Жанр: Научная фантастика
Повести и Рассказы
...?
Ему кажется, что она не сдвинется с места, будет сидеть с надутым видом. Но она
выходит, обнимает себя руками. Джим запирает фургон, и они идут под
пронизывающим ветром к горизонту.
Они поднимаются на дюны, Айрин со стоическим выражением идет в нескольких шагах
за Джимом. Песок незаметно проникает повсюду, после мили ходьбы его по кружке в
каждом ботинке.
Наконец они абсолютно одни. Никаких следов человека, ничего, кроме неба и песка.
Они стоят на вершине дюны, Джим поднимает воротник кожаной куртки, Айрин
приглаживает рукой волосы. Она бледна, ее куртка застегнута до горла.
- Здорово, да? - говорит Джим.
Она не отвечает.
Он поворачивается на месте, разводит руки, осматривает горизонт.
- Айрин, ты что-нибудь чувствуешь?
Она качает головой:
- Нет. Что я должна чувствовать?
- Это свобода. Именно так выглядит настоящая свобода. Никаких правил, никто не
видит тебя. Нет законов, судов, добра и зла. Ничего нет, кроме тебя и меня.
- Неподходящее место для жизни. Наверное, подходящее для убийства.
- Да, лучшее стрельбище в мире. Именно поэтому Армия и использует его. Видишь
тот куст?
Джим вынимает револьвер из правого ботинка, придерживает правое запястье левой
рукой, медленно прицеливается.
Бам, бам, бам. Вокруг куста вырастают песчаные фонтанчики. Резкая отдача оружия,
удар горячего металла о песок, чистый, как хрусталь, возбуждают Джима, как
наркотик. Он улыбается и поворачивается к Айрин.
Ее револьвер был заткнут за ремень джинсов и прикрыт курткой. Сейчас он прямо
напротив его груди.
Слепой восторг Джима исчезает, как сон. На его лице все еще держится глупая
улыбка, в нем еще отдается смех. Он чувствует свое лицо, как маску из ощипанной
куриной кожи. Он не может говорить, страх сдавил ему горло.
Настоящий страх, более настоящий, чем любое другое чувство.
Медленно, очень осторожно он опускает правую руку. Показывает на куст.
- Теперь твоя очередь, - выдавливает слова.
Айрин отводит от него дуло. Она держит револьвер в вытянутой руке, выпускает две
пули, не целясь. Выстрелы оглушают его, на верхушке далекой дюны на мгновение
вырастают два острых песчаных шпиля, как последние судороги подстреленного
оленя.
Джим облизывает губы.
- Вот это меткость!
- Муж научил меня стрелять. Это его револьвер, он купил его. Он говорил, что ему
нужно оружие для защиты от агентов КГБ. Или от американских бандитов. Пушка не
помешает, так ведь?
- Да, я тоже к этому пришел.
- У тебя осталось три пули, - говорит Айрин. - У меня - только одна.
Они стоят на ветру.
- Холодно, - говорит Джим, все еще сжимая пистолет, - пойдем, что ли, в фургон?
Айрин взводит курок, проводит хромированным барабаном револьвера вдоль рукава
куртки. Четкое, сухое пощелкивание фиксатора.
- Мой муж умер, - голос ее дрожит, - он совершенно не разбирался в оружии. Он не
был... забыла слово... практическим?
- Практичным.
- Да. Для него револьвер был игрушкой. Для тебя тоже? Возможно, ты умрешь также,
как он.
- Ты застрелила его?
- Нет. Он сам себя застрелил, когда чистил револьвер.
Без предупреждения она нажимает на спуск. Звонкий щелчок.
Айрин сжимает губы в тонкую улыбку, поднимает револьвер, аккуратно прицеливается
в Джима:
- Попробовать еще раз?
- Нет. В этом нет необходимости.
- Что это значит?
Он говорит первое, что приходит в голову:
- Я не хочу, чтобы ты умерла.
Он не хочет, чтобы ОНА умерла? На редкость неподходящие слова для того, на кого
нацелен револьвер. Но тем не менее в этом есть какой-то смысл.
- Я просто хочу, чтобы ты жила, - говорит он. - Мы оба. Мы будем жить, и все.
Она серьезно размышляет над этим.
- Дай мне ключи, - говорит она. - Эта пустота... хорошее место, чтобы поучиться
водить машину. - Айрин слабо улыбается. - Тут я никого не задавлю. Сохраню чьюто
жизнь.
Джим левой рукой выуживает ключи из кармана. Взвешивает их на ладони.
- Ты уверена, что найдешь дорогу назад одна? Тут далеко, и следов не остается.
Вдобавок холодно и ветер.
В ней вспыхивает раздражение.
- Брось свой револьвер, - говорит она, мы пойдем вместе, пока я не увижу машину.
Джим подбрасывает ключи на ладони:
- Как-то это очень сложно.
- Брось револьвер.
Он поднимает левую руку, продолжая говорить:
- Знаешь, я могу бросить эти ключи. Они упадут в песок и, скорее всего, их
засыплет. Ты останешься холодной ночью с запертой машиной.
- А ты будешь здесь мертвый, да? Вместо меня, как ты хотел. - Ее зубы стучат.
Джим очень плавно и медленно поднимает правую руку. Его кисть замерзла, он с
трудом удерживает револьвер, ставший почти свинцовым. Отводит дуло в сторону, к
пустому горизонту.
БАМ. Боковым зрением он замечает фонтанчик песка. БАМ.
Он прокручивает барабан о бедро. Колесо рулетки смерти.
- Теперь мы с тобой в одной лодке.
- Да.
- А, какого черта! - он бросает револьвер к ногам, широко разводит руки.
Объятие для ветра.
Сначала она ему не верит - смотрит, как будто это был фокус, волшебное движение
- и он разнесет ее голыми руками. Он ждет.
Она, не отводя от него взгляда, бросает свой револьвер.
- Пошли, - говорит он и сбегает по склону дюны.
Она скользит следом, внизу ловит его руку. Лицо ее раскраснелось.
Внезапно он целует ее - даже не поцелуй, а быстрое, скользящее касание губ.
Приветствие - или попытка понять, на что это похоже.
- Я не хотел напугать тебя, - говорит он.
Айрин не отвечает.
- Я не сделаю тебе ничего. Я не для этого здесь.
- Да.
Солнце садится. Они замерзли и идут быстро. На мгновение ему кажется, что он
потерял ориентацию, им не найти пути к фургону. Они вместе замерзнут,
превратятся в мумий, медленно исчезнут под дюнами. Он ничего не говорит, плотно
сжимает губы и продолжает идти.... и видит фургон.
Они залезают внутрь. Джим заводит мотор, включает печку.
- Мы можем спать сегодня в фургоне. Звезды в пустыне - это что-то.
Она протягивает руки к отверстию печки, поеживается.
- Я хочу уехать из этого места. Оно пугает меня.
- Прости, - говорит он. В его голосе все еще дрожь от удивления, что он еще
жив. - Иногда меня заносит. Когда долго живешь один... и пустыня странно влияет
на людей.
- Тринити, - говорит она.
- Что?
- Проект "Манхэттен". В Лос-Аламосе. Американцы, одни в пустыне...
- А. Да, мы это изобрели.
- А теперь это везде, - говорит она. И смотрит вокруг: на песках тени, как
синяки. - Джим, давай уедем отсюда.
- Хорошо. - Он включает передачу.
Джим ищет их следы в лучах фар, Айрин сжалась, молчит, загнанная, ни в чем не
уверенная. Они проезжают вход в парк, выезжают на асфальт. Джим давит на педаль
до пола.
- Хочу добраться до Эль-Пасо. - Он вспотел, подмышки чешутся. - Мы можем поспать
здесь. Хотя я могу ехать всю ночь. Представляешь себе Техас? По Техасу можно
ехать всю жизнь.
Чтобы разрушить тишину, он достает кассету, смотрит на обложку. Почему-то
кассета вызывает у него отвращение. Он слышал это тысячу раз, прятался в этой
музыке - но сейчас это чувство просто исчезло. Как если съесть слишком много
шоколада.
Джим понимает, что ему плохо. Он роняет кассету, откидывается, вцепляется в
руль. Его укачало, мутно и плохо.
- Сделай мне одолжение - найди что-нибудь по радио, - говорит он.
Айрин крутит ручку настройки. Треск, далекое сдавленное бормотание, шипение
космоса. Звуки хаоса.
- Хватит, - говорит он.
- Нет. Прислушайся.
- Нет! - он выключает радио. - Давай просто ехать.
Он разгоняется до 70.
- Джим, послушай!
- Что еще?
- Что-то случилось с дорогой.
- Что ты несешь? Это чертов хайвей, что с ним может случиться? - Он сжимает
руль, мчится в белом потоке света.
Шорох шин исчезает. Не чувствуется тяги двигателя. Джим дважды резко нажимает на
газ, мотор взревывает, как будто выключена передача. Он дергает рычаг, чувствует
зацепление шестерней.
- Что за черт?
- Здесь нет дороги, - говорит она.
- Дорога должна быть! - Он давит на тормоз. - Господи, я ничего не чувствую!
- Мы летим, - говорит она.
Джим протирает запотевшее ветровое стекло. Перед ними - серость, туман, шипящие
точки. Фургон - как кабина лифта, стальная коробка, скользящая в пустоте между
этажами.
- Мы потерялись, - грустно говорит Айрин. - Все кончилось, ничего нет больше.
Джим снимает руки с руля. Тот сам слегка поворачивается, как стрелка компаса.
Внезапно он снимает ноги с педалей, как будто они могут его укусить.
Он поворачивается к Айрин. В глазах его слезы - страх, грусть. Потеря.
- Что это за место?
Она пожимает плечами. Фатализм, следующая за отчаянием ступень. Он понимает, что
это место ему знакомо. Оно им обоим знакомо, они очень хорошо знают его. Это
конечная точка их маршрута, сюда они ехали всю дорогу, всю жизнь. Это конец
мира.
Он трогает оконное стекло, ручку двери.
- Не выходи, - предупреждает Айрин.
Металл дверной ручки холодом обжигает пальцы.
- Да, пожалуй, не стоит. - Он вытирает глаза под очками. - Господи, как же мне
плохо.
Руль плавно поворачивается туда-сюда.
- Я открою окно, - внезапно говорит Джим, - посмотрю наружу.
- Зачем?
- Зачем? Природа у меня такая, вот зачем. - Он приоткрывает окно.
Снаружи очень плохо. Нет воздуха, нет ничего - только электрический снег
статики. Стальная коробка фургона стала частью хаоса. Он поднимает затемненное
стекло. Тишина.
- Что там?
- Не знаю. Непонятно. Снег. Ничего. Вообще ничего - и одновременно что-то.
Понимаешь меня?
Она качает головой.
- Это конец?
- Возможно. Но мы еще движемся. - Он почесывает подбородок. - Еще живы, говорим.
Он берет ее за руку.
- Чувствуешь?
- Да.
Она что-то говорит по-русски.
- Что это?
- Пойдем назад. - Она тянет его за руку. - Пойдем назад, вместе. Я позволю тебе,
Джим.
Он не понимает, почему она считает, что это может чему-то помочь. Но спрашивать
тоже нет смысла. Что-то в этом есть. Терять уже точно нечего.
Они перебираются назад, раскатывают спальный мешок, снимают часть одежды,
залезают внутрь. Тесно, неудобно, всюду колени и локти.
Они делают это. Не лучшим образом. Тесно, напряженно, тяжело. Они тяжело дышат,
пробуют еще раз в другом положении. Получается лучше.
Они очень устали. Они засыпают.
Джим просыпается. Фургон залит солнечным светом. Он расстегивает мешок,
выбирается из него, натягивает джинсы.
Айрин просыпается, у нее затекла спина, она с трудом распрямляется,
приподнимается на локте.
Она растирает кожу головы, как будто та болит.
- Я пила?
- Нет. Хотя, возможно, стоило бы. - Джим ищет ботинки. - Ты когда-нибудь
расслабляешься?
- Прекрати, Джим, - она раздражена, - сначала ты расслабься.
Она встает.
- У меня кружится голова.
Она находит рубашку.
Джим выглядывает наружу.
- Мы на шоссе, припаркованы.
Он открывает заднюю дверь, выходит на обочину. Сухой пустынный воздух, горизонт
украшен кактусами, под ногами - старые пивные банки.
Он разводит руки, глубоко вдыхает, потягивается, хрустит позвоночником.
Он прекрасно себя чувствует.
- Похоже, мы недалеко от Эль-Пасо. - Сопит носом. - Ух ты! У меня прошла
простуда!. - Барабанит по груди. - Замечательно!
Айрин вылезает, ставит прислоняется к бамперу. Смотрит вверх.
- Что это там, в небе?
- Инверсия. След от реактивного самолета.
Она протягивает его очки.
- Посмотри получше.
Джим надевает очки, смотрит в небо. Голубая чаша неба кажется поцарапанной,
покрытой паутиной. Тонкие нити, капилляры.
- Черт меня побери. Никогда такого не видел.
- Кто-то едет, - говорит Айрин.
Приближается старый грузовичок. К его крыше что-то приделано - что-то
ветвящееся, похожее на корневище. По мере приближения это превращается в
перепутанные, сплетенные нити.
За рулем грузовичка пожилой фермер в очках и грязной шляпе. Нити приходят к
нему, окружают его, как аура.
Он снижает скорость, смотрит на них настороженно. В конце концов, это пустыня.
Джим кивает ему, широко улыбается, фермер машет мозолистой ладонью, слегка
кивает.
Они смотрят, как он удаляется.
- Замечательно! - комментирует Джим. Колоритный старик!
- Я проголодалась! - говорит Айрин. - Хочу большой завтрак - яичницу, гренки!
- Отличная идея. Поехали!
Они садятся, Джим заводит мотор, включает радио, пропускает сводку новостей,
настраивается на бодрую аккордеонную музыку.
Их обгоняет туристический автобус. Он полон и над ним, как лес, колышутся нити -
синие, зеленые, они поднимаются к небу, петляют, сверкают на солнце.
- Ты тоже видишь это? - спрашивает Джим.
Она кивает:
- Нити. Да, Джим, я вижу их.
- Просто хотел проверить. - Он потирает небритый подбородок. - Как думаешь, что
это такое?
- Это - правда, - отвечает она. - Мы можем видеть правду. Так устроен мир, все
взаимосвязано.
- Странно выглядит.
- Да. Но красиво.
Джим кивает. Его это не пугает. Это было вокруг них давно - просто раньше они не
видели.
Айрин проводит рукой надо его головой.
- У тебя мало связей, Джим. Несколько волосков - как лысина.
Он смотрит на нее.
- У тебя тоже. Мы не включены в эту сеть, как большинство людей. Может быть,
поэтому мы ее и видим - как бы смотрим со стороны.
Айрин смеется.
- Легко видеть, если ты знаешь об этом. Я чувствую это!
Он поворачивается к ней.
- Я тоже.
Что-то исходит из него, сильное и горячее. Как струя пара. Он трогает ее рукой -
это как ловить луч солнца или трогать звук.
Струя движется к Айрин и переплетается со струей, исходящей от нее.
Внезапно воздух полон ею, прочные нити цвета ее глаз. На мгновение все
превращается в хаос, масло в воде.
С неожиданной легкостью и грацией все успокаивается и находит свой порядок.
Любовь, страх и ненависть. Власть, притяжение... Хаос исчезает, остаются новые
связи - тонкие, как плохие воспоминания. Видимые только под определенным углом.
Но они чувствуют их. Связь между ними очень прочная.
Брюс Стерлинг
Дори Бэнгс
Голые факты: Лестер Бэнгс родился в Калифорнии в 1948 году. Он опубликовал свою
первую статью в 1969 в Rolling Stone. Это был разгромный обзор альбома "Kick Out
the Jams" MC5.
Незаметно Лестер Бэнгс превратился из жадного до травки мальчика из колледжа в
"профессионального рок-критика". В 1969 году никто толком не понимал, что это
такое, и Лестеру пришлось сформировать само понятие, нащупать свою роль. У него
было тонкое чувство культуры, чувствительные антенны. Например, он пустил в
обиход термин "панк-рок". Это главное, что оставил потомству Бэнгс.
Сейчас Лестер не так известен, как раньше - в основном из-за того что он уже
достаточно давно мертв - но в 70-е он написал миллионы обзоров дисков для Cream,
Village Voice, NME, Who Put the Bomp. Он любил, согнувшись над старой пишущей
машинкой, разносить вдребезги очередную подделку под Beatles, слушая при этом
Velvet Underground или Stooges. Это несколько осложняло жизнь соседям но мнение
соседей его волновало меньше всего. Эпатируйте буржуев!
Лестер любил тусовки. На самом деле это было профессиональным долгом. С Лестером
было интересно развлекаться - он начинал фонтанировать, становился умным, злым,
грубым и сумасшедшим. Лестер был оркестром одного человека пока не напивался.
Травка, белладонна, кокаин - это он переносил спокойно, но выпивка, казалось,
пробивала его насквозь и неожиданно черная струя злости и боли вытекала из него,
как масло из двигателя.
К концу - хотя Лестер и не знал, что конец близок - он почти совсем перестал
пить. Он пьянел даже от кружки пива. Лестеру было 33 и он ненавидел рутину, то,
что он писал в последнее время, его не устраивало. Он часто говорил друзьям, что
покинет Нью-Йорк и поедет в Мексику писать глубокий, серьезный роман - о
серьезных вещах, старик! В этот раз - по-настоящему. Он должен наконец поймать
это, проникнуть в суть Западной Культуры, что бы это ни было.
Но тогда, в апреле 82 года, Лестер подцепил грипп. Он жил один, его мать,
свидетельница Иеговы, умерла незадолго до того. Не было никого, кто сварил бы
ему куриного супчика - и грипп победил его. Грипп - хитрая штука, он умеет
побеждать.
Лестер принял дарвон, но вместо того чтобы почувствовать привычную звонкую
легкость он впал в отчаяние. Ему было слишком плохо, чтобы выйти из комнаты,
возиться с врачами и скорой помощью, он принял еще дарвон. Его сердце
остановилось.
Не было никого, кто бы сделал что-нибудь, и он пролежал так некоторое время,
пока его не обнаружил случайно зашедший приятель.
Еще немного голых фактов: Дори Седа родилась в 1951 году. Она была
карикатуристкой, андерграундной карикатуристкой. Дори не была даже известной, и
уж конечно ей было далеко до Лестера, но она и не била себя в грудь и не кричала
в уши, чтобы стать Живой Легендой. Тем не менее в Сан-Франциско у нее было много
друзей.
Дори однажды сделала комикс "Одинокие ночи". Необычный комикс, необычный для
тех, кто не следил в последнее время за стилями. "Одинокие ночи" не были особо
смешны, только для тех, кого развлекали разрезанные по-живому изломанные
отношения. Дори много работала для журнала WEIRDO, который выпускался
художниками - друзьями Р.Крамба, автора "Держи дорогу" и "Кот в холодильнике".
Р.Крамб сказал однажды: "Комикс - слова и картинки. Вы можете сделать все
словами и картинками". Эта типично американская декларация стала для Дори
очевидной истиной.
Дори хотела быть Настоящим Художником в своей области. Комиксы или "графические
рассказы", если вам нужно более солидное наименование - уходили и ей приходилось
искать свое место. В ее комиксах - всегда безжалостно автобиографичных - можно
видеть ее борьбу - Дори, пытающуюся обменять продуктовые талоны на сигареты,
Дори, живущая в покинутых складах Района Хиппи в Сан-Франциско, рисующую под
открытым небом и ругающуюся с другом своей соседки, Дори, пытающуюся собрать
денег чтобы вылечить собаку от чесотки.
Комиксы Дори замусорены окурками и пустыми бутылками. Она была, по классической
формуле, Сумасшедшей, Дикой и Саморазрушающейся. В 1988 году Дори попала в
аварию, где повредила шею и таз. Она лежала в скуке и боли.
Чтобы убить время, она пила и принимала болеутолители.
Она подцепила грипп. У нее были друзья, которые любили ее - но никто не понимал,
насколько она больна. Она не справилась с болезнью. 26 февраля ее сердце
остановилось. Ей было 36.
Достаточно "голых фактов". Немного утешительной лжи.
Как иногда случается, когда облачко вируса гриппа ждало теплых, гостеприимных
легких Лестера Бэнгса, Судьба, Атропос, Та-что-плетет-судьбы, случайно сбилась
со счета. Петля или узелок? Какая разница? Это всего лишь человеческие жизни,
подумаешь...
Так что Лестер, вместо того, чтобы вдохнуть облачко невидимой смерти, вылетевшее
из какого-то бродяги, чуть не попал под такси. Это происшествие выбило Лестера
из колеи. Он решил, что самое время поехать в добрую солнечную Мексику. Он будет
работать над Великим Американским Романом: "Мои друзья - отшельники".
Как верно. Никто из полусумасшедших друзей Лестера не выходит больше на улицу.
Всегда опережающие время, они уже не рок-н-рольщики. Они все еще носят черные
кожаные куртки, не спят по ночам, они все еще ненавидят лютой ненавистью
Рональда Рейгана - но они никогда не выйдут из дома. Их стиль жизни социолог
Faith Popcorn (нельзя усомниться в чем-либо сказанным человеком по имени Faith
Popcorn) годы спустя назовет "закукливанием".
У Лестера были миллионы альбомов рока, блюза, джаза, распиханные по его ньюйоркской
квартире. Книги валялись метровыми стопками на всех горизонтальных
поверхностях - Берроуз, Хантер Томпсон, Селин, Керуак, Гюсманс, Фуко и десятки
непроданных копий Blondie - написанной Лестером биографии группы.
Еще больше альбомов и синглов каждый день приходило по почте. Люди посылали
Лестеру записи в слабой надежде что он включит их в обзор. Сейчас это стало
просто традицией. Лестер превратился в анти-культурную инфо-клоаку. Ему посылали
винил просто потому что - это же Лестер Бэнгс, старик!
Еще дрожа от недавней пляски со смертью, Лестер осматривает свое имущество с
сартровской тошнотой. Он побеждает желание проверить, не осталось ли в
холодильнике одной, последней банки пива, вдыхает немного кокаина и пытается
заказать билет в Мексику. После отчаянной ссоры с тупой сукой на проводе ему
удается заказать билет в Сан-Франциско - лучшее, что можно получить прямо
сейчас. Он быстро собирается и уезжает.
На следующий день Лестер, усталый и злой, оказывается на неправильной половине
континента. Он взял с собой только армейский мешок с портативной "олимпией",
немного бумаги, рубашки, флакончики с разными наркотиками и "Моби Дика",
которого он всегда хотел перечитать.
Лестер берет такси из аэропорта. Приказывает водителю ехать в никуда, чувствуя
слабое желание впитать местный ритм. Сан-Франциско напоминает ему о днях в
Rolling Stone, до того как Веннер выгнал его за грубость к рок-звездам. К черту
Веннера, к черту этот город, который был почти что Авалоном несколько месяцев в
67-м и с тех пор катится в ад.
Холмистые полузнакомые улочки наполнены воспоминаниями, образами, талисманами.
Декаданс, старик, смерть от аффекта, без дураков. Все это сливается у Лестера в
одну желчную струю - садистские фильмы, диско, холоднокровный вой синтезаторов,
садомазохизм, завернутые культы улучшения человека - все виды невидимой войны,
медленно съедающей душу мира.
Через час он останавливает такси. Ему нужен кофе, сахар, люди, может быть -
кусок сыра. Лестер наклоняется чтобы заплатить и замечает свое отражение -
полноватый тридцатитрехлетний безработный в мотоциклетной куртке, бледное ньюйоркское
лицо, на которое наклеены усики Фу-Манчу.
Жиреешь, прячешься - никаких оправданий, Бэнгс! Лестер дает таксисту большие
чаевые. Порадуйся, парень, ты вез сегодня очередного Освальда Шпенглера!
Лестер забредает в кафе. Много народу, воняет чесноком и пачулями. Он видит двух
панкушек, курящих сигарету за сигаретой. Калифорнийский загар.
Лестер думает - это тип женщин, которые сидят на полу скрестив ноги и не будут
трахаться, но с радостью объяснят в деталях свой удивительно сложный
постэкзистенциальный weltanschauung. Длинные, костлявые, с сумасшедшим взглядом.
Как раз его тип, если подумать. Лестер садится за их столик и изображает
резиновую улыбку.
"Развлекаемся?" - спрашивает Лестер. Они смотрят на него как на чокнутого, каким
он, собственно, и является, но он вытаскивает из них имена - Дори и Кристина. На
Дори сетчатые чулки, ковбойские сапоги, поношенная блузка с наклееными розовыми
перьями.
Коричневые длинные волосы. На Кристине танкистская блузка и кожаная юбка, и
татуировка с черепом на животе.
Дори и Кристина никогда не слышале о Лестере Бэнгсе. Они мало читают.
Они художницы. Они рисуют карикатуры. Андерграундные комиксы. Лестер слегка
заинтересован. Работа с эстетикой мусора всегда привлекала его. Это так поамерикански,
настоящая старая добрая Америка, дикая Америка европейских
отбросов, собирающих выброшенный поп-мусор и заставляющий его сиять как Кохинор.
Делать из комиксов Искусство - предельно безнадежное занятие, хуже, чем рок-нролл
и за это даже не платят денег. Лестер выдает все это, чтобы посмотреть, как
они отреагируют.
Кристина идет за выпивкой. Дори, слегка ошалелая от этого бочкообразного
красноглазого незнакомца, выдает свой коронный отшив. Который представляет собой
открытие окна в Адскую Дыру ее жизни. Дори зажигает "кэмел" от бычка, улыбается
Лестеру большими дырявыми зубами и радостно произносит:
- Лестер, ты любишь собак? У меня есть собака, у нее экзема и отвратительные
открытые язвы по всему телу и от нее очень воняет. Ко мне перестали приходить
друзья - она любит тыкаться носом в нос и делать так, знаешь - фрр, фрр!
- Я кричу дикой собачьей радостью в дымящейся яме склепа, - заявляет Лестер.
Дори уставилась на него:
- Сам придумал?
- Да. Где ты была, когда умер Элвис?
- Проводишь опрос?
- Нет, просто интересно. Говорят, что потом его тело откопали чтобы изучить
содержимое желудка. На наркоту, понимаешь? Можешь это себе представить?
Ощущение, когда ты суешь руку по локоть в разлагающиеся кишки Элвиса,
раздвигаешь жировые слои, почки, печень, добираешься до желудка и с триумфом
вытаскиваешь куски таблеток перкодана, дезоксина... и - это действительно дрожь,
Дори - кладешь эти куски таблеток в свой собственный рот и глотаешь их и
получаешь не просто тот же кайф, что Элвис Пресли, Король, не та же марка, но те
самые таблетки, как будто ты ешь Короля Рок-н-Ролла!
- Как ты сказал, кто ты такой? - спрашивает Дори. - Рок-журналист? Я думала ты
мне пудришь мозги. Лестер Бэнгс, редкостно мудацкое имя!
Дори и Кристина не спали всю ночь, танцевали под героиновые ритмы Darby Crash и
The Germs. Лестер смотрит сквозь полуприкрытые глаза - Дори за тридцать, но она
легко принимает эту рутину, Большое Сияющее Веселье Американской Поп-Богемы. "Да
и хрен с тобой, думай обо мне что хочешь". Под покровом ее Отношения к Жизни он
чувствует скелет чистого отчаяния. Кости ее наполнены страхом и печалью. Он как
раз недавно писал об этом.
Они много говорят, в основном о городе. Легкий треп, но он заинтересовался. Дори
зевает и собирается уходить. Лестер замечает, что она выше его. Его это не
волнует. Он получает ее телефон.
Лестер останавливается в Holiday Inn. На следующий день он покидает город.
Неделю он проводит в ночлежке в Тихуане со своим Великим Американским Романом,
который не идет. В отчаянии он пишет записки самому себе: "Берроузу было почти
пятьдесят, когда он написал Nova Express! Парень, тебе только тридцать три!
Сгорел! Выдохся! Кончился! Плавающий мусор! Твое спасение в этом мусоре, один
кусок дерева! Если ты можешь себя заставить описать это..."
Не помогает. Он в заднице. Он это понимает, он перечитывает свои наброски,
желтеющие газетные вырезки. Думаете - о, Юный бунтарь, Рок-писатель, он может
оговорить обо всем! Секс, наркотики, насилие, групповухи с юными филлипинками,
Нэнси Рейган, публично оттраханная стадом быков... но когда вы действительно
ЧИТАЕТЕ подряд его обзоры, вы чувствуете налет пыли, как на сонетах
восемнадцатого века. Как танец в цепях, как мир через узкие прорези темных
очков...
Лестер Бэнгс
...Закладка в соц.сетях
