обеду! Эти
обеды - тоже чистое мучение, а все-таки не то, что анаграммы. Вот приедет
он в Фолкстон и первым делом столкнется на улице с Энн. А вдруг он и
впрямь повстречает Энн, когда пойдет куда-нибудь с Элен!
И какие только встречи не приключаются на свете!
Хорошо еще, что они с Элен переедут в Лондон!
Но тут он вспомнил про Читтерлоу. Ведь супруги Читтерлоу тоже надумали
поселиться в Лондоне. Если не дать им обещанных двух тысяч, они сами
пожалуют за деньгами; от этих Читтерлоу не так-то просто отделаться; а
если они получат денежки, они приедут в Лондон ставить пьесу. Киппс
попытался представить: Элен принимает гостей, все так чинно и благородно,
и вдруг врывается неутомимый, напористый и самоуверенный Читтерлоу и
захлестывает всех и вся оглушительными потоками красноречия, - да ведь все
полягут, точно пшеница в ураган!
Будь он неладен, этот Читтерлоу, провались он в тартарары! А только
рано или поздно, в Фолкстоне ли, в Лондоне ли, с ним надо будет
расплатиться, этого не миновать. А тут еще Сид! Сид - брат Энн. Внезапно
Киппс с ужасом понял: не следовало ему, джентльмену, принимать приглашение
Сида на обед.
Сид не из тех, кого можно осадить или не заметить, и притом он брат
Энн! Да вовсе и не хочется не замечать Сида; это было бы еще хуже, чем с
Баггинсом и Пирсом, в тысячу раз хуже. А уж после сегодняшнего обеда! Это
почти все равно, что не заметить самое Энн. Да какое там почти, одно и то
же!
А вдруг бы он шел с Элен или с Филином!..
- Да пропади оно все пропадом! - вырвалось наконец у Киппса, и он
повторил со злостью: - Пропади все пропадом!
Потом встал, швырнул окурок и нехотя, будто из-под палки, поплелся в
столь не соответствующий его теперешнему настроению великолепный
Гранд-отель...
А еще говорят: коли денежки есть, живи припеваючи, без забот, без
хлопот.
Три дня и три ночи Киппс терпел великолепие Гранд-отеля, а потом в
панике бежал. Королевский отель взял над Киппсом верх, разбил его наголову
и обратил в бегство не по злой воле, а просто своим великолепием,
великолепием в сочетании с чрезмерной заботой о постояльце и его
удобствах. Вернувшись в отель, Киппс обнаружил, что потерял карточку с
номером своей комнаты, и некоторое время озадаченно бродил по холлам и
коридорам, но потом спохватился: верно, все портье и все служащие в
фуражках с золотыми галунами глядят на него и потихоньку посмеиваются.
Наконец в тихом уголке, возле парикмахерской, он набрел на какого-то
добродушного на вид служащего в ливрее бутылочного цвета и поведал ему о
своей беде.
- Послушайте, - вежливо, с улыбкой сказал он этому человеку, - я что-то
никак не отыщу свою комнату.
Человек в бутылочной ливрее вовсе не стал насмехаться, напротив,
услужливо объяснил, как тут быть, достал ключ, посадил Киппса в лифт и
проводил по коридору до самого номера. Киппс дал ему на чай полкроны.
Укрывшись у себя в номере, Киппс стал собираться с духом, чтобы идти
обедать. Уроки молодого Уолшингема не прошли даром: он взял с собой в
Лондон фрак и теперь стал облачаться. К сожалению, удирая от тети с дядей,
он второпях забыл прихватить еще одни туфли и довольно долго не мог
решить, идти ли в темно-красных суконных шлепанцах, шитых золотом, или в
башмаках, которые не снимал весь день и которые в таком случае придется
чистить полотенцем; а он еще и ногу натер и потому под конец выбрал
шлепанцы.
Уже после, заметив, какие взгляды бросают на его шлепанцы портье,
официанты и прочие обитатели Гранд-отеля, Киппс пожалел, что не остановил
свой выбор на башмаках. Впрочем, чтобы как-то возместить нарушение стиля,
он сунул под мышку шапокляк.
Ресторан он отыскал без особого труда. В просторной, великолепно
убранной зале стояли маленькие столики, освещенные электрическими свечами
под красными абажурами, и за столиками обедало множество народу, все явно
au fait [в курсе дела, на высоте положения; здесь - знающие, как себя
держать (франц.)] - джентльмены во фраках и ослепительные дамы с
обнаженными плечами. Киппс еще никогда не видел настоящих вечерних
туалетов, и сейчас просто глазам не верил. Но были тут и люди, одетые
обыкновенно, не по-вечернему, - эти, наверно, смотрят сейчас на него и
гадают, к какому аристократическому роду принадлежит этот молодой человек.
В красиво убранной нише расположился оркестр, и музыканты - все до одного
- уставились на его темно-красные шлепанцы. Ну, пускай теперь не надеются
на подачку, уж он-то им ни гроша не пожертвует. Беда, что этот роскошный
зал так велик: пока еще доберешься до места и спрячешь ноги в
темно-красных домашних туфлях под стол...
Киппс выбрал столик - не тот, где довольно нахальный с виду официант
услужливо отодвинул для него стул, а другой, - сел было, да вспомнил, что
у него с собой шапокляк, и, чуть поразмыслив, тихонько приподнялся и сунул
его под себя.
(Поздно вечером компания, что ужинала за этим столиком, обнаружила
злополучный головной убор на стуле, и на следующее утро его вручили
Киппсу.)
Он осторожно отодвинул салфетку в сторону, без труда выбрал суп:
"Бульон, пожалуйста", - но карточка вин с великим множеством названий
совсем сбила его с толку. Он перевернул ее, увидел раздел с разными
марками виски, и тут его осенила блестящая идея.
- Послушайте, - обратился ей к официанту и ободряюще кивнул, потом
спросил доверительно: - А старика Мафусаила, три звездочки у вас не
найдется?
Официант пошел узнавать, а Киппс, очень гордый собой, принялся за суп.
Оказалось, что старика Мафусаила в ресторане не имеется, и Киппс заказал
кларет, углядев его в середине карточки вин.
- Что ж, выпьем вот этого, - сказал он, ткнув пальцем в карточку. Он
знал, что кларет - хорошее вино.
- Полбутылки? - спросил официант.
- В самый раз, - ответил Киппс.
Что ж, он не ударил лицом в грязь и чувствовал себя настоящим светским
человеком. Покончив с супом, он откинулся на спинку стула и медленно повел
глазами на дам в вечерних туалетах, сидящих за столиком справа.
Вот это да! Услыхал бы, не поверил!!
Они были чуть не нагишом. Плечи едва прикрыты кусочком черного бархата.
Он опять поглядел направо. Одна, с виду уж такая греховная, хохотала,
приподняв бокал с вином; другая, та, что в черном бархате, быстрыми,
беспокойными движениями совала в рот кусочки хлеба и трещала без умолку.
Вот бы старина Баггинс поглядел!
Тут Киппс поймал на себе взгляд официанта и покраснел до корней волос.
Некоторое время он не поворачивал голову в сторону того столика и
безнадежно запутался с ножом и вилкой: как есть рыбу? Вскоре он заметил,
что за столиком слева от него дама в розовом управляется с рыбой при
помощи каких-то совсем других орудий.
Потом подали волован [нечто вроде пудинга с мясом или рыбой, ломтиками,
притом с соусом или гарниром (франц.)], а это было начало конца. Киппс
взял было нож, но тут же увидел, что дама в розовом справляется одной
только вилкой, и поспешно положил вымазанный в соусе нож прямо на
скатерть. И очень скоро убедился, что при его неопытности с вилкой в руках
можно долго охотиться и все равно ничего не поймаешь. У него пылали уши,
он поднял глаза и встретился взглядом с дамой в розовом; она сейчас же
отвела глаза и с улыбкой что-то сказала своему спутнику.
Ох, как возненавидел Киппс эту розовую даму!
Наконец он подцепил на вилку большой кусок волована и на радостях хотел
разом сунуть его в рот. Но кусок был слишком велик, он разломился и
шлепнулся обратно в тарелку. Бедная, бедная крахмальная сорочка!
- А, черт! - сказал Киппс и схватился за ложку.
Его официант отошел к двум другим официантам и что-то сказал им: ясно,
насмехается! Киппс вдруг рассвирепел.
- Эй, послушайте! - крикнул он и помахал официанту рукой. - Уберите
это!
Все, кто сидел за столиком справа - и обе дамы, те самые, с голыми
плечами, - обернулись и посмотрели на него... Киппс чувствовал, что все
смотрят на него и забавляются, и возмутился. Несправедливо это! В конце
концов ведь им с детства даны блага и преимущества, которых он всегда был
лишен. А теперь, когда он изо всех сил старается, они, конечно, глумятся
над ним, и перемигиваются, и пересмеиваются! Он хотел поймать их на этом,
но никто не пялил на него глаза и не подталкивал друг друга локтем, и в
поисках утешения он налил себе еще бокал вина.
Нежданно-негаданно он почувствовал себя социалистом. Да, да, пускай
приходят худые времена, и пускай все это кончится!
Подали баранину с горошком. Киппс придержал руку официанта.
- Не надо горошка, - сказал он.
Он уже знал, как трудно справляться с горошком и какие тут подстерегают
опасности. Горошек унесли, а Киппс опять ожесточился. Он будто вновь
услыхал зажигательные речи Мастермена. Ну и публика здесь, а еще поднимают
человека на смех! Женщины чуть не нагишом... Потому-то он и растерялся.
Поди-ка пообедай, когда кругом сидят в таком виде... Ну и публика! Нет,
хорошо, что он не их роду-племени. Ладно, пускай смотрят. Вот что, если
они опять станут пялить на него глаза, он возьмет да и спросит
какого-нибудь мужчину: на кого, мол, уставился? Сердитое, взволнованное
лицо Киппса не могло не привлечь внимания. На беду, оркестр исполнял
что-то весьма воинственное. С Киппсом происходило то, что психологи
называют обращением. В несколько минут переменились все его идеалы. Он,
который еще недавно был "в сущности, джентльмен", прилежный ученик Филина,
то и дело из учтивости снимавший шляпу, в мгновение ока обернулся
бунтовщиком, отверженным, ненавистником всех, кто задирает нос, заклятым
врагом высшего света и нынешнего общественного устройства. Вот они
разряженные, сытые, они, эти люди, ограбили весь мир и вертят им как
хотят...
- Не желаю, - сказал он, когда ему принесли новое блюдо.
С презрением оглядел он голые плечи дамы слева.
Он отказался и от следующей перемены. Не нравится ему эта разукрашенная
еда! Верно, у них тут иностранец какой-нибудь в поварах. Он допил вино и
доел хлеб.
- Не желаю.
- Не желаю.
Какой-то человек, обедавший за столиком неподалеку, с любопытством
смотрел на его пылающее лицо. Киппс отвечал свирепым взглядом. "Не хочу и
не ем, а вам какое дело?"
- Это чего? - спросил Киппс, когда ему подали какую-то зеленую
пирамиду.
- Мороженое, - ответил официант.
- Ладно, я попробую, - сказал Киппс.
Он схватил вилку и ложку и накинулся на нового врага. Пирамида
поддавалась с трудом.
- Ну же! - с ожесточением сказал Киппс, и тут срезанная вершина
пирамиды вдруг с удивительной легкостью взлетела и шлепнулась на пол в
двух шагах от его столика. Киппс на минуту замер, время словно застыло, он
словно провалился куда-то в пустоту.
За соседним столиком дружно засмеялись.
Запустить в них остатками мороженого?
Сбежать?
Во всяком случае, если уж уходить, то с достоинством.
- Нет, больше не надо, - сказал Киппс официанту, который любезно
попытался положить ему еще мороженого.
Может, сделать вид, будто он нарочно бросил мороженое на пол - будто
оно ему не понравилось и вообще здешний обед ему не по вкусу? Киппс оперся
обеими руками на стол, отставил подальше стул, отбросил с темно-красной
туфли упавшую салфетку и поднялся. Осторожно переступил через мороженое,
загнал ногой салфетку под стол, засунул руки глубоко в карманы и зашагал
прочь, отрясая, так сказать, прах дома сего с ног своих. Позади остались
тающее на полу мороженое, теплый, вдавленный в сиденье стула шапокляк и в
придачу все его мечты и надежды сделаться светским человеком.
Киппс вернулся в Фолкстон как раз вовремя, чтобы поспеть на чай с
анаграммами. Но, пожалуйста, не воображайте, будто после душевного
переворота, который он пережил, обедая в Гранд-отеле, Киппс стал
по-другому относиться к этому светскому и умственному развлечению. Он
вернулся просто потому, что Гранд-отель оказался ему не по плечу.
Три дня длилось его молчаливое отчаянное единоборство с огромным
отелем, и все это время внешне он был спокоен, разве что, может быть,
минутами краснел и немного ощетинивался, но в душе его шла мучительная,
непрестанная, ожесточенная борьба, все перемешалось: угрызения совести,
сомнения, стыд, самолюбие, стремление утвердить себя. Он не желал сдаться
этому чудовищу без боя, но в конце концов пришлось признать себя
побежденным. Слишком неравны были силы. По одну сторону он сам - всего с
одной парой башмаков, не говоря уже ни о чем другом; а по другую -
настоящие джунгли бесчисленных комнат и коридоров - лабиринт,
раскинувшийся на несколько акров, и в дебрях его тысяча с лишним человек -
постояльцев и прислуги, и все только тем и заняты, что подозрительно
поглядывают на него, исподтишка над ним смеются, нарочно поджидают его в
самых неожиданных местах, чтобы столкнуться с ним нос к носу в самую
неподходящую минуту, сбить его с толку и унизить. К примеру, отель взял
над ним верх в схватке из-за электричества. После обеда Киппс нажал
кнопку, думая, что это выключатель, а оказалось, это электрический звонок,
и тотчас явилась горничная - угрюмая, несимпатичная молодая женщина,
которая глядела на него свысока.
- Послушайте, - обратился к ней Киппс, потирая ногу, которую ушиб, пока
в темноте шарил по стенам в поисках выключателя, - почему у вас тут нет
свечей и спичек?
Последовало объяснение, и тем самым отель взял верх.
- Не всякий умеет обращаться с этими штучками, - сказал Киппс.
- Да, не всякий, - ответила горничная с плохо скрытым презрением и
захлопнула за собой дверь.
- Эх, надо было дать ей на чай, - спохватился Киппс.
Потом он обтер башмаки носовым платком и отправился гулять; гулял долго
и вернулся в кэбе; но отель побил его в следующем раунде: Киппс не
выставил с вечера башмаки за дверь и утром снова должен был чистить их
сам. Отель унизил его утром и еще раз: ему принесли горячей воды для
бритья, застали его уже совсем одетым и с удивлением оглядели его
воротничок и галстук; но не могу не отметить, что зато с завтраком он
справлялся почти без осложнений.
Потом отель опять взял над ним верх, ибо в сутках было двадцать четыре
часа, а Киппсу решительно нечем было заняться. В первый же день, пока он
скитался по Лондону, не зная, где бы утолить голод, он натер ногу и теперь
не отваживался на долгие прогулки. Несколько раз на дню он выходил из
отеля и очень скоро возвращался обратно, и вежливый швейцар, который при
этом неизменно прикасался к фуражке, первый вынудил Киппса дать ему на
чай.
Это ом чаевые зарабатывает, догадался Киппс.
И в следующий же раз, к удивлению швейцара, отвалил ему шиллинг; а тут
ведь лиха беда - начало... Он купил в киоске газету и сдачу с шиллинга
отдал газетчику; потом поднялся в лифте и дал мальчику-лифтеру
шестипенсовик, а газету, так и не развернув, забыл в лифте.
В коридоре он встретил ту самую горничную и дал ей полкроны. Теперь он
покажет этому заведению, кто он такой! Он невзлюбил этот отель; он не
одобрял его с точки зрения политической, общественной и нравственной, но
пусть на его пребывание в этих роскошных палатах не ляжет тенью
подозрение, что он скряга! Он спустился на лифте в холл (и опять дал
лифтеру на чай), тут его перехватил вчерашний официант и вручил забытый на
стуле складной цилиндр, за что тотчас получил полкроны. У Киппса было
смутное ощущение, что он обходит своего врага с фланга и переманивает его
служащих на свою сторону. Они станут считать его оригиналом и поневоле
начнут к нему хорошо относиться. Оказалось, мелкая серебряная монета у
него на исходе, и он пополнил запас, разменяв деньги у портье в холле.
Потом дал на чай служащему в бутылочно-зеленой ливрее только потому, что
он походил на того, который накануне помог ему отыскать его номер; тут он
заметил, что один из постояльцев смотрит на него во все глаза, и
усомнился, правильно ли он поступил в данном случае. В конце концов он
вышел на улицу, сел в первый попавшийся омнибус, доехал до конечной
остановки, побродил немного по удивительно красивому предместью и вернулся
в город. Закусил он в дешевом ресторанчике в Ислингтоне и сам не заметил,
как около трех часов пополудни вновь оказался в Гранд-отеле; во время этой
прогулки он опять, и на сей раз основательно, натер ногу и притом
почувствовал, что сыт Лондоном по горло. В холле он заметил аккуратную
афишку, которая приглашала постояльцев в пять часов в гостиную на
чаепитие.
Пожалуй, все-таки напрасно он начал раздавать подачки. Он убедился, что
сделал неверный шаг, когда заметил, что служащие отеля глядят на него
вовсе не с уважением, как следовало бы ожидать, а с веселым любопытством,
словно гадают, кого же следующего он осчастливит чаевыми. Но если он
теперь пойдет на попятный, они сочтут его уж совсем распоследним дураком.
Нет, пускай знают, с кем имеют дело, такого богача не каждый день
встретишь. И такая у него прихоть - налево и направо раздавать чаевые. А
все-таки...
А все-таки, видно, этот отель снова взял над ним верх.
Киппс сделал вид, будто задумался, и так прошел через холл, оставил в
гардеробной зонтик и шляпу и отправился в гостиную пить чай.
Сперва ему показалось, что в этом раунде победа за ним. Поначалу в
большой комнате было тихо и покойно, и он с облегчением откинулся в кресле
и вытянул ноги, но скоро сообразил, что выставил на всеобщее обозрение
свои запыленные башмаки; он выпрямился и подобрал ноги, и тут в гостиную
стали стекаться леди и джентльмены; они рассаживались вокруг него и тоже
пили чай, и вновь пробудили в нем враждебное чувство к высшим сословиям,
вспыхнувшее накануне в его душе.
Вскоре Киппс заметил неподалеку даму с пышными белокурыми волосами. Она
разговаривала со священником, который, видимо, был ее гостем и отвечал ей
вполголоса и очень почтительно.
- Нет, - говорила она, - наша дорогая леди Джейн так бы не поступила!
Священник что-то пробормотал в ответ, голоса его почти не было слышно.
- Бедняжка леди Джейн, она такая чувствительная! - громко, с выражением
произнесла белокурая.
Подошел важный лысый толстяк и подсел к этим двоим, самым
оскорбительным образом поставив свой стул так, что спинка торчала прямо
перед носом Киппса.
- Вы рассказываете о несчастье нашей дорогой леди Джейн? - прожурчал
лысый толстяк.
Молодая пара - она в роскошном туалете, он во фраке, наверно, от самого
лучшего портного - расположилась по правую руку от Киппса, тоже не обращая
на него никакого внимания, словно его тут и нет.
- Я ему так и сказал, - прогудел молодой джентльмен глухим басом.
- Да что вы! - воскликнула его спутница и ослепительно улыбнулась,
точно красотка с американской рекламы.
Все они, конечно, считают его чужаком. И Киппсу отчаянно захотелось
как-то утвердить себя. Хорошо бы вдруг вмешаться в разговор, поразить их,
ошеломить. Может, произнести речь в духе Мастермена? Нет, невозможно... А
все-таки хорошо бы доказать им, что он чувствует себя здесь легко, как
дома.
Озираясь по сторонам, он заметил какое-то строгого вида сооружение с
черными гладкими стенками, а на нем прорезь и эмалированную
табличку-указатель.
А что, если завести музыку - тогда все сразу признают в нем человека со
вкусом и увидят, что он чувствует себя вполне непринужденно. Киппс встал,
прочел несколько названий, наудачу выбрал одно, опустил шестипенсовик в
прорезь - да, целый шестипенсовик! - и приготовился услышать что-нибудь
утонченное я нежное.
Для столь изысканного заведения, как Гранд-отель, сей инструмент
поистине оказался чересчур громогласен. Вначале он трижды взревел, точно
осел, и тем прорвал плотину издавна царившей здесь тишины. Казалось, это
подают голос пращуры труб, допотопные медные тромбоны-великаны и
железнодорожные тормоза. Ясно слышалось, как гремят колеса на стрелках.
Это было не столько вступление к музыкальному опусу, как рывок из окопов и
стремительная атака под аккомпанемент шрапнели. Не столько мотив, сколько
рикошет. Короче говоря, это неистовствовал несравненный саксофон. Музыка
эта ураганом обрушилась на приятельницу леди Джейн и унесла в небытие
светскую новость, которой она так и не успела никого поразить; юная
американка слева от инструмента взвизгнула и отшатнулась от него.
Фью-ить!.. Ку-ка-реку!.. Тру-ту-ту. Фью-ить!.. Кука-ре-ку... Тра-ла-ла.
Бам! Бам, бам, трах! Чисто американская музыка, полная чисто американских
звуков, проникнутая духом западных колледжей с их одобрительными воплями,
предвыборных кампаний с их завываниями и улюлюканьем, развеселая, неуемная
музыка, достойная этой огромной детской человечества.
Этот бурный, стремительный поток звуков подхватывал слушателя - и тот
чувствовал себя так, словно его посадили в бочку и швырнули в Ниагару.
Уау-у! Эх! Так его! Давай! И-эх!.. Стоп!.. Пощады! Пощады? Нет! Бум! Трах!
Все оглядывались, разговоры оборвались и уступили место жестам.
Приятельница леди Джейн ужасно разволновалась.
- Неужели нельзя это прекратить? - прокричала она официанту, указывая
рукой в перчатке на инструмент, и что-то прибавила насчет "этого ужасного
молодого человека".
- Этот инструмент вообще не следует пускать в ход, - сказал священник.
Лысый толстяк, видно, тоже что-то сказал, официант в ответ покачал
головой.
Люди начали расходиться. Киппс с шиком развалился в кресле, потом
постучал монетой, подзывая официанта.
Он расплатился,
...Поділитися у соцмережах
