Жанр: Научная фантастика
Криптономикон 2
...аздавить партнерше плюсну. Ами танцует не лучше него, зато держится естественнее. К
концу первого танца у Рэнди перестают гореть щеки; он целых тридцать секунд ни за что
не извинялся и целых шестьдесят не спрашивал у Ами, нужна ли ей медицинская помощь.
Тут танец кончается, и этикет требует, чтобы он пригласил Аврору Таал. Это уже не так
страшно; она танцует великолепно, а их отношения исключают возможность гротескной
преэротической неловкости. Кроме того Аврора лучезарно улыбается, в то время как у
Ами лицо был напряженное и сосредоточенное.
Объявляют белый танец. Рэнди все еще пытается поймать взгляд Ами, когда видит
перед собой миниатюрную пожилую филиппинку, которая спрашивает у Авроры
разрешение пригласить ее партнера. Та уступает его, словно жирный фьючерсный
контракт на товарно-сырьевой бирже. Рэнди и его дама танцуют техасский тустеп под
звуки ранних "Би-Джиз".
- Ну что, уже обрели богатство на Филиппинах? - спрашивает дама (имени ее
Рэнди не расслышал). Она ведет себя так, будто Рэнди обязан ее знать.
- Мы с партнерами изучаем деловые возможности. Не исключено, что богатство
впереди.
- Как я понимаю, вы хорошо считаете, - говорит дама.
Теперь Рэнди по-настоящему ломает голову. Откуда она знает? Наконец он
произносит:
- Я хорошо знаю математику.
- Разве это не одно и то же?
- Нет, математики по возможности ничего не считают. Мы говорим о числах, но
стараемся как можно реже иметь с ними дело. Для этого есть компьютеры.
Дама не дает сбить себя с толку; у нее есть разученная роль.
- У меня для вас математическая задача.
- Давайте.
- Что даст следующая информация: пятнадцать градусов, семнадцать минут, сорок
одна целая тридцать две сотых секунды северной широты, сто двадцать один градус,
пятьдесят семь минут, ноль целых пятьдесят пять сотых секунды восточной долготы?
- M-м... похоже на координаты. Северный Лусон?
Дама кивает.
- Вы хотите, чтобы я сказал, сколько это даст?
- Да.
- Наверное, это зависит от того, что там находится.
- Думаю, да. - До конца танца дама ничего больше не говорит, только хвалит, как
Рэнди танцует, что в такой же мере трудно интерпретировать.
ДЕВУШКА
В Брисбене все труднее и труднее найти квартиру - это стремительно растущий
город шпионов, австралийский Блетчли-парк. Есть Центральное бюро, разместившееся на
ипподроме "Аскот", и совершенно другое учреждение в противоположной части города
- Разведывательное бюро союзных войск. Сотрудники ЦБ - в основном хилые
математики, люди из РБСВ напоминают Уотерхаузу бойцов подразделения 2702 -
крепкие, загорелые и немногословные.
В полумиле от ипподрома "Аскот" он видит как раз такого малого. Парень с
пятисотфунтовым вещмешком упругой походкой выходит из пряничного домика, с
веранды машет полотенцем уютная старушка в переднике. Все как в кино: не верится, что
в нескольких часах лёта отсюда люди чернеют, как фотобумага в проявителе оттого что
анаэробные бактерии превращают их тело в зловонный газ.
Уотерхауз не тратит времени на подсчеты: какова вероятность, что бездомный
криптограф окажется в нужном месте в ту самую секунду, когда освободилась комната.
Дешифровщики терпеливо дожидаются удачного случая и ловят его на лету. Как только
бравый парень скрывается за поворотом, он стучит к хозяйке. Миссис Мактиг говорит
(насколько Уотерхауз может разобрать ее австралийский выговор), что ей нравится его
вид. В голосе звучит неподдельное изумление. Явно самое невероятное не то, что он
пришел точно к освободившейся комнате - это бы еще можно себе представить, - но
что его вид приглянулся хозяйке. Так Лоуренс Притчард Уотерхауз присоединяется к
избранной группе молодых людей (общим числом четыре), чей вид миссис Мактиг
нравится. Они спят по двое, в комнатах, где отпрыски миссис Мактиг выросли из самых
умных и красивых детей, каких видел свет, во взрослых, лучше которых только
английский король, Генерал и лорд Маунтбаттен.
Сосед Уотерхауза по комнате пока отсутствует. По его вещам Уотерхауз заключает,
что сейчас он гребет в черном каяке из Австралии на базу японского ВМФ в Йокосуке, где
проникнет на борт линкора, голыми руками бесшумно уничтожит команду, ласточкой
нырнет в залив, отобьется от пары акул, сядет в каяк и махнет назад в Брисбен глотнуть
пивка.
На следующее утро, за завтраком, он знакомится с постояльцами из соседней
комнаты. Это рыжеволосый британский флотский офицер, по всем признакам -
сотрудник Центрального бюро, и некий Хейлс, чью национальность определить
невозможно, поскольку он в штатском и молчит по причине тяжелого похмелья.
Уотерхауз выполнил свою миссию (как ее понимают в штабе у Генерала), нашел
жилье и теперь отирается у ипподрома "Аскот" и близлежащего борделя в поисках
занятия. Вообще-то он предпочел бы сидеть дома и заниматься новым проектом -
высокоскоростной машиной Тьюринга. Однако его долг - работать на победу. Кроме
того, сосед, вернувшись с задания и увидев, что офицер сидит дома и рисует
электросхемы, наверняка отлупит Уотерхауза так, что миссис Мактиг перестанет
нравиться его вид.
Центральное бюро, мягко выражаясь, не то место, куда можно прийти со стороны,
оглядеться, представиться и получить работу. Сама попытка войти туда сопряжена с
риском для жизни. По счастью, у него допуск "Ультра-Мега", самый высокий в мире.
Одна незадача: гриф настолько секретен, что само его существование - военная
тайна, которую нельзя открывать, пока не найдешь кого-нибудь с допуском "УльтраМега".
Таких во всем Брисбене двенадцать человек. Восемь составляют верхушку
командования, трое работают в Центральном бюро, двенадцатый - Уотерхауз.
Он чувствует, что нервный центр расположен в старом борделе. Его охраняют
дряхлые австралийские добровольцы с мушкетонами. Им в отличие от миссис Мактиг не
нравится его вид. С другой стороны, они привыкли, что всякие умники из далеких краев
приходят с длинными нудными рассказами о том, как военные перепутали приказы,
посадили их не на тот корабль, не уберегли от тропических болезней, выкинули пожитки
за борт, бросили их на произвол судьбы. Они не стреляют в Уотерхауза, но и внутрь его
не пускают.
Два дня он торчит у входа и всем надоедает, пока случайно не сталкивается с
Абрахамом Синковым. Синков - ведущий американский криптоаналитик; он помогал
Шойну взламывать "Индиго". Они не то чтобы друзья, но мозги у них устроены
одинаково. В силу этого они члены одной семьи, насчитывающей всего несколько сот
рассеянных по всему миру представителей. Это в некотором смысле тоже допуск, и
получить его труднее, чем "Ультра-Мега". Синков выписывает Уотерхаузу новые бумаги
с допуском высоким, но не настолько, чтобы его нельзя было показывать.
Уотерхауза ведут на экскурсию. Голые по пояс мужчины сидят в жестяных бараках,
горячих от раскаленных докрасна радиоламп. Они ловят в эфире японские сообщения и
передают легиону молодых австралиек. Те набивают перехваты на перфокарты ЭТК.
Часть офицерского корпуса составляет отдел "Электрикал Тилл корпорейшн", в
полном составе переведенный сюда из Америки. Как-то в начале 1942 года они
переложили нафталином рубашки и синие костюмы, надели военную форму и взошли на
корабль до Брисбена. Ими командует подполковник Комсток, и он полностью
автоматизировал процесс. Плотные стопки перфокарт загружают в машины, расшифровки
вылетают из печатающих устройств и отправляются в соседний корпус нисеям -
американцам японского происхождения и белым, знающим японский язык.
Меньше всего здесь нужен Уотерхауз. Он начинает понимать, что сказал майор.
Водораздел пройден. Шифры взломаны.
Это заставляет вспомнить Тьюринга. С самого возвращения из Нью-Йорка Алан
дистанцировался от Блетчли-парка. Он переехал в радиоцентр Хэнслоп в Северном
Бекингемшире - значительно более военизированное учреждение, состоящее из бетона,
антенн и проводов.
Тогда Уотерхауз недоумевал, почему Алан расстался с Блетчли. Теперь понятно, что
тот испытал, когда процесс расшифровки поставили на поток. Вероятно, он чувствовал,
что битва выиграна, а с ней и война. Для таких, как Генерал, впереди - череда блестящих
побед, но для Алана и теперь для Уотерхауза - нудные будни. Увлекательно открывать
электроны и находить формулы, описывающие их движение; скучно применять эти
принципы для создания электрических консервных ножей. Все дальнейшее - консервные
ножи.
Синков отводит Уотерхаузу стол в борделе и начинает отправлять ему сообщения,
которые не смогло расшифровать Центральное бюро. Несколько десятков японских кодов
еще не взломаны. Может быть, расколов пару-тройку и научив машины ЭТК их читать,
Уотерхауз сократит войну на день или спасет одну жизнь. Это благородное дело, за
которое он берется с энтузиазмом, но по сути оно мало отличает его от армейского
мясника, который спасает жизни, соблюдая в чистоте разделочные ножи, или инспектора
шлюпок на флоте.
Уотерхауз разгадывает японские коды один за другим. Как-то даже летит в Новую
Гвинею, где флотские водолазы достали кодовые книги с затонувшей японской подлодки.
Две недели живет в джунглях, пытаясь не умереть, потом возвращается в Брисбен и
принимается за нужную, но скучную работу с этими книгами. В один прекрасный день то,
что работа скучна, отходит на задний план.
В этот день он возвращается вечером с работы, поднимаете в свою комнату и видит,
что на верхней койке храпит здоровенный мужик. По комнате разбросаны одежда и
снаряжение, от которых идет густой серный запах.
Сосед спит двое суток, на третьи спускается к завтраку, обводит комнату желтыми
от хины глазами и представляется Смитом. У него странно знакомый акцент, однако слова
разобрать трудно потому что зубы беспрерывно стучат. Он садится и негнущейся, в
свежих ссадинах рукой кладет на колени полотняную салфетку. Миссис Мактиг так
хлопочет вокруг него, что остальным мужчинам хочется ее треснуть. Она наливает Смиту
чая с большим количеством сахара и молока. Он выпивает несколько глотков, просит
прощения и выходит в сортир, где коротко и вежливо блюет. Потом возвращается, съедает
яйцо всмятку из рюмочки костяного фарфора, зеленеет, откидывается на стуле и десять
минут сидит с закрытыми глазами.
Когда Уотерхауз вечером возвращается с работы, он ненароком забредает в
гостиную, где миссис Мактиг потчует чаем юную леди.
Гостью зовут Мэри Смит; она кузина его соседа, который лежит наверху, дрожа и
обливаясь потом.
Когда их знакомят, Мэри встает, что вообще-то не обязательно, но она не салонная
барышня, а девушка из австралийской провинции. Мэри миниатюрна и одета в военную
форму.
Это единственная женщина, которую Уотерхауз видел в жизни. И вообще
единственный человек во Вселенной; когда она встает, чтобы пожать ему руку,
периферическое зрение отключается, как будто его затянуло в трубу. Черный занавес
сходится перед серебристым задником, сокращая космос до вертикального луча, колонны
света, небесного софита, направленного на Нее.
Миссис Мактиг, зная свою партитуру, приглашает Уотерхауза сесть.
Мэри маленькая, светлокожая, рыженькая и очень стеснительная. Когда она
смущается, то отводит глаза и сглатывает; на шее выступает жилка. Это подчеркивает
разом беззащитность самой Мэри и белизну ее кожи - не мертвенную бледность, а
белизну совершенно иного рода. Уотерхауз не понял бы этого до поездки в Новую
Гвинею, где все либо мертвое и разлагающееся, либо яркое и опасное, либо скрытое и
незаметное. Теперь он знает, что такая нежная прозрачность слишком уязвима в мире
яростно конкурирующих хищников. Она не могла бы просуществовать миг (не говоря уже
о годах), если бы не заключенная внутри жизненная сила. Здесь, в южной части Тихого
океана, где силы разрушения так сильны, это повергает в трепет. Кожа гладкая, как вода в
озере, - свидетельство бьющей через край животной энергии. Лоуренсу хочется
прикоснуться к ней языком. Изгиб шеи, от ключицы до мочки уха, создан специально,
чтобы зарыться в него лицом.
Мэри ловит на себе его взгляд и снова сглатывает. Жилка напрягается, на мгновение
растягивая живую кожу, и тут же прячется, оставляя незамутненную гладь. С тем же
успехом можно было огреть его камнем по башке и завязать ему член морским узлом.
Наверняка это просчитанный ход. Однако очевидно, что она еще ни с кем другим такого
не проделывала, не то бы у нее на белом безымянном пальчике сияло золотое кольцо.
Уотерхауз начинает раздражать Мэри Смит. Она подносит чашечку к губам и
поворачивается, так что свет падает под другим углом. Последние остатки его
благоразумия рушатся в прах.
Наверху слышен грохот; видимо, ее кузен пришел в сознание.
- Простите, - говорит Мэри и выходит, оставив на память о себе лишь чашечку
костяного фарфора.
ЗАГОВОР
Доктор Рудольф фон Хакльгебер немногим старше сержанта Бобби Шафто, но, даже
раздавленный горем, держится с определенной степенностью, которой люди в окружении
Шафто если и достигают, то годам к сорока. Его очки - круглые окуляры без оправы,
словно вынутые из снайперского прицела. За ними целая палитра ярких цветов - белесые
ресницы, голубые глаза, красные жилки, веки черные и опухшие от слез. Тем не менее он
чисто выбрит. Свет, проникая в крохотное окошко церковного подвала, подчеркивает
крупные поры, ранние морщины, старые дуэльные шрамы. Он пытался прилизать волосы,
но они не слушаются и все время падают на лоб. Поверх белой рубашки на нем очень
длинное теплое пальто - в подвале холодно. Шафто несколько дней назад возвращался с
ним в Норрсбрук и заметил, что долговязый фон Хакльгебер вполне сносный спортсмен.
Понятно, что грубые игры вроде регби исключаются. Фриц или альпинист, или
фехтовальщик, или лыжник.
То, что фон Хакльгебер - педераст, удивило, но не смутил Шафто. Некоторые
морпехи в Шанхае держали дома куда больше китайских мальчиков, чем нужно для
чистки обуви, а Шанхай - не самое диковинное и далекое место, куда их закидывало
между войнами. Беспокоиться о морали можно в личное время, но если все время думать,
чем другие занимаются в спальном мешке, запросто прохлопаешь момент, когда пора
стрелять по нипам из огнемета.
Анжело, пилота, похоронили две недели назад, и только сейчас Рудольф фон
Хакльгебер хоть немного оправился. Он снял домик за городом, однако сегодня пришел
для встречи с Роотом, Шафто и Бишофом сюда, отчасти из страха перед немецкими
шпионами, которые якобы наблюдают за его домом. Шафто принес бутылку финского
шнапса, Бишоф - буханку хлеба, Роот открыл банку рыбных консервов. Фон Хакльгебер
принес информацию. Все принесли сигареты.
Шафто курит много, пытаясь отбить запах плесени. Запах напоминает о том
времени, когда он сидел тут взаперти с Енохом Роотом, избавляясь от тяги к морфию.
Как-то раз пастор спустился и попросил его не кричать, потому что наверху пытаются
провести венчание. Шафто и не знал, что кричит.
Рудольф фон Хакльгебер в некоторых отношениях говорит по-английски лучше, чем
Шафто. Своим выговором он неприятно напоминает Бобби учителя по черчению, мистера
Йегера.
- Перед войной я работал под началом Деница в Beobachtung Dienst кригсмарине.
Мы взломали часть самых секретных кодов британского адмиралтейства еще до начала
боевых действий. Мне принадлежит определенный прорыв в этой области, включая
использование механических счетных устройств. Когда с началом войны произошла
значительная реорганизация, из-за меня передрались несколько больших начальников. В
конечном счете я попал в Referat* [Сектор (нем.).] IVa группы IV, "Аналитический
криптоанализ", которая входила в Hauptgruppe* [Главная группа (нем.).] В,
"Криптоанализ", находившуюся в непосредственном подчинении у генерал-майора Эриха
Феллгибеля, шефа Wehrmachtnachrichtungenverbindungen*. [Управление военной
контрразведки (нем.).]
Шафто оглядывается на остальных. Никто не смеется, даже не улыбается. Не
расслышали, наверное.
- Еще раз можно? - просит Шафто, словно убеждая робкого приятеля повторить у
барной стойки классную шутку.
- Wehrmachtnachrichtungenverbindungen, - произносит фон Хакльгебер очень
медленно, словно разучивая с ребенком стишок. Он смотрит на Шафто, несколько раз
моргает и говорит, посветлев: - Наверное, надо объяснить, как устроена иерархия
немецкой военной разведки.
Начинается КРАТКАЯ ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ В АД С ГЕРРОМ
ДОКТОРОМ ПРОФЕССОРОМ ФОН ХАКЛЬГЕБЕРОМ.
Шафто слышит только первую пару фраз. Примерно когда фон Хакльгебер вырывает
листок из блокнота и начинает рисовать схему Тысячелетнего Рейха, с Der Fьhrer'ом во
главе, глаза у Шафто стекленеют, тело обмякает, уши глохнут, а сам он стремительно
несется вверх по глотке кошмара, словно не принятый желудком наркомана
полупереваренный хот-дог. Ничего подобного с ним прежде не случалось, но он точно
знает, что именно такой должна быть экскурсия в ад: никакой поездки на прогулочном
пароходе по живописному Стиксу, никакого спуска банальной туристической тропой в
пещеру Плутона, никаких остановок по дороге, чтобы купить лицензию на ловлю рыбы в
Озере Огня.
Шафто не умер (хотя должен был умереть), значит, это не ад. Но очень похоже. Чтото
вроде декораций из толя и брезента, примерно как в тренировочном лагере, где их
обучали приемам уличного боя. На Шафто накатывает головокружительная тошнота, и он
знает, что остальные ощущения будут только хуже. "Морфий отнимает у тела
способность испытывать удовольствие, - гремит голос Еноха Роота, его назойливого
Вергилия, который для этого конкретного кошмара принял обличье известного комика. -
Может пройти некоторое время, прежде чем ты почувствуешь себя физически здоровым".
Организационное древо данного кошмара начинается, как у фон Хакльгебера, с Der
Fьhrer'a, но дальше причудливо ветвится. Есть целый азиатский отдел, возглавляемый
Генералом и включающий, помимо прочего, Hauptgruppe исполинских плотоядных
ящериц, Referat китаянок с голубоглазыми детьми на руках и несколько Abteilung'ов*
[Подразделений (нем.).] пьяных японцев с мечами. В центре их владений расположен
город Манила, где на картине, которую Шафто определил бы как босховскую (если бы в
старших классах ходил на уроки рисования, а не тискал девчонок за школой),
тяжелобеременную Глорию Альтамира принуждают сосать сифилитичной японской
солдатне.
Из ниоткуда возникает голос мистера Йегера, учителя по черчению и самого
большого зануды, какого Шафто мог вообразит до сего дня: "Организационная структура,
которую я описал, полностью изменилась с началом боевых действий. Некоторые отделы
перешли в другое подчинение и были переименованы..." Шафто слышит треск
вырываемого блокнотного листа и видит, как мистер Йегер рвет чертеж крепежной скобы
для ножки стола, над которым Шафто трудился неделю. Все реорганизуется. Генерал
Макартур по-прежнему высоко на дереве, выгуливает свору исполинских ящериц на
стальных поводках, но теперь у него в подчинении ухмыляющиеся арабы с комьями
гашиша в руках, замороженные мясники, мертвые и обреченные лейтенанты и долбаный
мудрила Лоуренс Притчард Уотерхауз в черном одеянии с капюшоном, во главе целого
легиона радиоразведчиков, тоже в черных балахонах, с разнообразными антеннами на
головах, бредущих сквозь снеговерть долларов на старых китайских газетах. Глаза у них
сигналят морзянкой.
- Что они говорят? - спрашивает Бобби.
- Перестань вопить, пожалуйста, - просит Енох Роот. - Хоть ненадолго.
Бобби лежит на койке в тростниковой хижине на Гуадалканале. Дикие шведы в
набедренных повязках бегают вокруг и собирают еду. То и дело в проливе Слот рвутся
суда; шрапнель из рыбы падает сверху и повисает на ветвях вместе с оторванными
человеческими руками и частями черепа. Шведы не обращают внимание на человеческие
куски, собирают рыбу и в стальных бочках готовят из нее лютефиск*. [Лютефиск -
народное норвежское блюдо, сушеная треска, вымоченная в щелоке.]
У Еноха Роота на коленях старая сигарная коробка. Крышка прилегает неплотно, изпод
нее бьет золотистый свет.
Шафто уже не в тростниковой хижине, а в черном холодном фаллосе, который
тычется под поверхностью кошмара - подлодке Бишофа. Вокруг рвутся глубинные
бомбы, лодку заливают нечистоты. Что-то бьет его по голове - не окорок, а человеческая
нога. По всему кораблю протянуты трубы, в которых звучат голоса: английские,
немецкие, арабские, японские и шанхайские, но все они сливаются, как шум воды в
канализации. Тут совсем рядом рвется глубинная бомба, одна труба лопается, из рваной
дыры слышится немецкий голос:
- Вышесказанное можно считать довольно грубой схемой организационной
структуры рейха и, в частности, военного ведомства. Ответственность за криптоанализ и
криптографию распределена между большим количеством Amts и Dienst* [Учреждений и
служб (нем.).], прикрепленных к различным ответвлениям этой структуры. Они постоянно
реорганизуются и перестраиваются, тем не менее я смог представить вам довольно
точную и подробную картину...
Шафто, прикованный к койке золотыми цепями, чувствует, что один из маленьких
спрятанных револьверов упирается ему в копчик, и думает, очень ли дурно будет пустить
себе пулю в лоб. Он лихорадочно хлопает по лопнувшей трубе и ухитряется притопить ее
в нечистоты; в поднимающихся пузырях, как на картинках в комиксах, заключены слова
фон Хакльгебера. Когда пузыри лопаются, из них вырывается крик.
Роот сидит на противоположной койке, на коленях у него коробка из-под сигар. Он
вскидывает пальцы знаком V - "победа", и тычет Шафто в глаза. "Я ничего не могу
поделать с твоей неспособностью испытывать физический комфорт - это определяется
биохимией тела, - говорит он. - Что ставит занятные теологические вопросы. И
напоминает нам: все мирские удовольствия суть иллюзии, проецируемые телом на душу".
Лопается еще много переговорных труб, почти из каждой несутся крики. Роот
вынужден наклониться к Бобби Шафто и орать ему в ухо. Тот улучает момент и хватает
коробку из-под сигар. Там то, что ему нужно. Не морфий. Лучше. Морфий против
содержимого сигарной коробки - все равно что шанхайская шлюшка против Глории.
Коробка открывается: из нее бьет ослепительный свет. Шафто прячет лицо в руках.
Сырокопченые части человеческих тел падают с потолка ему на колени, извиваются,
тянутся друг к другу, собираются в живые тела. Микульский возвращается к жизни, палит
из "виккерса" в обшивку подлодки и вырезает дыру. Вместо черной воды из нее льет
золотистый свет.
- И какое место вы занимали в этой системе? - спрашивает Роот. Шафто чуть не
подпрыгивает, услышав чей-то еще, не фон Хакльгебера, голос. Учитывая, что
произошло, когда кто-то (Шафто) последний раз задал ему вопрос, поступок героический
и весьма рискованный. Фон Хакльгебер снова движется вниз по инстанциям, начиная с
Гитлера.
Шафто все равно: он на спасательном плоту вместе с воскресшими товарищами по
Гуадалканалу и подразделению 2702. Они плывут через тихую бухточку, освещенную
огромным юпитером. За юпитером стоит человек, он говорит с немецким акцентом:
- Моими непосредственными начальниками были Вильгельм Феннер из СанктПетербурга,
возглавлявший весь германский криптоанализ с 1922 года, и его главный
заместитель, профессор Новопашенный.
Шафто эти имена ничего не говорят, однако Роот спрашивает:
- Русский?
Шафто по-настоящему вернулся в реальный мир. Он выпрямляется. Тело застыло,
как от долгой неподвижности. Он думает извиниться за свое поведение, но никто на него
особенно не смотрит, и Бобби решает не посвящать их в то, как провел последние
несколько минут.
- Профессор Новопашенный - астроном, бежавший из России после революции,
знакомый Феннера по Санкт-Петербургу. Под их началом я получил широкие полномочия
по исследованию теоретических пределов безопасности. Мною был использован чисто
математический аппарат, а также механические счетные устройства собственного
изобретения. Я изучал не только коды противника, но и наши собственные, выискивая в
них слабые места.
- И что вы нашли? - спрашивает Бишоф.
- Нашел слабые места повсюду, - говорит фон Хакльгебер. - Большая часть
шифров создана дилетантами, не знакомыми с математической подоплекой. Жалкие
потуги.
- В том числе "Энигма"? - спрашивает Бишоф.
- Не вспоминайте при мне это позорище! Я отмел ее почти сразу.
- Что значит "отмел"? - спрашивает Роот.
- Доказал, что она никуда не годится, - говорит фон Хакльгебер.
- Тем не менее весь вермахт по-прежнему ею пользуется, - замечает Бишоф.
Фон Хакльгебер пожимает плечами и смотрит на горящий кончик сигареты.
- Думаете, они выбросят машинки только потому, что один математик написал
докладную? - Он снова останавливается взглядом на сигарете, потом подносит ее к
губам, со вкусом затягивается, задерживает дым в легких и, наконец, выпускает его через
голосовые связки, одновременно заставляя их вибрировать от следующих звуков: - Я
знал, что на противника работают люди, которые придут к тем же выводам, что я.
Тьюринг. Фон Нейман. Уотерхауз. Кое-кто из поляков. Я начал искать свидетельства, что
они взломали "Энигму" или по крайней мере нащупали ее слабые места и пытаются
взломать. Я статистически проанализировал атаки на подводные лодки и конвои. Я нашел
некоторые аномалии, некоторые невероятные события, но не столько, чтобы установить
закономерность. Часть аномалий впоследствии объяснилась наличием шпионских
наблюдательных пунктов и тому подобным.
Отсюда я не вывел ничего. Разумеется, если им хватило ума сломать "Энигму", им
хватит ума любой ценой скрыть этот факт. Впрочем, была одна аномалия, которую они не
могли скрыть. Я о человеческой аномалии.
- Человеческой? - переспрашивает Роот. Фразочка про аномалии вполне в его
духе - сразу цепляет собеседника.
- Я прекрасно знал, что всего несколько человек в мире способны взломать
"Энигму" и скрыть этот факт. Узнавая из данных разведки, где эти люди и чем они
заняты, я мог делать определенные выводы. - Фон Хакльгебер гасит окурок,
выпрямляется и выпивает полрюмки шнапса, набирая разгон. - Это была задача для
обычной разведки, не для радиоперехвата. Ею занимается другой отдел... - Он снова
углубляется в структ
...Закладка в соц.сетях
