Жанр: Научная фантастика
Первые люди на луне
...ченых водят провожатые,
часто в их свите встречаются маленькие деятельные создания, очевидно, самки, - я
склонен думать, что это их жены. Но
некоторые ученые слишком величественны, чтобы ходить пешком, и их переносят на
носилках, похожих на кадки, - эти
колыхающиеся, студенистые сокровищницы знания вызывают во мне чувство
почтительного удивления. Только что я встретил
одного такого ученого на пути туда, где мне позволено забавляться сигнализацией,
передо мной на носилках промелькнула
огромная, голая, трясущаяся голова, покрытая тонкой кожей. Спереди и сзади шли
носильщики и какие-то странные, с
трубообразными лицами глашатаи, выкрикивающие все заслуги ученого.
Я уже упоминал о свитах, которые сопровождают большую часть людей
интеллигентного класса: это телохранители,
носильщики, слуги - сгустки щупалец и мускулов, заменяющих совершенно
отсутствующую физическую силу этих
гипертрофированных умов. Носильщики почти всегда сопровождают их.
Среди них попадаются необычайно быстроногие курьеры с паукообразными
ногами, парашютоносцы и глашатаи, способные
разбудить своим криком мертвого. Вне влияния контролирующего ума их ученых
хозяев эти подчиненные столь же пассивны
и беспомощны, как зонтики в углу прихожей. Они живут только приказами, которым
должны повиноваться, и обязанностями,
которые должны выполнять.
Однако большинство насекомых, снующих по спиральным путям, наполняющих
подъемные шары и опускающихся на
легких парашютах, принадлежит, по-видимому, к классу ремесленников. Это в прямом
смысле "машинные руки", и некоторые
из них постоянно в действии. Единственная клешня пастуха приспособлена для
схватывания, поднимания и подачи, между тем
как остальные части - только вспомогательные придатки. Иные, которым, очевидно,
приходится звонить в колокол, обладают
невероятно развитыми слуховыми органами; другие, работающие над тончайшими
химическими процессами, снабжены
огромными органами обоняния; третьи отличаются плоскими ногами с неподвижными
суставами для работы на педалях и
подножках; четвертые же, которые, как мне сообщили, принадлежат к цеху
выдувальщиков стекла, кажутся просто легочными
мехами. Каждый из этих рабочих-селенитов отлично приспособлен к тому делу,
которое он предназначен выполнять. Тонкая
работа исполняется ловкими мастерами, удивительно крошечными и опрятными.
Некоторые из них умещались у меня на
ладони. Есть даже такие особые селениты, которые вертят колеса и рычаги и
поставляют двигательную силу для разных мелких
работ. А для управления всеми работами, для поддержания порядка и усмирения
разрушительной тенденции, проявляющейся
иногда у каких-либо уклоняющихся от нормы натур, приставлены самые сильные
селениты, каких я только видел на Луне, -
нечто вроде лунной полиций; их, должно быть, с ранних лет тренировали для того,
чтобы оказывать гипертрофированному
мозгу должное уважение и повиновение.
Создание всех этих селенитов-ремесленников представляет, вероятно,
удивительный и интересный процесс. Я до сих пор
знаю об этом очень мало, но недавно я увидел несколько молодых селенитов,
запечатанных в бочки, из которых высовывались
только их передние конечности. Оказалось, что их нарочно подвергают сжатию,
чтобы они сделались потом машинистами. При
этой высокоразвитой системе технического воспитания длинная "рука", например,
отрастает благодаря особым прививкам,
между тем как ненужные части тела умерщвляются. Фи-у, если только я правильно
понял его, объяснил мне, что на ранних
стадиях развития в скрюченном положении селениты иногда проявляют признаки
страдания, но вскоре легко смиряются со
своей участью.
Чтобы убедить меня в этом, он привел меня на место, где несколько будущих
посыльных подвергались как бы прокатке при
помощи механических приборов.
На меня такие воспитательные методы производят очень неприятное
впечатление, хоть я и сам знаю, что это глупо.
Возможно, все это пройдет, и мне удастся увидеть еще кое-что из их удивительного
общественного устройства. Эта жалкая,
высунувшаяся из бочки щупальце-рука показалась мне мольбой, протестом против
искусственного уродства. Она преследует
меня до сих пор, хотя, может быть, в конечном счете это более гуманно, чем наш
земной метод: мы позволяем детям стать
людьми, чтобы обратить их потом в придатки машин.
Недавно - кажется, это было во время моей одиннадцатой или двенадцатой
прогулки к этому аппарату - я подметил
любопытную деталь в жизни рабочих-селенитов. Меня подвели к аппарату не обычным
путем - вниз по спиралям и
набережным Центрального Моря, - а через более короткий проход.
Из лабиринта длинной темной галереи мы вступили в обширную низкую пещеру,
пахнущую землей и сравнительно ярко
освещенную. Свет исходил из колыхавшейся массы синевато-багровых грибовидных
растений, напоминавших наши грибы, но
величиной больше человеческого роста.
- Луняне едят их? - спросил я Фи-у.
- Да, пища.
- А это что? - вскрикнул я, увидев большого и неуклюжего селенита,
неподвижно лежащего ничком среди грибов. Мы
остановились.
- Мертвый? - спросил я. (До сих пор я еще не видел мертвых на Луне и очень
заинтересовался.) - Нет, - ответил Фи-у. - Он
рабочий, сейчас нет работы. Лучше немного выпить, - спать, пока не надо. Зачем
будить? Незачем болтаться.
- А вот другой! - вскрикнул я.
И действительно весь огромный грибной лес был усеян спящими под действием
снотворного селенитами. Они спят до тех
пор, пока не понадобятся для работы. Их было множество разных видов, и я мог
перевернуть некоторых из них и хорошенько
рассмотреть. Когда я их переворачивал, они начинали громко дышать, но не
пробуждались. Одного я запомнил очень ясно, так
как фигура его при этом странном освещении походила на вытянувшегося человека.
Передние конечности у него состояли из длинных тонких щупалец,
приспособленных, очевидно, для какой-то сложной
работы, и поза, в которой он заснул, выражала покорное страдание. Без сомнения,
с моей стороны было ошибкой таким
образом объяснять его выражение, но я это сделал. И, когда Фи-у переворачивал
его обратно в сумрак багровых мясистых
растений, я снова испытал неприятное чувство жалости, хотя в это время он уже
опять походил на насекомое.
Все это свидетельствует лишь о неразумности наших привычных чувств.
Напоить снотворным рабочего, в котором не нуждаешься, и отбросить его в
сторону, наверное, гораздо лучше, чем выгонять
его с фабрики для того, чтобы он умирал с голоду на улице. В каждом сложном
общественном организме время от времени
неизбежно возникает безработица, а таким способом эта проблема совершенно
устраняется. Однако, как это ни смешно, я не
люблю вспоминать об этих телах, распростертых под спокойными светящимися арками
мясистых растений, и избегаю
короткого прохода к аппарату, несмотря на то, что более длинный очень шумен и
неудобен.
Другой путь ведет меня кругом, через огромную сумрачную пещеру,
переполненную и шумную. Здесь я могу наблюдать
матерей-селенитов, напоминающих маток пчелиного улья. Я вижу, как они
выглядывают из шестиугольных отверстий стены,
похожей на соты, или гуляют по широкой площади за стеной и перебирают в руках
драгоценности и амулеты, изготовленные
для их удовольствия ювелирами с тонкими щупальцами, работающими в подвальных
конурах. Они выглядят довольно
благородно, фантастически, иногда очень красиво разукрашены, держатся очень
гордо, и головки у них крошечные, несмотря
на большие рты.
Об условиях жизни различных полов на Луне, о женитьбе и замужестве, о
рождении селенитов я до сих пор узнал очень
мало. Но ввиду быстрых успехов Фи-у в изучении английского языка я, без
сомнения, все это скоро узнаю.
Думаю, что, как у муравьев и пчел, огромное число членов селенитской общины
- среднего пола. Конечно, и на Земле есть
закоренелые холостяки, которые не живут семейной жизнью. На Луне же, как и у
муравьев, это явление сделалось обычным, и
необходимое замещение выбывающих членов падает на особый и далеко не
многочисленный класс матрон, матерей лунного
населения - крупных и статных существ, прекрасно приспособленных к вынашиванию
личинок. Если я правильно понял
объяснение Фи-у, они не способны ухаживать за молодыми особями, которых
производят на свет: периоды наивной
привязанности чередуются у них со стремлением к детоубийству, поэтому при первой
возможности нежные, мягкие и бледно
окрашенные создания передаются на попечение холостых самок, женщин-работниц,
которые иногда обладают мозгом почти
такого размера, как и у самцов".
К несчастью, здесь сообщение Кейвора прерывается. Отрывистое, вызывающее
мучительное чувство неудовлетворенного
любопытства изложение этой главы дает нам, однако, представление об этом
странном и изумительном мире - мире, с
которым, быть может, нам очень скоро предстоит столкнуться.
Перемежающиеся появление посланий из межпланетного мира, шуршание иглы
приемного аппарата среди молчания
горных склонов - это только первое предостережение человечеству о том, как
неожиданно может измениться весь его мир. На
спутнике Земли мы находим новые элементы, новые приемы, новые традиции,
ошеломляющую лавину новых идей, странную
расу, с которой мы неизбежно должны будем бороться за господство и золото в
таком же изобилии, как у нас, на Земле, железо
или дерево...
Глава 25
ВЕЛИКИЙ ЛУНАРИЙ
Предпоследнее сообщение описывает, иногда очень подробно, встречу Кейвора с
Великим Лунарием, правителем и
властителем Луны. Кейвор передал большую часть сообщения, по-видимому, без
перерыва, но конец почему-то оборван.
Второе же сообщение отправлено после недельного промежутка.
Первое послание начинается так:
"Наконец я могу снова..."
Затем следует неразборчивое место, а потом дальнейший рассказ, начинающийся
с середины фразы.
Недостающее слово следующего предложения, по всей вероятности, "толпа".
Дальнейшее же совершенно ясно:
"...становилась все гуще и гуще, по мере того как мы продвигались ближе к
дворцу Великого Лунария, если можно назвать
дворцом ряд пещер. На меня отовсюду смотрели селениты - мелькали блестящие рябые
маски, глаза над уродливо развитым
органом обоняния, глаза под огромными нависающими лбами; толпа низкорослых,
маленьких существ вертелась вокруг меня,
визжала над плечами и под мышками передних насекомых, ко мне вытягивались
шлемоподобные лица на извилистых,
длинносуставных шеях. По счастью, никто не мог подойти близко: меня окружала
охрана из тупоумных, корзиноголовых
стражей, которые присоединились к нам после того, как мы вышли из лодки, проплыв
вдоль каналов Центрального Моря. К
нам присоединился также быстроглазый художник с маленьким мозгом, и целая толпа
сухопарых носильщиков качалась и
сгибалась под тяжестью всевозможных предметов, которые считались необходимыми
мне. Последний отрезок пути меня несли
на носилках, сделанных из какого-то гибкого металла, черного и сетчатого, со
стержнями из более бледного металла. По мере
того, как я подвигался вперед, окружавшая толпа увеличивалась, и постепенно
образовалась огромная процессия.
Во главе ее, наподобие герольдов, выступали четыре глашатая с
трубообразными лицами, производившие отчаянный шум,
впереди и позади моих носилок следовали коренастые решительные стражники, по
бокам - блестящее собрание ученых голов,
своего рода живая энциклопедия, которые, как объяснил Фи-у, должны были
предстать перед Великим Лунарием для
переговоров со мной. (Нет такого предмета в лунной науке, нет такой точки зрения
или метода мышления, которых не носили
бы в своей голове эти удивительные существа!) Затем следовали воины и
носильщики, а за ними дрожащий мозг Фи-у, тоже на
носилках. Затем двигался Тзи-пафф на менее парадных носилках и, наконец, я - на
самых роскошных носилках, окруженный
слугами, несущими еду и питье для меня. Потом шли еще трубачи, оглашавшие воздух
резкими выкриками, а затем, так
сказать, большие умы, специальные корреспонденты, или историографы, на которых
возложена была задача наблюдать и
запоминать каждую подробность этого выдающегося события. Целый ряд слуг, несших
и волочивших знамена, пахучие
грибовидные растения и разные символические изображения, терялся сзади во мраке.
По пути с обеих сторон стояли
шеренгами распорядители и стражи в латах, блестевших, как сталь, а за ними -
колыхавшееся море голов.
Признаюсь, я до сих пор не могу привыкнуть к наружности селенитов и,
очутившись как бы в муравейнике возбужденных
насекомых, чувствовал себя довольно неприятно, словно человек, попавший в
царство ужасов. Это чувство уже владело мною
однажды в лунных пещерах, когда я оказался безоружным и беспомощным посреди
толпы враждебных селенитов, но тогда это
ощущение было не так сильно. Это, конечно, неразумное ощущение, и я надеюсь
постепенно победить его. Но когда я двигался
вперед в огромном муравейнике селенитов, я с большим трудом подавил в себе
желание крикнуть или как-нибудь иначе
выразить свое чувство и только изо всех сил вцепился в носилки. Это продолжалось
не больше трех минут, потом я вновь
овладел собою.
Сначала мы поднялись по отвесной спиральной дороге, затем прошли через
анфиладу огромных, тщательно
декорированных зал с куполообразными сводами.
Приближение к резиденции Великого Лунария обставлено было, без сомнения,
необычайно величественно. Каждая новая
пещера, в которую мы вступали, казалась больше предшествовавшей и с более
высокими сводами. Это впечатление
усиливалось облаками слабо фосфоресцирующего голубого фимиама, который
постепенно сгущался и окутывал туманом даже
наиболее близкие ко мне фигуры. Мне казалось, что я непрерывно приближаюсь к
чему-то огромному, туманному и все менее
материальному.
Должен сознаться, что эта процессия заставила меня чувствовать себя очень
жалким, даже ничтожным. Я был не брит и не
причесан: я не захватил с собой на Луну бритвы, и подбородок мой оброс густой
жесткой бородой. На Земле я никогда не
обращал внимания на свою наружность и следил только за чистотой, но в этих
исключительных условиях, когда я, так сказать,
являлся как бы представителем целой планеты и всех земных людей и когда
отношение ко мне зависело в значительной мере от
того, насколько привлекательна моя наружность, я многое дал бы за более изящный
и достойный внешний вид. Я так глубоко
верил, что Луна необитаема, что не принял для этого решительно никаких мер. На
мне была фланелевая куртка, бриджи и
чулки-гольфы до колен, перепачканные лунной грязью, на ногах были туфли с
оторванным левым каблуком, а тело прикрыто
одеялом (точно так я одет и до сих пор). Острые колючки не способствовали
украшению моей наружности, а на одном колене
бриджей зияла большая дыра, особенно заметная теперь; когда я колыхался на
носилках, правый чулок все время спадал. Мне
было очень досадно, что я так недостойно представляю все человечество, и я был
бы счастлив, если бы мог изобрести чтонибудь
необычное и приукрасить себя, но я ничего не мог придумать. Я сделал все,
что можно было сделать из одеяла, то есть
набросил его на плечи, как тогу, а затем старался только держаться как можно
величественнее на носилках.
Вообразите себе самый огромный зал, какой вам когда-либо приходилось
видеть, смутно освещенный голубоватым светом и
затененный серо-голубым туманом, кишащий волнующейся массой уродливых
разнообразных существ металлического или
ярко-серого цвета. Вообразите, что зал заканчивается сводчатым ходом, за которым
открывается еще более обширный зал, за
этим третий и так далее. В конце же этой анфилады залов смутно виднеется
подымающаяся вверх лестница, напоминающая
ступени Ara Coeli в Риме.
Ступени этой лестницы при приближении, казалось, уходили все выше и выше.
Наконец я очутился под огромным сводом и, подняв глаза к вершине ступеней,
увидел Великого Лунария, восседающего на
престоле.
Он сидел на чем-то, похожем на сверкание голубого пламени. При этом сиянии
и окружающей тьме казалось, что Лунарий
парит в голубовато-черной пустоте. Сначала он показался мне маленьким светящимся
облачком, опустившимся на темный
трон. Его мозг имел в диаметре несколько десятков ярдов. Не знаю, как это
достигалось, но из-за трона исходили голубые лучи,
смыкавшиеся над головой Лунария ярким ореолом. Вокруг него стояли, поддерживая
его, многочисленные слуги и
телохранители, крошечные и тусклые в этом сиянии, а ниже в тени огромным
полукругом стояли его интеллектуальные
советники, его напоминатели, вычислители, исследователи, слуги и другие знатные
насекомые лунного двора. Еще ниже стояли
привратники и посыльные, затем - стража; у самого же основания лестницы
колыхалась огромная, разнообразная, смутная,
теряющаяся вдали в полном мраке масса селенитов. Их ноги непрерывно скребли по
скалистому полу, а все движения
сопровождались каким-то шелестом.
Когда я вошел в предпоследний зал, раздались торжественные звуки музыки;
они все ширились, и крики глашатаев
постепенно замирали...
Я вошел в последний, самый большой зал...
Моя процессия развернулась веером. Стражи и хранители отошли вправо и
влево, и только трое носилок, на которых
восседал я, Фи-у и Тзи-пафф, двинулись через сияющий мрак зала по направлению к
гигантским ступеням.
Теперь к музыке примешалось какое-то пульсирующее жужжание. Оба селенита
сошли с носилок, но мне велели сидеть, -
полагаю, в виде особой почести.
Музыка затихла, но жужжание продолжалось, и, точно единым движением,
десятки тысяч почтительно повернувшихся
голов приковали мое внимание к окруженному ореолом высшему разуму, парившему
надо мной.
Сначала, когда я стал всматриваться в лучистое сияние, этот лунный мозг
показался мне похожим на опаловый
расплывчатый пузырь с неясными, пульсирующими, призрачными прожилками внутри.
Затем я вдруг заметил под этим
колоссальным мозгом над краем трона среди сияния крошечные глазки.
Никакого лица не было видно - только глаза, точно пустые отверстия.
Сначала я не замечал ничего другого, кроме этих пристальных глаз, но потом
различил внизу маленькое карликовое тело с
белесыми скорченными, суставчатыми, как у насекомых, членами. Глаза глядели на
меня сверху вниз со странным
напряжением, и нижняя часть вздутого шара сморщилась.
Слабенькие ручки-щупальца поддерживали на троне эту фигуру...
Это было величественно и в то же время вызывало жалость. Я забыл зал и
толпу.
Мои носильщики поднялись по лестнице. Мне казалось, что светящаяся голова
распростерлась надо мной, и чем ближе я к
ней подходил, тем более она концентрировала на себе все мое внимание.
Сгруппировавшиеся вокруг своего властителя толпы
слуг и помощников, казалось, растворились во мраке. Я видел, как темные слуги
опрыскивали охлаждающей жидкостью этот
гигантский мозг, поглаживали и поддерживали его. Я сидел, ухватившись за свои
колыхающиеся носилки, и не мог оторвать
взгляд от Великого Лунария.
Наконец, когда я достиг маленькой площадки шагах в десяти от престола, гул
музыки достиг своего апогея и оборвался. Я
был как бы распластан перед испытующим взглядом Великого Лунария.
Он разглядывал первого человека, которого увидел...
Я перевел наконец глаза с этого воплощенного величия на толпившиеся вокруг
него в голубом тумане бледные фигурки, а
потом на собравшихся у подножия лестницы селенитов, стоявших в молчаливом
ожидании. И снова мною овладел
невыразимый ужас... Но только на мгновение.
После паузы наступил момент приветствия. Мне помогли слезть с носилок, и я
неуклюже стоял, в то время как два изящных
сановника торжественно проделывали передо мной целый ряд любопытных и, без
сомнения, глубоко символических жестов.
Энциклопедический синклит ученых, сопровождавших меня до входа в последний зал,
появился двумя ступенями выше, слева
и справа от меня, готовый к услугам Великого Лунария, а Фи-у, с его бледной
головой, поместился на полпути от меня к трону,
чтобы служить, посредником между нами, и так, чтобы не поворачиваться спиной ни
к Великому Лунарию, ни ко мне. Тзипафф
поместился позади Фи-у. Шеренги придворных боком подвигались ко мне, с
лицами, обращенными к Властителю. Я сел
по-турецки, а Фи-у и Тзи-пафф, в свою очередь, стали на колени. Снова наступила
пауза.
Ближайшие придворные смотрели то на меня, то на Великого Лунария, а среди
толпы слышался тихий свист и писк
нетерпеливого ожидания.
Вдруг жужжание замерло.
В первый и последний раз за все мое пребывание на Луне установилась
полнейшая тишина.
Вслед за тем я услышал какой-то слабый звук. Великий Лунарий обращался ко
мне - точно кто-то скреб пальцем по
оконному стеклу.
Я внимательно следил за ним некоторое время, а затем взглянул на
насторожившегося Фи-у. Среди этих тощих существ я
казался себе невероятно толстым, мясистым и плотным, особенно моя голова с
громадными челюстями и черными волосами. Я
снова уставился на Великого Лунария. Он умолк. Его слуги засуетились, и сияющая
поверхность его головы оросилась и
засверкала охлаждающей жидкостью.
Фи-у на некоторое время погрузился в размышление. Он посоветовался с Тзипаффом.
Затем начал пищать по-английски,
он, видимо, волновался, и его нелегко было понять:
- Гм... Великий Лунарий... хочет сказать, хочет сказать... он догадывается,
что ты... гм... люди, что ты человек с планеты
Земля. Он хочет сказать, что приветствует тебя, приветствует тебя... и хочет,
так сказать, познакомиться с устройством вашего
мира и причиной, почему ты прибыл в наш мир.
Он умолк. Я уже готов был ответить, но он снова заговорил. Он сделал
несколько неразборчивых замечаний, очевидно,
какие-то приятные слова по моему адресу. Он сказал, что Земля для Луны - то же,
что Солнце для Земли, и что селениты очень
хотят узнать про Землю и людей. Он сообщил мне также - без сомнения, тоже из
любезности - и разницу в объемах и
диаметрах Земли и Луны и выразил удивление и желание поразмыслить, которые
всегда вызывала в селенитах наша планета. Я
стоял, потупив глаза, и, подумав, решил ответить, что и люди, со своей стороны,
интересуются Луной, но считают, что она
мертва, и никак не ожидают, что здесь есть такое великолепие.
Великий Лунарий в знак того, что понял меня, стал поворачивать, как
прожектор, свои длинные голубые лучи, и весь
огромный зал огласился писком, шепотом и шуршанием в ответ на мой рассказ. Затем
Лунарий задал Фи-у целый ряд
вопросов, на которые было гораздо легче ответить.
Он понимает, сказал Властитель, что мы живем на поверхности Земли, что наш
воздух и море находятся снаружи шара, - все
это он знает уже давно от своих астрономов. Но он желает иметь более подробные
сведения об этом, как он выразился,
необыкновенном явлении, так как твердость Земли всегда склоняла их к мысли, что
она необитаема. Он хотел прежде всего
узнать, какие крайние температуры существуют на Земле, и очень заинтересовался
моим рассказом о тучах и дожде, сопоставив
его с тем, что лунная атмосфера во внешних галереях нередко очень туманна. Он
удивился, что солнечный свет не слепит
наших глаз, и заинтересовался моей попыткой объяснить ему, что голубая окраска
неба происходит от преломления света в
воздухе, хотя я сомневаюсь, чтобы он это понял. Я объяснил, каким образом
радужная оболочка человеческого глаза способна
вызывать сокращение зрачка и охранять неясную внутреннюю ткань от избытка
солнечного света, и мне позволили
приблизиться и остановиться на расстоянии нескольких футов от Властителя, чтобы
он мог рассмотреть устройство моего
глаза. Это привело нас к сравнению лунного и земного глаза. Первый не только
необыкновенно чувствителен к такому свету,
какой свободно выносят люди, но может видеть теплоту, и малейшая разница в
температуре на Луне делает предметы
видимыми для него.
Радужная оболочка оказалась органом, совершенно неизвестным Великому
Лунарию. Некоторое время он забавлялся тем,
что устремлял свои лучи на мое лицо и наблюдал, как сокращаются мои зрачки. Эти
опыты на некоторое время ослепили
меня...
Но, несмотря на эти неудобства, я почувствовал себя спокойнее: эти вопросы
и ответы были как-то привычны, обычны. Я
мог закрыть глаза, обдумать свой ответ и почти забывал, что Великий Лунарий
безлик...
Когда я снова спустился по ступеням на отведенное мне место, Великий
Лунарий спросил, как мы защищаемся от жары и
бурь, и я объяснил ему постройку и оборудование наших зданий. Здесь мы
натолкнулись на недоразумения и непонимание,
возникавшие, как я полагаю, из-за неточности моих выражений. Долгое время я
никак не мог объяснить ему, что такое дом.
Ему и его приближенным, без сомнения, показалось очень странным, что люди
строят дома, вместо того, чтобы просто
спускаться в кратеры. Новое недоумение было вызвано моей попыткой объяснить, что
первоначально люди жили в пещерах и
что теперь они проводят железные дороги и переносят многие службы под землю. Я
думаю, что чересчур увлекся в своем
стремлении к научной полноте. Такое же недоумение вызвала моя попытка объяснить
устройство рудников. Оставив наконец
эту тему, так ничего и не поняв, Великий Лунарий спросил, что мы делаем с
внутренностью нашего шара.
По всему собранию до самых отдаленных углов прокатился писк, когда
выяснилось, что люди почти ничего не знают о
недрах того мира, на поверхности которого росли и развивались бессчетные
поколения наших предков. Мне пришлось три раза
повторить, что из четырех тысяч миль между поверхностью Земли и ее центром людям
известна только одна четырехтысячная
часть, что они знают Землю до глубины одной мили, да и то в самых общих чертах.
Великий Лунарий спросил было, что
побудило меня явиться на Луну, если мы не изучили еще и нашей собственной
планеты, но его больше интересовали
подробности относительно условий жизни на Земле, перевертывающие все его обычные
представления, и он не просил ответа
на свой первый вопрос.
Он занялся вопросами о погоде, и я попытался описать ему непрерывное
изменение неба, снег, мороз, циклоны.
- Но ночью разве не холодно? - спросил он.
Я ответил, что ночью холоднее, чем днем.
- А разве ваша атмосфера не замерзает?
Я ответил, что нет, что холод у нас незначи
...Закладка в соц.сетях
