Жанр: Научная фантастика
Криптономикон 2
...оложение в мире с той кристальной ясностью, какая бывает,
когда хорошенько выспишься, а потом выпустишь скопившуюся за несколько недель
сперму. Он достиг распутья.
Вчера вечером перед приходом Рода он почистил ботинки и объявил, что утром
встанет пораньше, чтобы пойти в церковь. Уотерхауз знает, на что себя обрек: он провел
немало воскресений на Йглме, ежась и краснея под взглядами местных жителей,
возмущенных, что он крутит антенну в день, когда человеку предписано воздерживаться
от трудов. Они шли в угрюмые тысячелетние церкви черного камня на трехчасовую
воскресную службу. Черт, Уотерхауз несколько месяцев жил в йглмской домовой церкви.
Тамошнее уныние пронизало его до костей.
Идти в церковь с Родом - значит поддаться ТОКС, стать их пешкой. Альтернатива
- публичный дом.
Хотя Уотерхауз вырос среди людей церковных, он (как должно быть очевидно к
этому моменту) никогда не понимал их отношения к вопросам пола. Ну что они все
зациклились на одном, когда есть убийства, войны, нищета и болезни!
Теперь его наконец осенило: церкви - просто ответвления ТОКС. Когда они мечут
громы и молнии по поводу распутства, они добиваются, чтобы молодежь следовала
программе ТОКС.
Что дают усилия ТОКС? Уотерхауз смотрит в потолок, постепенно проступающий
из мрака по мере того, как солнце всходит на западе, или на севере, или где там оно
всходит Южном полушарии. Он быстренько перебирает государства и приходит к выводу:
ТОКС правит всем миром, хорошими странами и плохими. Все успешные и уважаемые
люди - пешки ТОКС или настолько запуганы, что притворяются пешками. Не члены
ТОКС живут на задворках общества, как проститутки, или загнаны глубокое подполье и
вынуждены тратить на конспирацию немыслимое количество времени и сил. Если ты
смиришься и вступишь в общество, тебе обеспечены карьера, семья, дети, деньги, дом,
тушеное мясо на обед, чистое белье и уважение всех других членов ТОКС.
Расплачиваться придется хроническим сексуальным неудовлетворением, облегчить
которое может, по собственному усмотрению, только одна особа, избранная на эту роль
ТОКС, - твоя жена. С другой стороны, если ты отринешь ТОКС и все дела его, у тебя по
определению не может быть семьи, а твои карьерные возможности ограничены
профессиями сутенера, гангстера и матроса.
Черт, это тайное общество даже не такое вредное. Они строят университеты и
церкви, учат детей, устанавливают качели в парках. Иногда, правда, затевают войну и
убивают десять-двадцать миллионов человек, но это капля в море по сравнению, скажем,
с гриппом, против которого ТОКС борется, заставляя всех мыть руки и закрывать рот
ладонью, когда кашляешь.
Звенит будильник. Род скатывается с постели как по сигналу боевой тревоги.
Уотерхауз еще несколько минут смотрит в потолок, внутренне трепеща. Однако он знает,
что пойдет, и нечего терять время. Он пойдет в церковь не потому, что отринул сатану и
все дела его, но потому, что хочет трахнуть Мэри. Его невольно передергивает, когда он
произносит (про себя) эти чудовищные слова. Пока он ходит в церковь, в его желании
трахнуть Мэри нет ничего предосудительного. Он может сказать ей об этом желании,
только в более обтекаемой форме. А если он прыгнет через некие (золотые) обручи, то
сможет на самом деле трахать Мэри, и это будет совершенно приемлемо и морально -
никто не назовет его подонком или развратником.
Уотерхауз скатывается с постели, так что Род вздрагивает (он десантник и потому
вообще слегка дерганый), и говорит:
- Я буду трахать твою кузину, пока кровать под нами не рассыплется в груду
щепок!
На самом деле он говорит: "Я пойду с тобой в церковь". Однако Уотерхауз -
криптограф и употребил здесь свой, только что изобретенный код. Крайне опасно, если
код взломают: впрочем, это исключено, потому что единственный экземпляр хранится у
Лоуренса в голове. Тьюринг все равно мог бы его взломать, но Тьюринг в Англии, к тому
же он на стороне Уотерхауза и не выдаст.
Через несколько минут Уотерхауз и сСмндд спускаются вниз и направляются в
"церковь", что на тайном языке Уотерхауза означает "штаб кампании 1944 года по
траханью Мэри".
Они выходят в холодное утро. Слышно, как миссис Мактиг топливо врывается в
комнату, чтобы убрать постели и осмотреть белье. Уотерхауз улыбается, радуясь, что
вышел сухим из воды. Неопровержимые улики, найденные на его постельном белье
полностью нейтрализованы тем фактом, что он встал рано и пошел в церковь.
Он ожидал попасть на молитвенное собрание в подвале бакалейной лавки, однако
выясняется, что Внутренних йглмцев выселяли в Австралию гуртами. Многие осели в
Брисбене - и соорудили в центре Объединенную Духовную Церковь из бежевого
песчаника. Она выглядела бы внушительной и даже подавляющей, если бы через улицу от
нее не стояла Всеобщая Духовная Церковь в два раза большего размера, из гладко
отесанного известняка. По темным от времени ступеням Всеобщей Духовной Церкви
поднимаются Внешние йглмцы в черном и сером либо во флотской форме. Они изредка
оборачиваются, чтобы осуждающе взглянуть на Внутренних йглмцев, которые одеты по
сезону (в Австралии сейчас лето) или в военную форму. Уотерхауз догадывается, что злит
их на самом деле: звуки органа, льющиеся из Объединенной Духовной Церкви всякий раз,
как открывается красная узорчатая дверь. Хор репетирует, орган играет, но Уотерхауз за
квартал чувствует: с инструментом что-то не так.
Вид женщин в светлых платьях и ярких шляпках отчасти рассеивает опасения. Не
похоже, что здесь совершают человеческие жертвоприношения. Уотерхауз старается
легко взлететь по ступеням, как будто на самом деле идет в церковь с охотой. Ах да, он
ведь и впрямь хочет здесь быть, потому что это единственный способ трахнуть Мэри.
Прихожане говорят по-йглмски и ласково приветствуют Рода - его здесь, по всей
видимости, уважают. Уотерхауз не в силах разобрать ни слова; утешает, что большинство
йглмцев, вероятно, понимает не больше. Он идет по проходу между скамьями и смотрит в
алтарь: хор поет замечательно, Мэри исполняет альтовую партию, упражняя свои
дыхательные пути, мило обрамленные белой атласной пелериной, как на остальных
хористках. Старый орган распростер над ними темные деревянные крылья, словно чучело
орла, просидевшее пятьдесят лет на сыром чердаке. Он астматически хрипит, чихает и
нестройно гудит при использовании некоторых регистров. Так бывает, когда какой-то
клапан заел и не закрывается. Называется - гудящая труба.
Несмотря на чудовищный орган, хор великолепен и подходит к волнующей
шестиголосной кульминации, пока Уотерхауз бредет по проходу, гадая, очень ли видно,
что у него стоит. Солнце бьет в круглое витражное окно над органными трубами и
пригвождает нечестивца своим разноцветным лучом. Или это такое ощущение, потому
что ему вдруг все ясно.
Уотерхауз починит церковный орган. Это непременно пойдет на пользу его
собственному органу, инструменту из одной трубы так же сильно нуждающемуся в
заботе.
Оказывается, Внутренние йглмцы, как всякий веками притесняемый народ, создали
великую музыку. Более того, они и впрямь с удовольствием ходят в церковь. У
священника есть чувство юмора. Церковь настолько сносная, насколько это вообще
возможно для церкви. Уотерхауз почти об этом не думает, потому что все время пялится:
сперва на Мэри, потом на орган (пытаясь сообразить, как он устроен), потом снова на
Мэри.
Он до глубины души возмущен, когда после службы сильные мира сего не дают ему,
совершенному чужаку и янки в придачу, сорвать с органа панели и залезть в механизм.
Священник хорошо разбирается в людях, на взгляд Уотерхауза - слишком хорошо.
Органист (и, следовательно, высшая инстанция во всех органических вопросах), повидимому,
попал в Австралию с самой первой партией каторжников, после того как его
осудили в Олд Бейли за привычку слишком громко говорить, налетать на мебель, не
завязывать шнурки и ходить с перхотью в количестве настолько превышающем
неписаные стандарты общества, что это оскорбляет честь короны и государства.
Следует крайне напряженная беседа в одном из классов воскресной школы, рядом с
кабинетом священника. Преподобный доктор Джон Мнхр - полнотелый краснолицый
дядька - явно предпочел бы глушить эль, но терпит, потому что это на благо его
бессмертной душе.
Встреча по сути представляет собой речь органиста, мистера Дркха, о коварстве
японцев, о том, что изобретение хорошо темперированного клавира было крайне
неудачной идеей, и что вся написанная с тех пор музыка - дурной компромисс, и что на
Генерала надо молиться; о нумерологической значимости длин различных органных труб,
и как излишнее либидо американских военных можно контролировать с помощью
определенных пищевых добавок, и насколько дивный и обворожительный строй
традиционной йглмской музыки несовместим с хорошо темперированным клавиром, и как
злокозненные немецкие родственники короля пытаются захватить страну и сдать ее
Гитлеру и, главное, что Иоганн Себастьян Бах был плохой музыкант, отвратительный
композитор, дурной человек, распутник и проводник международного заговора,
базирующегося в Германии, каковой заговор последние несколько сотен лет постепенно
захватывает мир, используя хорошо темперированный клавир как своего рода несущую
частоту, чтобы транслировать вредные идеи (идущие от баварских иллюминатов)
непосредственно в мозг слушающих музыку, особенно музыку Баха. И кстати, что лучшее
средство против этого заговора - играть и слушать традиционную йглмскую музыку,
которая (на случай, если мистер Дркх недостаточно ясно объяснил вначале), абсолютно
несовместима с хорошо темперированным клавиром по своему завораживающему,
дивному и нумерологически совершенному звукоряду.
- Ваши мысли о нумерологии очень интересны, - громко говорит Уотерхауз,
останавливая мистера Дркха на риторическом скаку. - Я сам учился с докторами
Тьюрингом и фон Нейманом в Институте Перспективных Исследований в Принстоне.
Отец Джон просыпается, у мистера Дркха лицо такое, будто ему в копчик всадили
обойму пятидесятого калибра. Очевидно мистер Дркх привык быть самым умным в
любом обществе, но ему предстоит пасть в прах.
Вообще-то Уотерхауз не силен в импровизации, однако он устал, зол и
неудовлетворен сексуально, и это война, вашу мать, и временами человек просто должен
сказать себе "надо". Он поднимается на возвышение, хватает обойму мела и начинает, как
из зенитки, строчить уравнения на доске. Берет за отправную точку хорошо
темперированный клавир, углубляется в самые дебри теории чисел, резко возвращается к
йглмскому звукоряду, просто чтобы слушатели не заснули, и вновь уносится в теорию
чисел. По ходу он натыкается на любопытный материал, о котором, кажется, никто еще не
писал, на минуту отрывается от чистого запудривания мозгов, чтобы исследовать эту
мысль, и доказывает нечто, вполне пригодное для публикации в научном журнале, если он
когда-нибудь найдет время напечатать статью на машинке и отослать. Что ни говори,
после оргазма котелок у него варит очень даже неплохо. Короче, надо расправиться со
всей этой тягомотиной, чтобы поскорей трахнуть Мэри.
Наконец он оборачивается, первый раз с тех пор, как начал писать. Отец Джон и
мистер Дркх сидят совершенно ошалевшие.
- Давайте я просто покажу! - кричит Уотерхауз и, не оглядываясь, выбегает из
комнаты. В церкви он шагает к консоли, сдувает с клавишей перхоть, включает главный
рубильник. Где-то за ширмой начинает урчать электромотор, инструмент стонет и
жалуется. Пустяки, это можно будет заглушить. Он осматривает регистры, уже зная, что у
этого органа есть, потому что слушал и раскладывал на составляющие. Начинает дергать
за ручки.
Сейчас Уотерхауз покажет, что Бах может звучать хорошо даже на органе мистера
Дркха, надо только подобрать тональность. Как раз когда отец Джон и мистер Дркх на
полпути к алтарю, Уотерхауз вскакивает на старого конька, токкату и фугу ре минор, с
листа транспонируя ее на полтона вниз, потому что (согласно очень элегантным
выкладкам, пришедшим ему в голову, пока он бежал по проходу между скамьями) именно
так ее стоит исполнять на этом искалеченном инструменте.
Транспонировать поначалу трудно, и Уотерхауз хватает несколько фальшивых нот,
но постепенно приходит легкость, и переход от токкаты к фуге он играет на огромном
подъеме. Сгустки пыли и залпы мышиных экскрементов летят из труб, когда Уотерхауз
включает целые ряды, не используемые десятилетиями. Среди них много тяжелых
язычковых регистров; Уотерхауз чувствует, как пневматика напрягается, чтобы
обеспечить беспрецедентную потребность в мощности. Пыль, выдутая из забитых труб,
висит в воздухе, и свет витража наполняет хоры лучистым сиянием. Уотерхауз несколько
раз промахивается по педалям, сбрасывает кошмарные ботинки и начинает ходить по
ножной клавиатуре, как в Вирджинии, босиком. Траектория басовой партии
прочерчивается на педалях полосками крови из лопнувших волдырей. У органа
чудовищные тридцатидвухфутовые язычковые трубы на педальном регистре,
установленные, вероятно, нарочно, чтобы позлить Внешних йглмцев через улицу; когда
они звучат, дрожит земля. Никто из прихожан их отродясь не слышал, но Уотерхауз
использует вовсю, взрывая могучие аккорды, как залпы из больших орудий линкора
"Айова".
Всю службу и потом, пока шла проповедь, он думал не как трахнуть Мэри, а как
починить орган. Он вспоминал инструмент в Вирджинии, как регистры обеспечивают
доступ воздуха к разным рядам труб и как клавиши заставляют звучать все открытые
регистры. Сейчас орган целиком у него в голове. Когда он, грохоча, подходит к
следующей цифре, крышка его черепа приподнимается и внутрь изливается рассеянный
красный свет. Внезапно весь механизм предстает как в разрезе и тут же преображается в
немного другую машину: электрический орган с рядами вакуумных трубок и реле. Теперь
у него есть ответ на вопрос Тьюринга, как закопать двоичные данные в думающую
машину, чтобы их потом можно было отрыть.
Уотерхауз знает, как сделать электрическую память. Надо сейчас же написать
Алану!
- Простите! - говорит он и выбегает из церкви, по пути задевая плечом
миниатюрную девушку, которая завороженно слушала его игру. Только через несколько
кварталов он осознает две вещи: что идет по улице босиком, и что девушка - Мэри
сСмндд. Надо будет когда-нибудь вернуться, забрать ботинки и, может быть, ее трахнуть.
Но все по порядку!
ДОМ
Рэнди открывает глаза. Ему снилось, что он едет на машине по ЮжноТихоокеанскому
шоссе и тут что-то случается с управлением. Машину занесло сперва
влево к вертикальному обрыву, потом вправо к отвесной пропасти над бьющими о скалы
волнами. Огромные глыбы преспокойно катились через шоссе. Машина не слушалась;
остановить ее можно было, только открыв глаза.
Он лежит в спальном мешке на кленовом паркете. Пол не горизонтален, поэтому ему
и приснился этот кошмар. Конфликт между зрением и вестибулярным аппаратом
вызывает спазм. Рэнди вздрагивает и обеими руками хватается за паркет.
Америка Шафто, в джинсах и босая, сидит в квадрате голубого света из окна. Во рту
у нее заколки, она смотрится в равнобедренно-треугольный осколок зеркала; острые как
бритва края вжимаются, но не впиваются в розовые подушечки пальцев. В оконной раме
повисла паутина свинцовых тросов, в которой кое-где еще застряли кусочки стекла. Рэнди
приподнимает голову, смотрит вниз, в угол, и видит заметенные в кучу осколки. Он
перекатается на бок и смотрит через дверь и коридор в бывший кабинет Чарлин. Там на
широком матрасе спят Роберт и Марк Аврелий Шафто, рядом на полу аккуратно
разложены помповое ружье, карабин, два больших электрических фонаря, Библия и
учебник по матанализу. Кошмарное ощущение паники, необходимости куда-то мчаться и
что-то делать отпускает. Лежать в разрушенном доме, слышать, как Ами с легким
электростатическим треском ведет щеткой по волосам, - никогда ему не было так
спокойно.
- Готов ехать? - спрашивает Ами.
В кабинете один из младших Шафто бесшумно садится на матрасе. Второй
открывает глаза, приподнимает голову, смотрит на ружья, фонари, Библию и успокоенно
откидывается назад.
- Я развела во дворе костер и вскипятила воду, - говорит Ами. - Решила, что
камином пользоваться небезопасно.
Все спали одетые, так что теперь надо только завязать шнурки и пописать в окно.
Шафто ходят по дому быстрее, чем Рэнди, но не потому, что у них лучше развито чувство
равновесия, просто они никогда не видели этот дом стоящим прямо и ровно. Рэнди
прожил здесь много лет; его мозг думает, будто знает, куда идти. Вчера, засыпая, он
больше всего боялся, что вскочит среди ночи и решит спросонок пойти на первый этаж. В
доме была очень красивая винтовая лестница, но она провалилась в подвал. Вчера они
подогнали к фасаду мебельный фургон, направили фары в окна (осколки стекла, висящие
под разными углами, весело засверкали), залезли в подвал, отыскали раздвижную
алюминиевую стремянку и по ней вскарабкались на второй этаж. Стремянку они втянули
за собой, как подъемный мост; теперь, если мародеры и забрались бы на первый этаж,
младшие Шафто легко расстреляли бы их в бывший лестничный проем. (Вчера в темноте
такой сценарий не производил впечатление дикого, но сегодня кажется Рэнди абсолютно
ковбойской фантазией.)
Из балясин веранды Ами сложила во дворе вполне симпатичный костерок.
Несколькими мощными ударами каблука она выправила мятую кастрюлю и поставила
вариться овсянку. Ребята закидывают все потенциально полезное в фургон и проверяют
масло в своей машине.
Все вещи Чарлин в Нью-Хейвене. Если совсем точно, в доме Г.Е.Б. Кивистика. Он
щедро предложил ей свое гостеприимство на время поисков жилья; Рэнди готов
поспорить, что никуда Чарлин не съедет. Вещи Рэнди в Маниле или у Ави в подвале, а
спорное имущество - на хранении.
Вчера Рэнди всю вторую половину дня объезжал старых друзей, проверяя, не
пострадал ли кто. Ами проявила вуайеристский интерес к его прошлой жизни и составила
Рэнди компанию, что, с социальной точки зрения, невероятно осложнило дело. Так илИ
иначе, сюда они добрались уже в темноте, и сейчас Рэнди впервые может при свете дня
оценить размер бедствия. Он снова и снова обходит дом. Все разрушено настолько
основательно, что это уже почти смешно. Рэнди одолжил у Марка Аврелия Шафто
фотоаппарат и теперь щелкает дом с разных точек, пытаясь определить, что здесь может
стоить хоть каких-нибудь денег.
Каменный фундамент на три фута возвышается над землей. Деревянные стены были
возведены на нем, однако почти не закреплены (обычная практика в прежние времена;
улетая в Манилу, Рэнди как раз думал, что это надо поправить до очередного
землетрясения). Когда вчера в 2.16 дня земля начала колебаться, фундамент заходил
вместе с ней, но дом хотел остаться на прежнем месте. В итоге фундамент выехал из-под
дома, и один угол просел до земли. Рэнди мог бы прикинуть кинетическую энергию,
набранную домом в падении, и перевести в тротиловый эквивалент или размах чугунной
бабы; впрочем, задачка сугубо умозрительная - результат и так налицо. Достаточно
сказать, что удар о землю сильно подействовал на здание. Вертикальные брусья
сложились, как карточный домик. Каждая оконная или дверная рама превратилась в
параллелограмм, так что все стекла разбились, а витражи разлетелись вдребезги. Лестница
провалилась в подвал. Дымовая труба, которую давно надо было подправить, рассыпалась
кирпичами по всему двору. Трубы покорежились, соответственно система отопления (дом
обогревался батареями) канула в Лету. С обрешетки крыши обрушилась штукатурка,
тонны доисторической шпаклевки и конского волоса вывалились из стен и потолка и
смешались с водой из лопнувших труб; серое месиво стекло в нижние углы комнат.
Ручной работы итальянская плитка, которую Чарлин выбрала для ванной, раскололась на
75%. Гранитные столешницы на кухне превратились в рифтовую тектоническую систему.
- Только под снос, сэр, - говорит Робин Шафто. Он всю жизнь прожил в
Теннесси, в трейлерах и бревенчатых домиках, но тут все ясно даже и ему.
- Вам ничего не нужно достать из подвала, сэр? - спрашивает Марк Аврелий
Шафто. Рэнди смеется.
- Там есть шкаф с документами... Погоди! - Он хватает Марка за плечо, пока тот
не бросился в дом и не прыгнул, на манер Тарзана, в лестничный пролет. - Я собирался
их забрать, потому что там счета на каждый цент, вложенный мной в дом. Когда я его
купил, это была развалюха. Вроде как сейчас. Может, чуть лучше.
- Бумаги нужны вам для развода?
Рэнди прочищает горло. Он пять раз объяснил, что они с Чарлин не были женаты, и
это не развод. Однако мысль, что можно жить нерасписанными, настолько не
укладывается в голове у теннессийских Шафто, что они по-прежнему говорят "ваша
бывшая супруга" и "развод".
Заметив колебания Рэнди, Робин спрашивает:
- Или для страховки?
Рэнди неожиданно весело хохочет.
- Дом ведь был застрахован, сэр?
- В этих краях практически невозможно оформить страховку от землетрясения, -
говорит Рэнди.
До Шафто впервые доходит, что вчера в 2.16 дня Рэнди обеднел примерно на триста
тысяч долларов. Они потихоньку отходят, оставив его в одиночестве документировать
ущерб.
Подходит Ами.
- Овсянка готова.
- Отлично.
Она стоит перед ним, скрестив руки на груди. Город неестественно тих;
электричества нет, машин на улицах совсем мало.
- Прости, что вчера я сшибла тебя на обочину.
Рэнди оглядывает свою "акуру": вмятину на левом заднем крыле, куда Ами вчера
въехала ему бампером, и помятый правый передний бампер, которым он врезался в
припаркованный "форд-фиеста".
- Забудь.
- Тебе не хватает еще и расходов на ремонт. Я заплачу.
- Серьезно. Не бери в голову.
- Ну...
- Ами, я прекрасно знаю, что тебе сто раз плевать на мою дурацкую машину, и
когда ты притворяешься, это видно.
- Ты прав. Все равно извини, что я неправильно оценила ситуацию.
- Я сам виноват, - говорит Рэнди. - Надо было объяснить тебе, зачем я сюда еду.
Но на черта ты взяла грузовой фургон?
- В аэропорту Сан-Франциско все нормальные машины оказались разобраны -
какая-то большая конференция в Москон-центре. Вот я и проявила смекалку*. [Эта фраза
- пародия на Дугласа Макартура Шафто.]
- Как ты добралась сюда так быстро? Мне казалось, я вылетел из Манилы
последним рейсом.
- Я приехала в аэропорт на несколько минут позже тебя. На твой рейс билетов не
было. Я села на ближайший самолет до Токио. Кажется, он взлетел раньше твоего.
- Нас задержали с вылетом.
- В Токио я села на первый же самолет в Сан-Франциско. Прилетела на пару часов
позже тебя и очень удивилась, что мы въехали в город одновременно.
- Я заглянул к другу. И ехал живописной дорогой. - Рэнди на минуту закрывает
глаза, вспоминая катящиеся глыбы и дрожащее под колесами шоссе.
- Когда я увидела твою машину, то решила, что мне вроде Бог помогает, - говорит
Ами. - Или тебе.
- Бог помогает? С чего ты взяла?
- Ну, прежде всего должна сказать, я рванула сюда не потому, что сильно
беспокоилась, но от ярости и желания все на свете тебе к чертовой бабушке оторвать.
- Я догадался.
- Я даже не уверена, что у нас с тобой что-нибудь может быть. Просто ты
старательно демонстрировал свой ко мне интерес, а это предполагает определенные
обязательства. - Ами заводится и начинает расхаживать по двору. Младшие Шафто,
уплетая горячую овсянку, внимательно смотрят, готовые скрутить двоюродную сестрицу,
если она будет представлять угрозу для общества. - Совершенно... неприемлемо с твоей
стороны после всех этих телодвижений вскочить на самолет и улететь к своей
калифорнийской подруге, не явившись прежде ко мне и не пройдя через некоторые, пусть
даже и неприятные, формальности. Правильно?
- Правильно.
- Так что ты можешь представить себе, как это выглядело.
- Наверное. Допуская, что ты абсолютно мне не доверяешь.
- Ладно, извини, но я хочу сказать, что в самолете мне пришло в голову: может, ты
не так и виноват, а это Чарлин тебя захомутала.
- В каком смысле "захомутала"?
- Не знаю, может, вас что-то связывает.
- Не думаю, - вздыхает Рэнди.
- Ладно, я решила, что ты в полушаге от чудовищной ошибки. Когда я садилась на
самолет, мне просто хотелось догнать тебя и... - Она набирает в грудь воздуха и
мысленно считает до десяти. - Но когда я вышла в Сан-Франциско, меня вдобавок
бесила мысль, что ты вернешься к женщине, которая тебе не подходит, и потом всю жизнь
будешь расхлебывать. Я думала, уже поздно что-нибудь исправить. И вот, я въезжаю в
город, огибаю угол и вижу прямо впереди твою "акуру". Ты говорил по сотовому.
- Я оставлял сообщение на твоем автоответчике в Маниле. Объяснял, что прилетел
сюда забрать кой-какие документы, но несколько минут назад произошло землетрясение,
и поэтому я могу немного задержаться.
- Мне некогда было проверять бесполезные сообщения оставленные на моем
автоответчике, когда поезд уже давным-давно ушел, - говорит Ами. - Пришлось
действовать, исходя из неполного знания ситуации, потому что никто не удосужился меня
просветить.
- И?
- Я решила, что надо действовать хладнокровно.
- И потому скинула меня на обочину?
Ами немного раздосадована его тупостью. Она говорит нарочито терпеливым
голосом, как воспитательница в садике Монтессори, помогающая ребенку собрать
пирамидку.
- Ну, Рэнди, подумай сам. Я видела, куда ты едешь.
- Я торопился узнать, полностью я разорен или только обанкротился.
- Но я, не обладая полным знанием ситуации, решила, что ты мчишься в объятия
бедной крошки Чарлин. Другими словами что эмоциональный шок от землетрясения
может толкнуть тебя на что-то непоправимое.
Рэнди стискивает зубы и глубоко вдыхает через нос.
- Что по сравнению с этим какая-то железяка? Знаю, многие мужики отошли бы в
сторонку и дали небезразличному им человеку спокойно поломать себе жизнь, чтобы все
и дальше разъезжали пусть несчастные, зато в блестящих автомобилях.
Рэнди может только закатить глаза.
- Ладно, - говорит он. - Прости, что наорал на тебя, когда вылез из машины.
- Чего тут такого? Конечно, ты разозлился, что водитель фурго
...Закладка в соц.сетях
