Повести и Рассказы

Брюс Стерлинг
Повести и рассказы.
Джим и Айрин.
Дори Бэнгс.
Маленький волшебный магазинчик.
Наш нейронный Чернобыль.
Паучиная Роза.
Рой.
Ужин в Одогасте.
Брюс Стерлинг
Джим и Айрин
Джим извлекает дневник из кармана куртки, садится, скрестив ноги, дневник - на
сморщенной коже ковбойского ботинка. Наклоняется, пишет:
"3 февраля. Сижу в загаженной прачечной в Лос-Аламосе, Нью-Мексико.
Лечение виски определенно не дает результата. Возможно, нужно купить виски
получше, импортное?"
Прочищает нос влажным "клинексом".
- Мистер, - произносит женский голос.
Джим вздрагивает, смотрит вверх из-под козырька бейсбольной кепки.
Худая женщина, далеко за тридцать, когда-то коричневые седеющие волосы, короткая
стрижка обрамляет тонкое, обветренное, много повидавшее лицо. На ней мальчиковая
куртка, вытертые джинсы, кроссовки поверх теплых фланелевых носков.
Глаза острые и злые, два осколка холодного голубого стекла. От них трудно
отвести взгляд.
Джим убирает "клинекс", закладывает карандаш за ухо:
- Мэм, чем могу быть полезен?
Она показывает на разменный автомат:
- Мистер, машину разбили. Если есть, мне нужны монеты.
- Конечно. - Джим встает, пытается изобразить дружескую улыбку. Женщина
отступает чуть назад, руки в карманах куртки сжимаются в кулаки. Немного
испугана. Кто знает, чего нынче можно ожидать от незнакомца.
Они одни в прачечной. Еще есть стайка подростков, загипнотизированных "Пэкменом"
в углу - но их можно не считать. Дети там слишком долго и стали невидимы. К тому
же они мексиканцы. Или индейцы. Или что-то в этом роде.
Джим роется в куртке и вытаскивает кожаный мешочек. Внутри - десять долларов
четвертаками:
- Я именно тот, кто Вам нужен, мэм.
Женщина долго ищет в большой сумке. Джим понимает, что она иностранка.
У нее сильный, неприятный акцент - но в первую очередь ее выдает то, как она
обращается с американскими деньгами. Она аккуратно распрямляет три долларовые
бумажки. Как будто это портреты человека в парике.
Джим дает ей двенадцать четвертаков и смотрит, как она старательно и грустно
пересчитывает их. "Хорошие кроссовки", - говорит он, чтобы что-нибудь сказать.
Она бросает на него взгляд, как на буйного сумасшедшего, затем смотрит вниз - не
на свои кроссовки, а на его ковбойские ботинки, как будто он предлагает ей
купить их. Похоже, они ей не нравятся. Она кивает, уходит за ряд молчащих машин
горчичного цвета. Перекладывает капающую одежду в сушилку.
Джим снова садится, поднимает дневник. У него сложные чувства к дневнику - он
думал, что тот поможет ему, позволит что-то сохранить, чтобы потом восстановить
и найти свое место. Но все это как-то высохло в бесконечной череде шоссе,
остановок, гамбургеров и мотелей. Ему нечего себе сказать.

Джим приподнимает очки в золотой оправе и сильно нажимает на болящую переносицу.
Забитые пазухи поскрипывают внутри, как ржавый гвоздь, выдираемый из старой
балки.
В углу желтый "Пэкмен" издает очень похожий звук, протестующее взвизгивание -
синие копы наконец поймали его. Джим хорошо знает этот звук. Джим был
превосходным игроком, он вложил тысячи четвертаков в автоматы во всевозможных
забегаловках. Фокус в том, чтобы определить маршруты копов и не быть слишком
жадным, собирать только те точки, которые нужны для того, чтобы перейти на
следующий уровень.
Две его стиральные машины закончили полоскание. Он перебрасывает светлое и
темное в пару сушилок, рядом с машинами женщины. Похоже, у нее не слишком много
одежды. Он замечает, что она сидит в углу, читает оставленную кем-то газету.
Новость дня - телевизор какого-то калифорнийца, показывающий загадочные образы.
Большая нечеткая фотография - что-то, похожее на ангела или призрака. Или
надутый мешок для мусора. Женщина изучает статью, не замечая Джима. Ее губы
шевелятся в борьбе с английским языком.
Джим отправляется обратно в пластиковое кресло, чувствует себя больным и слабым,
стены прачечной как будто падают на него. Надо осесть где-то, говорит он себе.
Купить ингалятор, и вдыхать горячий пар, и смотреть видео в тихом спокойном
мотеле. Может быть, попринимать женьшень, или витамин C, или еще что-нибудь,
пока не выздоровеет.
Но у него нет денег на неделю в мотеле. Сначала придется сделать несколько
остановок - он сильно потратился, покупая бесполезные игрушки себе на Рождество.
Сейчас они ему ничем не могут помочь - ни электромассажер ступней, ни цифровой
генератор белого шума, ни штопор с газоанализатором.
Так что придется делать остановки - или воспользоваться кредиткой - но у него
появилось к ней параноидальное чувство.
"У меня появилось параноидальное чувство к кредитке - пишет он в дневнике,
грызет карандаш, думает. - Каждый раз, когда используешь этот пластик... это не
настоящие деньги. Как будто ты покупаешь вещи по удостоверению личности. Поэтому
часто просят удостоверение личности, когда расплачиваешься кредиткой. Сегодня
удостоверение личности - это все. Раньше деньги были золотом или серебром, или
еще чем-то осязаемым. Пластиковые деньги - это просто способ сказать людям, кто
ты есть, как тебя найти. Где ты. Как тебя достать".
Он решил не записывать это - из страха, что, когда он позже это прочитает -
решит, что сходил с ума.
Джим засовывает дневник обратно в куртку, поглубже усаживается в пластиковое
кресло, натягивает кепку пониже и наблюдает, как крутится одежда в машинах.
Возвышенная тоска этого процесса поглощает, его как двойная доза "никвилла" -
"Восстанавливающего Сна, Так Нужного Вашему Телу". Стеклянная стена, за ней -
движущиеся цветные пятна. Очень похоже на телевидение.
Проходят двое парней, игравших в "Пэкмен". Пыльные теннисные тапочки ступают
бесшумно. Похоже, что эти ребята могут пить "никвилл" для развлечения. Грязные
черные волосы свисают во все стороны, толстые серые дырявые свитера. Джим
смотрит на них из-под козырька кепки, глаза прищурены, мозг почти отключился.
Парни тихо открывают дверь сушилки и перекладывают вещи в грязные бакалейные
сумки.
Джим впадает во вневременную апатию.
Внезапно женщина вскрикивает и вскакивает на ноги. Парни уносятся, дверцы
сушилок качаются на петлях.
Парни стремятся наружу - пробегают мимо Джима, выскакивают за дверь они уже на
улице.
Они забрали его одежду - доходит наконец до Джима. Его, и женщины. Они просто
вынули одежду из сушилок и засунули в бакалейные пакеты. Джим неуверенно встает
на ноги, в голове шумит. Женщина пытается гнаться за ними, лицо ее искажено
яростью и каким-то незнакомым, болезненным отчаянием.
Джим бежит за ней.
Распахивает стеклянную дверь, выбегает к слабому зимнему солнцу. Дети несутся по
тротуару, из сумок падают носки. Джим кашляет. Пешком он их не догонит. Он
распахивает дверь своего фургончика, запрыгивает внутрь, зовет женщину - "Эй!",
включает зажигание. Женщина быстро соображает, запрыгивает на пассажирское
сиденье.

Джим врубает заднюю, затем первую и с ревом устремляется в погоню.
Парни опередили их на полквартала, неуклюже бегут вдоль витрины магазина.
Джим нагоняет их, мотор ревет, мозг медленно, неохотно оживает. Сзади, за
сварочным аппаратом, у него лежит дубинка. Еще у него есть коротконосый
револьвер 38 калибра в правом ботинке. При минимальном везении парни сообразят,
что дело плохо, бросят сумки и разбегутся. Он не хочет неприятностей.
Парни увидели надвигающийся фургон, глаза от ужаса расширились. Они свернули на
стоянку магазина подержанных автомобилей. Из сумок посыпались майки Джима и
плотное, теплое белье женщины.
Женщина роется в сумочке, кричит:
- Они обокрали нас!
- Точно. - Джим сконцентрировался на управлении. Женщина рывками опустила
затемненное окно. Они набирают скорость, сокращают расстояние, маневрируют на
стоянке. Джим влетает в промежуток между двумя рядами старых "тойот".
Женщина нащупала в сумочке пистолет. Высовывает руку в окно.
Джим услышал грохот выстрела до того, как понял, что она делает. Она быстро
выпускает три пули вслед детям - огромные, звонкие шары звука. Стекло дальней
"тойоты" как будто покрывается снегом.
Джим бьет по тормозам, фургон заносит. Женщина ударяется головой о ветровое
стекло, поворачивается к нему, глаза ее наполнены яростью.
- Черт тебя побери! - кричит Джим, в ужасе глядя на детей. Те в панике прижались
друг к другу, пригнулись - но все еще держат сумки. Слава Богу, она
промахнулась. Через секунду парни уносятся со стоянки и исчезают за холмом. - Ты
могла их убить! - кричит Джим.
Она уставилась на него, убирает руку из окна. Джим только сейчас по-настоящему
испугался. Никелированный ствол ее пистолета длинный, как рука. Магнум -357.
Пушка.
Джим врубает задний ход:
- Надо убираться отсюда. Копы слышали выстрелы. Полиция.
- Но мои вещи!
- Забудь о них. Они пропали.
Фургон поворачивает на улицу. Джим проезжает желтый сигнал, направляется на
восток. Кожаная накладка на руль под потными руками.
Женщина хмурится, потирает шишку на лбу, смотрит на свои руки, как будто боится
увидеть на них кровь.
- В прачечной еще остались мои вещи, - произносит она сухо. - Мы возвращаемся, -
Колеблется, обдумывает. - Мы вызовем полицию и сообщим о преступлении.
- Полиция не поможет нам. Послушайте, уберите эту штуку. Леди, она действует мне
на нервы.
- Я не "леди", я миссис Бейлис.
Джим почувствовал момент, когда она решила не направлять пистолет на него. Такая
возможность приходила ей в голову, он видел, как она пробежала по ее лицу.
Она не глядя запихивает магнум в сумочку, откидывается в кресле, подавленная.
Растирает запястье правой руки - у магнума сильная отдача.
Смотрит в окно.
- Мы не возвращаемся в прачечную. Куда вы везете меня, мистер?
- Я не мистер. Я - Джим.
Она закрывает сумочку.

- Джим, да? Тогда называй меня Ирина.
- Хорошо, Адина, - Джим пытается улыбнуться.
- Ирина.
- А, Айрин. Понял. Прошу прощения. - Джим улыбается, как ему кажется -
успокаивающе. - Послушай, Айрина, нам лучше некоторое время держаться подальше
от этой прачечной. Там будет полиция, к тому же ты прострелила одну из этих
старых тачек. У тебя есть лицензия на этот пистолет?
- Лицензия? Официальная бумага, разрешение на оружие? Джим, это Америка.
- Правда? - Джим встряхивает головой. - А ты откуда? С Плутона?
- Я из Советского Союза. Из города Магнитогорска.
- Ты - русская? Ничего себе. Никогда не видел русских раньше.
Джим сбавил скорость, пристроился за мебельным фургоном. Он чувствует себя не то
чтобы лучше - но спокойнее, более уверенно. Снова на дороге, руки на кожаном
руле. В движении, где ничто не может достать его.
Заработала печка, погнала сухой горячий воздух к его ногам. Проснулось
любопытство.
- Что с тобой произошло? Как ты дошла до жизни такой?
- Мой муж и я - эмигранты. Диссиденты. Муж - образованный, талантливый инженер!
Интеллигенция! Я сама - юрист.
Джим вздрагивает. Она говорит все быстрее, ее английский превращается в кучу
согласных. Джим вытаскивает еще один "клинекс" из приклеенной к панели коробке.
Звучно сморкается:
- Прошу прощения.
- Они украдут всю нашу одежду, которая осталась в прачечной, если мы туда не
вернемся.
Джим прочистил горло:
- Кто-нибудь мог заметить фургон. Вот что я вам скажу: я могу высадить вас
здесь, вы ловите такси и возвращаетесь - если хотите.
Она как будто сжалась:
- Джим, у меня нет денег.
- Даже на такси?
- На следующей неделе придет чек, из Общества Помощи Еврейским Эмигрантам. Это
немного. Мне все они нужны, - минутное молчание - у меня нет работы.
- А ваш старик? - Непонимающий взгляд. - Муж?
- Муж мертв.
- О Господи. Мои соболезнования.
Судя по ее одежде, только адидасовские кроссовки отделяли миссис Айрин Бейлис от
нищенки. Без работы, вдова, иностранка. С хромированным магнумом в сумочке и
весьма странным отношением к миру.
- Послушай, - Джим импровизирует, - я правда не хочу туда сейчас возвращаться.
Это небезопасно. Давай лучше я куплю чего-нибудь поесть, мы немного подождем,
все обсудим. Айрин, ты голодна?
Ее глаза загораются, как бутылочки "Викс":
- Ты купишь нам еду?
- Конечно. С радостью. Добро пожаловать в Америку...

Айрин молча кивает. Никаких признаков благодарности. Возможно, задета ее
гордость.
Он видит, как Айрин смотрит прямо вперед, через затемненное ветровое стекло. Ее
странное лицо становится мягким и отстраненным, как будто она женщина-космонавт,
наблюдающая за проносящимися под иллюминатором безымянными пейзажами. Типичный
американский пригород, построенный для проносящихся машин, один из миллионов
похожих друг на друга.
- Твой магнум стоит хороших денег, - говорит Джим.
Озадаченный взгляд.
- Джим, ты торгуешь оружием?
- Что? - Второй раз она думает, что он хочет ей что-то продать. Возможно, это к
лучшему: проговорить все относительно этого пистолета. На всякий случай. - Да, у
меня есть пистолет. Я много путешествую, понимаешь? Мне нужен пистолет, для
самозащиты.
Она смотрит ему в глаза:
- Тогда почему ты их не пристрелил?
Джим отводит взгляд:
- Полиция посадила бы нас в тюрьму, понимаешь? Нельзя стрелять в детей только
из-за того, что они украли твои шмотки. Может быть, можно пригрозить - но не
стрелять на самом деле.
- Это не "дети". Это настоящие бандиты. Грязные, страшные. Некультурные.
Джим промокнул текущий нос:
- Может, они никарагуанцы.
Он заметил впереди Jack-in-the-Box. Притормаживает, обменивается словами с
решеткой переговорного устройства. Три однодолларовых бумажки, которые дала ему
Айрин, переходят к клерку, еще кучка мелочи. Они уезжают с чизбургером, двумя
пакетиками картошки и парой тако.
Айрин грызет первое тако. Джим видит, что она голодна - но она обращается с
хрустящей глазурью, как с китайским фарфором.
- У тебя много монет?
- Да?
- Ты ограбил машину в прачечной, - внезапно заявляет она, глядит ему в лицо. -
Ты выгреб все монеты. Ты вор, да?
- Что?! Слушай, я даже не живу там. Я в этой прачечной впервые в жизни.
- Когда я туда приходила в последний раз, машина была в полном порядке. Ты
ограбил ее, Джим. Ты украл монеты.
- Черт! - Джим чувствует пот под курткой. - Послушай, я не связываюсь с таким
дерьмом. Если ты думаешь, что я - вандал, можешь уматывать прямо сейчас.
- Я могу заявить в полицию, - говорит Айрин, пристально глядя ему в лицо. -
Хулиган, в синем фургоне. Шеви. - У нее получается "чииви".
- О черт! И приспичило мне тебя пожалеть. Я собирался купить тебе новую одежду,
еще что-нибудь. - Он зло взмахивает головой, показывая подбородком назад. -
Видишь все это? Сварочный аппарат, дрели? Придурок, который взломал эту машину,
просто вскрыл ее ломом. Я профессиональный механик, я работаю тонко, понимаешь?
Я мог бы разобрать эту штуку, как ты разделываешь курицу, - Джим сделал паузу, -
если бы захотел, конечно.
Он резко поворачивает за угол, и полотняный мешок, почти заполненный
четвертаками, опрокидывается с веселым звоном. Джим хватает очередную салфетку,
громко сморкается, чтобы отвлечь ее. Поздно.
Айрин не реагирует на звон, методично грызет второе тако. Две минуты
многозначительного молчания, нарушаемого похрустыванием и шорохом картошки в
пакетике.

Потом она откидывается в кресле со слабым вздохом животного удовлетворения,
аккуратно вытирает рот салфеткой из пакета.
- Куда мы едем? - спрашивает она наконец, вглядываясь в дорогу отяжелевшими
глазами.
У Джима тоже было время подумать о сложившейся ситуации.
- Тебя это правда интересует?
- Нет, - после секундного раздумья. - Совсем нет. Мне абсолютно все равно.
- Хорошо. Тогда мы выезжаем из города по шоссе 30 и направляемся в Эль-Пасо.
Айрин смеется.
- Ты думаешь, мне не все равно? Лос-Аламос. Я ненавижу Лос-Аламос. Нам не
следовало туда приезжать. Никогда. Теперь у меня нет ничего, совсем ничего - ни
одежды, ни денег. Я должна за квартиру, два месяца!
Джим чешет лоб под бейсболкой.
- А что эти еврейские ребята? Ты говорила, они присылают тебе деньги.
- Я не еврейка. Мой муж был евреем. Не какой-нибудь некультурный еврей из
штетля, а нормальный парень, выглядел как русский, очень образованный,
прекрасный инженер.
- Да, ты это уже говорила. Ты что, думаешь, я нацист? Это Америка, и я ничего не
имею против евреев.
- Ты христианин?
- Я никто.
- На телевидении полно христиан. Все время говорят о деньгах.
- Тут ничем не могу помочь. Сам ненавижу этих уродов.
Разговор оживляет Джима. Ситуация дикая - но ему это нравится, по крайней мере,
пока она не выкинула что-нибудь.
- Послушай, Айрин, ты мне ничего не должна. Я могу отвезти тебя обратно. Только
не зови полицию, ладно?
- Нет, я ненавижу Лос-Аламос. Мой муж умер там.
- О Господи. Ты серьезно? Ты в самом деле не собираешься возвращаться?
- У меня ничего не осталось. Ничего, кроме плохих воспоминаний, - она нервно
приглаживает волосы. - Джим, почему ты так боишься полиции? Они знают, что ты
грабишь прачечные?
- Я не трогаю эти чертовы прачечные. Я занимаюсь телефонами, понимаешь?
Телефонами!
Его признание не впечатляет ее и, похоже, не сильно удивляет.
- В Америке много телефонов. Ты, наверное, богач?
- Мне хватает.
Она заглядывает ему через плечо:
- У тебя большая машина. Много инструментов. И спальный мешок. Как неплохая
квартира, много квадратных метров!
Джим чувствует себя слегка польщенным:
- Да, я прикидывал - получается около 70 штук в год. Минус, конечно, бензин,
мотели, еда... Я посылаю деньги своему старику, он в доме престарелых. С 1980
года. Думаю, через меня прошло около полумиллиона.
- Получается, ты - полу-миллионер!

- Я не сохранил их.
Вокруг ровная, пустынная местность, шестой час. Шоссе 30 слегка загружено
пригородным транспортом.
- Ты говорила, ты была юристом? Почему же теперь ты нищая?
- В Америке мало толку от советского юридического образования.
- Да, я не подумал об этом.
Она показывает на эксоновскую заправку:
- Джим, там есть телефон. Взломай его. Я хочу видеть это.
- Я не ломаю эти чертовы телефоны! Я не порчу их, понимаешь? Телефоны нужны
людям!
Джим смотрит на указатель топлива - и правда, пора заправляться.
Останавливается около колонки самообслуживания, идет к кассе. "Неэтилированного
на десятку". Возвращается к фургону, вставляет шланг.
Айрин выходит, голова накрыта дешевым шарфиком, лежавшим раньше в сумочке.
- Давай, сделай это!
- Послушай, - говорит он ей - слова ничего не стоят, так? То, что я говорил о
телефонах - это не доказательство. Но если ты увидишь, как я открою этот
телефон, у тебя могут быть неприятности.
- Скажи мне правду, ты можешь это сделать или нет?
Джим качается на носках ковбойских ботинок, думает.
- Ты не боишься, да?
- Ты боишься. Потому что я могу донести в полицию, да? Ты мне не веришь. - Она
показывает руками, как будто читает лекцию. - Если я была свидетелем
преступления и не донесла полиции - я соучастница. Преступница, как и ты. Мы
одинаково виноваты, так?
- Не совсем так, но в общем - да, думаю, я тебя понял.
- Ты и я - мы вместе будем преступниками. Так нам будет безопасней.
- Да, безопасней друг от друга. - Джиму нравится такой подход, в нем есть что-то
правильное. - А тебе не приходило в голову, что нас-таки могут поймать?
- А если поймают - что нам будет?
- Не знаю. - Джим открывает заднюю дверь фургона. - Я всегда думал, что смогу
выторговать условный приговор, если расскажу, как я это делаю.
- А они не знают?
- Нет, - говорит Джим с тихой гордостью. - Я изобрел этот способ. Только я его
знаю. - Он тянется за запасное колесо и вытаскивает кожаный футляр.
- Только ты? - Айрин привстает на цыпочки, смотрит ему через плечо.
- Несколько лет работал над этим. На телефоны ставят серьезные замки, хитрые и
прочные. Даже с кувалдой и ломом меньше чем за полчаса трудно управиться. А у
меня в мастерской было несколько выброшенных телефонов, я на них тренировался. И
однажды - озарило.
Джим расстегивает молнию на футляре и вытаскивает Штуковину. Проверяет, как она
работает - все в порядке.
- Ну что ж, вперед!
Они вместе подходят к телефонной будке, Джим входит внутрь, расстегивает куртку
так, что полы ее прикрывают аппарат, снимает трубку, зажимает ее между ухом и
плечом - чтоб не вызывать подозрений. Нащупывает замочную скважину, вставляет
Штуковину.

Она входит медленно, шаг за шагом, на пленке моторного масла. Джим ведет ее с
полузакрытыми глазами, ищет тот самый, особенный щелчок. Находит поводок и
сдвигает его.
На секунду ему показалось, что ничего не получилось - бывало, что Штуковина не
срабатывала, и он так и не разобрался, почему - но дверца аппарата распахнулась,
открыв аккуратные ряды монет. Джим вытащил свежий пластиковый пакет, подставил,
дернул рычаг. Водопад четвертаков.
Монеты издают совершенно невпечатляющий, мусорный звон. Чертовы рейгановские
четвертаки. Он не видел ни слова об этом в газетах - но администрация снова
деноминировала деньги. Когда Линдон Джонсон ввел дешевые алюминиевые четвертаки,
был страшный шум - а теперь в стране такой бардак, что никто и не замечает.
Четвертаки звенят, как кастрюльный металл, никакого серебряного звона. Их можно
легко ломать плоскогубцами.
Джим закрывает дверцу аппарата, выходит из будки. Айрин смотрит широко
раскрытыми глазами.
- Ты гений! Замечательное изобретение!
Они идут к фургону.
- Хорошо, что это не новый карточный аппарат, - говорит Джим. - Если AT&T дать
волю - не будет ничего, кроме этих проклятых карточек.
Джим вынимает шланг из бензобака, возвращает его в колонку. Они залезают внутрь
и выезжают на дорогу. Джим сует ей пакет:
- Это твое.
Айрин берет пакет, прикидывает его вес:
- Ты цыган. Они так же делают с рублями - цыгане, армяне с черного рынка. Они
всегда швыряют деньги. Как воду. - Она засовывает пакет в сумочку.
- Черный рынок... Ты там, в СССР, была связана с этими людьми?
- Джим, мы все покупали на черном рынке. Абсолютно все. Даже большие шишки -
дочь Брежнева... Ее приятель Борис - он был цыганом, занимался контрабандой
бриллиантов, картин - всего, что угодно. - Казалось, что Айрин смешно. Какой-то
русский черный юмор, как будто она соскользнула в сточную канаву и была этому
рада - по крайней мере понимала, где она находится. - Я знала, что когда-нибудь
встречу янки-цыгана. Гангстер американской мафии!
- Я - один. Цыгане и мафия - у них семьи, таборы.
- Меня сегодня ограбили, а теперь я с гангстером.
- Ты это говоришь, как будто тебя это радует.
- Я нашла что-то настоящее. Наконец-то - настоящая Америка.
- Айрин, это - пустыня.
Айрин смотрит в окно:
- Да.
- Нью-Мексико - это не только пустыня. Тебе надо побывать в Калифорнии. Или в
Орегоне.
- Америка - вся, как пустыня, Джим. Не во что упереться. Когда тебе не во что
упереться, не чувствуешь давления - это как будто вообще ничего нет. Ты можешь
кричать и говорить все, абсолютно все - и никто даже не настучит. Это... как
будто нет воздуха. Как в космосе.
- Какая вообще жизнь там, в России? Действительно так сильно отличается?
Айрин отвечает спокойным, ровным голосом:
- Джим, там в сотни раз хуже, чем американцы могут себе представить.
- Я был во Вьетнаме. Я много чего повидал.

- Вы все здесь - невинные дети. Младенцы. Америка против России - как
испорченный ребенок в нарядном костюмчике против старого бандита с дубиной.
Голос ее становится сдавленным.
- Ты их так сильно ненавидишь?
- Они ненавидят вас. В один прекрасный день они раздавят вас, если смогут. Они
ненавидят все свободное, все, что не принадлежит им.
- А как же Горбачев? С которым они подписывали договор? По TV говорят, что он -
другой.
- Не может быть. Если бы он был другим - он никогда не стал бы начальником.
- Может, он всех обманул? А они были слишком тупы, чтобы заметить?
Айрин коротко смеется.
- Но ты же обманула их? - настаивает Джим. - Ты же вырвалась!
- Да, мы вырвались. А что хорошего? Мой муж мертв. Он хотел сражаться за
свободу, помочь американцам оставаться свободными. Поэтому мы отправились в ЛосАламос.
- Да? Почему?
- Звездные Войны. Космический щит.
Джим заходится нервным смехом:
- Айрин, только не говори, что ты веришь в эту чушь! Ей-Богу, эта хреновина не
взлетит и через тысячу лет.
- Американцы были на Луне! Американцы могут изобрести все!
Ранние зимние сумерки скрыли горизонт. Джим включает фары.
- Похоже, что вы не угадали, да?
- Разработчики "Звездных Войн" не верили моему мужу. Они думали, что он
марксист, прислан шпионить, как Клаус Фукс. Ему не дали никакой работы, вообще
никакой! Он был готов подметать, убирать - все, что угодно. Он был идеалистом.
- Тогда он пошел не в ту контору. "Звездные Войны" - это просто способ для
правительства перебросить наши деньги в Bell Labs, TRW, General Dynamics - всей
этой шайке толстомордых с сигарами.
- Русские боятся Космического Щита. Они знают, что это сделает их дурацкие
ракеты бесполезными.
- Послушай, я служил в американской армии. Я чинил такие вещи, понимаешь?
Вертолеты с восьмидесятидолларовыми болтами, которые любой кретин может купить
на углу за десять центов - все это просто перевод денег.
- Америка - богатая и свободная, - протестует Айрин. - Вьетнам -
концентрационный лагерь!
- Мда? Тогда как получилось, что нам там надавали по заднице?
- Крестьянам промыли мозги марксистской ложью.
Джим вытирает нос.
- Знаешь, Айрин, с тобой не очень легко общаться.
- Мне это говорили и раньше, в Магнитогорске. Правда горька, да?
- Попробуй - узнаешь, - бормочет Джим.
Она не реагирует. Миля за милей проходят в тишине, но не в напряженной тишине а
в спокойном, почти уютном молчании.
Ему это нравится. Нравится, что в соседнем кресле сидит сбежавшая русская вдова
со странностями. Она как-то попадает в его настроение. Все события складываются
во что-то, напоминающее авантюру.

Ему нравится, что она молчит после того, как все сказала. Он сам не любитель
трепаться. Прошло немало времени с тех пор, как он действительно говорил с кемнибудь.
Случайные попутчики - но и они нынче стали другими.
Нет больше улыбающихся хипов, угощающих косячком случайных друзей. Теперь почти
все, кого он подбирал - бедняги, ищущие работу, с усталыми голодными глазами и
грустной историей, длинной, как шоссе.
Постепенно темнеет, мир теряет грани, сворачивается в конусы света от фар. Джим
чувствует уют. Он любит ехать ночью, в белой блестящей воронке.
Это его место, здесь мир легко проплывает мимо под монотонное шуршание шин.
Он любит быстро ездить по темным дорогам. Никогда не видно далеко вперед, но
каким-то чудом впереди всегда оказывается шоссе. Для Джима всегда было чудом то,
что ночная лента асфальта никогда не кончается внезапно - и все, как когда
кончается кассета. Дорога никогда его не подводила.
Джим протягивает руку, вставляет в магнитофон первую попавшуюся кассету.
"Sweethearts of the Rodeo". Джим видел их однажды по Country Music Television, в
отеле в Таксоне. Это сестры. Пара очень симпатичных девиц.
За последние месяцы он прокрутил эту кассету не меньше пары сотен раз, и теперь
он не слышал музыку - но она как бы окружала его, как дым.
- У тебя есть джаз?
- Что? Например?
- Дюк Эллингтон. Дэйв Брубек. Брубек - великий артист.
- Я могу слушать почти все. Однако джаза нет. Можно купить где-нибудь, в ЭльПасо.
- Я не могу разобрать, что эти женщины поют.
- Айрин, это не надо понимать. Просто впитывай их.
Они проезжают ровный, пыльный городок под названием Эспаньола. Неоновые вывески
над закусочными и заправками. Джим нашел поворот на 76 шоссе на юг.
- Я думаю, мы заночуем в Санта-Фе. Тебя это устраивает?
- Согласна.
- Знаешь там дешевые отели?
- Нет. Я никогда не была там.
- Почему? Это же недалеко.
Она пожимает плечами:
- Я никогда много не путешествовала. В Советском Союзе с внутренним паспортом
много проблем. И у меня никогда не было машины, и я не умею водить.
- Не умеешь водить? - Джим барабанит пальцами по рулю. - А чем ты занимаешься?
- Читаю книги. Солженицын, Пастернак, Аксенов, Исаак Бабель...
- Звучит угрожающе.
- Я много узнала про советскую ложь, которой нас пичкали всю жизнь. Не так
просто узнавать правду. Я сидела и думала, пыталась понять. На это уходит много
времени.
- Да, у тебя такой вид. - Джим чувствует к ней острую жалость. Сидит в убогой
квартире, читает книги. - У тебя есть тут друзья? Родственники?
Айрин качает головой:
- Нет, Джим, нет друзей. А у тебя?
Джим заерзал в кресле, откинулся:

- Ну, я же путешествую...
- Джим, у тебя одинокое лицо.
- Наверное, мне пора побриться.
- У тебя есть жена, дети?
- Нет. Не люблю быть привязанным. Я люблю свободу. Перемещаться, смотреть
вокруг...
Айрин вглядывается через стекло в летящие световые конусы.
- Да, - произносит наконец. - Очень красиво.
Они останавливаются размяться в национальном парке к северу от Санта-Фе. Джим
вдруг начал беспокоиться о том, что кто-то мог сообщить в полицию о стрельбе;
возможно, кто-то запомнил номер фургона. Он открывает потайной ящичек в задней
панели, просит Айрин вынуть новые номерные знаки.
Айрин выбирает колорадские номера, которые Джим снял в свое время с грузовика в
Боулдере. Разумеется, он изменил номер - перебил восьмерки на нули,
потрескавшиеся места подкрасил краской из набора авиамоделистов.
Все запасные номера были переделаны. У Джима в запасе их было всегда не меньше
десятка. Он достиг мастерства в такой переделке, сделал из нее своего рода
искусство. Помогает от скуки.
Джим электрической отверткой отвинчивает старые номера, вешает новые.
Он работает на ощупь, Айрин караулит. Джим ломает старые номера пополам и
засовывает в придорожную урну.
Холодный ночной воздух стекает с невидимых гор, пробирается через одежду Джима,
сверлит его виски. Джим забирается на водительское кресло, кашляет, трет нос и
чувствует себя почти мертвым.
Он останавливается у первого же мотеля - Best Western в пригороде Санта-Фе. Это
двухэтажное сооружение рядом с шоссе, с освещенной вывеской и гудроновыми
площадками.
Портье выглядит успокаивающе сонным и скучающим. У Джима мало бумажных денег, и
он решается использовать пластик. Фальшивое имя, фальшивое калифорнийское
удостоверение личности - но люди из Visa пока не вычислили его. Почту Джим
получает на адрес своего отца в доме престарелых. Каждый месяц он посылает
старику немного наличных.
Джим расписывается, берет медный ключ на большом желтом брелке. Айрин подходит к
сигаретному автомату в холле, внимательно и осторожно отсчитывает четвертаки и
дергает ручку. В ее взгляде ожидание чуда, как у игрока в Лас-Вегасе.
Выскакивает пачка "Мальборо" в целлофане. Айрин забирает ее с тихой улыбкой.
Джим чувствует ее восторг, несмотря на боль в верхушках легких. Айрин радуется
всему, как ребенок. Жаль, что у него мало наличных - приятно было бы сунуть ей в
руки хрустящую пятидесятидолларовую бумажку.
Джим загоняет фургон на стоянку, мимо "датсунов" и "хонд", мимо дверей, залитых
желтым холодным светом.
Он находит комнату 1411 - за металлической лестницей. Отпирает дверь, включает
свет. Две кровати. Хорошо.
- Господи, как мне хреново... Ты пойдешь в ванную? Я собираюсь в горячий душ.
Айрин присаживается на одну из кроватей, рассматривает пачку сигарет:
- Что?
- Все в порядке? Хочешь кока-колы? Мы можем заказать еду.
Она кивает:
- Все хорошо, Джим.
В ее взгляде ясно читается, что не все хорошо. Когда она прыгнула в фургон, ей
не пришло в голову - как, впрочем, и ему - что в конце концов они будут спать
вместе.

Джим думает, что надо бы присесть рядом и все это с ней обсудить. Но он устал,
ему плохо, и ему никогда не удавались Большие Серьезные Разговоры с женщинами.
Он был уверен, что, стоит начать Большой Серьезный Разговор, и конца этому не
будет.
Джим запирается в ванной, открывает скрипучий кран. Жесткая, металлическая вода
из глубоких пустынных скважин, как гвозди...
Джим лежит в потрескавшейся ванне, осторожно смачивает измученный, пересохший
нос, думает о ней. Думает о том, чего она хочет на самом деле, хочет ли она
чего-нибудь, какое отношение это все имеет к нему. Что она делает там, в
комнате... Возможные варианты: a) она звонит в полицию, b) она испугалась и
убежала, c) ждет его с пистолетом наизготовку, или даже d) лежит обнаженная в
кровати под простыней, натянутой до подбородка и с ожидающим выражением лица.
Наверное, d) - худший вариант. Он не готов к d), это слишком серьезный шаг...
уже засыпая, он понимает, что уже забыл, что было под a) и b)...
Джим совершает нечеловеческое усилие, вылезает из ванны, кожа горит, в голове
шум. Вытирается, влезает в несвежие джинсы и майку. Открывает дверь.
Айрин сидит в единственном кресле, около лампы и читает гидеоновскую Библию. В
комнате холод - она не включила термостат. Возможно, не знала как.
Джим включает его на максимальную температуру, дрожа, влезает в одну из
кроватей.
Айрин смотрит на него поверх Библии:
- Джим, ты очень болен?
- Да. Извини, так получилось.
Она закрывает Библию, заложив страницу пальцем:
- Я могу тебе помочь?
- Нет. Спасибо. Мне просто надо немного поспать. - Он натягивает одеяло, но
дрожь все не проходит. Смотрит на нее слезящимися глазами, пытается заставить
себя думать. - Ты, наверное, голодна? Знаешь, как заказать пиццу?
Айрин показывает ему пакетик крекеров.
- Да, - говорит Джим, - это тоже вкусно.
- Я давно хотела прочитать эту книгу!, - говорит Айрин, в голосе ее
удовлетворение. Она открывает пакетик с крекерами и углубляется в Библию.
Джим просыпается в сухом, перегретом воздухе, встает, выключает термостат. Айрин
садится в кровати, еще не полностью проснувшаяся, испуганная и потерянная.
Видно, что она уснула с мокрыми после душа волосами.
- Привет, - хрипит Джим и идет в ванную.
Он пытается прокашляться, чистит зубы, собирает волосы в конский хвост.
Бреется.
Когда он выходит, Айрин уже одета и причесывается перед зеркалом.
Одежда на ней та же, что и вчера - другой нет.
Между ними ничего не решилось, но страха стало меньше - в конце концов, они
успешно провели ночь, более-менее вместе - и обошлось без насилия и перестрелок.
- Ты как?, - спрашивает Джим.
- Спасибо, все хорошо.
- Отлично. Сегодня мы отправляемся в Санта-Фе, по дороге возьмем еще денег.
Они завтракают в пончиковой, делают три остановки у телефонов. Джим предпочитает
телефоны у шоссе - так легче сматываться.
Оказывается, он уже вскрывал эти телефоны раньше - Штуковина оставляет почти
незаметные характерные царапинки. По виду этим царапинкам не меньше трех лет.

Джим останавливается у пригородного отделения банка и отправляет туда Айрин со
звенящей сумкой. Возвращается она с четырьмя двадцатками и победной улыбкой.
- Отлично, - говорит он ей, дает ей одну бумажку и прячет остальные три в
кошелек. - Они задавали вопросы?
- Нет.
- Обычно так и бывает. Испугалась?
- Нет. - Она извлекает из сумки гидеоновскую Библию. - Джим, я украла ее.
- Ты украла гидеоновскую Библию?!
- Да. Как цыганка.
- Да... В следующий раз ты срежешь этикетки с матрасов.
Она задумалась над его словами:
- Хорошо, Джим.
Это должно было быть смешным, но ему почему-то стало очень грустно.
После обеда они обработали еще три телефона. Больше, чем обычно - но двоим и
нужно больше. В придорожном магазинчике Джим купил им новые джинсы, рубашки и
носки.
У кассы он вдруг замечает дешевую соломенную ковбойскую шляпу и покупает ее.
Надевает ее на голову Айрин. Она все равно выглядит дикой и почти отчаявшейся -
но теперь очень по-американски, времен Великой Депрессии.
Может быть, она и страшна - но Джима это не очень волнует. Он знает, что
настоящие женщины не похожи на девочек из телевизора.
Да и сам он выглядит страшновато. Бывают дни, когда он смотрит на себя в зеркало
и думает - что же случилось? Тогда он выглядит загнанным и испуганным
неудачником с глубокими морщинами вокруг глаз. Любому копу и служащему мотеля по
всей Америке сразу должно быть ясно - жулик. В такие дни он просто не выходит из
фургончика, прячется за тонированными стеклами - и едет.
Вечером они выезжают из Санта-Фе по шоссе 25 на Юг. Горы сменяются равнинами.
Около десяти вечера они подъезжают к Альбукерку, останавливаются в маленьком
мотеле. Заведение пятидесятых годов под названием Sagebrush.
Тридцать лет назад оно обслуживало огромные грузовики и сияющие хромом
универсалы. Теперь вокруг мотеля разросся город, вместо огромных грузовиков
используются самолеты - и теперь здесь грустные женатые пьяницы обманывают друг
друга. Резные рамы ковбойских картин покрылись пылью.
Джим чувствует себя немного лучше, не таким разбитым и усталым - и он приносит
из фургончика свои игрушки. Видеомагнитофон с коробкой кассет, "макинтош" с
модемом и жестким диском. Включает подавитель помех в розетку около одной из
кроватей.
Айрин садится на край матраса, вглядывается в телевизор.
- Когда мы в ГУЛАГе наматывали портянки - не беспокоились о помехах.
- Да уж... Сейчас я уберу эту чушь с экрана. Поразвлекаемся. - Джим подключает
кабель к телевизору, включает видеомагнитофон. На экране шипение серого снега. -
Видела такую штуку?
- Конечно. Видео, - она произносит это слово как "вииди-о", - я знаю, как им
пользоваться.
- А как насчет "макинтоша"? Видела когда-нибудь такое?
- Мой муж был инженером, он знал все про компьютеры.
- Это хорошо.
- Он проводил расчеты на большом государственном компьютере.

- Серьезный был человек, - грустно говорит Джим. Открывает коробку с
видеокассетами, вынимает одну. - Смотрела "Every Which Way But Loose"? Очень
люблю его.
Айрин заглядывает в коробку, вытаскивает наугад кассету, разглядывает коробку.
- Это же порно! - Роняет кассету, как будто та обожгла ей пальцы. - Я не смотрю
порно!
- О Господи, расслабься, ладно? Никто тебе и не предлагает.
Айрин перебирает кассеты, на лице - отвращение.
- Эй, это мое, личное. Не бери в голову, - говорит Джим.
Она вскакивает с кровати, тонкие руки дрожат. Джим видит на ее лице настоящий
ужас. Он не понимает, что с ней происходит - она чертовски тяжело воспринимает
безобидные мелочи.
Они молча смотрят друг на друга.
Наконец из нее вырывается поток слов:
- Джим, ты очень болен? У тебя СПИД?
- Да какого черта?! У меня простуда, понимаешь? Простуда! Нет у меня никакого
СПИДа! Кто я, по-твоему?
- У тебя нет друзей, - Айрин говорит с подозрением, - ты живешь один, всегда
бежишь, прячешься...
- Ну и? Это мое дело! А где твои друзья? Наверное, ты и Товарищ Муж были очень
популярны там, в Магнетвилле? Поэтому ты здесь, разве не так?
Она смотрит на него широко распахнутыми глазами.
Эмоциональная вспышка уходит, оставляя Джиму усталость и злость - на себя
больше, чем на нее.
- Ладно, - говорит он, встряхиваясь. - Сядь, хорошо? Ты меня нервируешь.
Айрин опирается о стену с обоями в цветочек, обхватывает свои плечи. Тяжело
смотрит в пол.
- Послушай, - говорит Джим, - если у тебя ко мне такое параноидальное отношение,
давай расстанемся. У тебя теперь хватит денег на автобус. Возвращайся в ЛосАламос.
Айрин тяжело вздыхает, теперь она выглядит измученной. Собирает силы, ровно
произносит:
- Джим, я тебе не позволю.
- Не позволишь - что?
Она собралась. Решительный взгляд - пути назад нет.
- На самом деле ты хочешь этого, да? Именно поэтому я здесь. Ты хочешь, чтобы я
тебе позволила, - она видит, что он не понимает, - позволила тебе сделать это, -
от напряжения ее голос хрипнет, - мужчина и женщина.
- А. Это. Я понял. - Джим моргает, обдумывает сказанное и снова впадает в
бешенство. - Да?! А кто тебя, черт побери, просит?
- Ты попросишь, - уверенно отвечает Айрин. - Женщины разбираются в таких вещах.
- Да? Что ж, может быть, я попрошу, а может быть, и нет. Но сейчас - я не
попрошу. По крайней мере не сейчас, когда у меня этот чертов насморк. - Он
пинает ковер носком каблука. От всего этого начинает болеть шея. - Послушай, мне
не 18 лет. Я не пытаюсь раздевать всех женщин подряд.
Она приглаживает волосы, как-то по-утиному двигает головой:
- Хорошо, я воровка. Я цыганка. Но, Джим, я не шлюха!

- Если бы мне нужна была шлюха - я бы ее и снял. Зачем мне возить с собой шлюху?
- Тогда - в чем дело? Если ты не хочешь, чтобы я позволила тебе - зачем ты взял
меня с собой?
- Черт. - Джим удивлен сам себе. - Мне стало жаль тебя. Я просто подумал, что
тебе нужно быть свободной. Свободной, как я.
Она смотрит на него.
- Это так странно?
- Да.
- Правда?
- Да.
- Ну, может быть. Не знаю.
Айрин роется в своей куртке, зажигает "Мальборо" спичкой из мотельного коробка.
Руки у нее побледнели. Похоже, она уже не так боится его, не то чтобы верит ему
- но наблюдает.
Джим разводит руками:
- Я уже перестал понимать, что странно, а что нет. Все было так давно... Оценки
других для меня мало что значили.
- Я все равно не понимаю - зачем?
- Я не думал о том - зачем. Просто сделал так.
Это мало что проясняет. Айрин прищуривается и выпускает дым. Он пробует еще раз:
- Я думаю - мы не очень похожи. Но в чем-то у нас много общего. Больше, чем у
большинства людей. Нормальных людей.
Она кивает. Кажется, начинает понимать.
- Мы беглецы.
- Ну нет - тогда уж - свободные существа! У беглецов нет радостей в жизни.
Посмотри на все эти игрушки! Сейчас я тебе покажу кое-что.
Джим отворачивается от нее и запускает "макинтош". Когда он начинает мышкой
переносить пиктограммки, Айрин заглядывает ему через плечо.
Он вкладывает трубку мотельного телефона в акустический соединитель, "Мак"
пропискивает цифры, соединяется с электронной доской объявлений.
Пробегает через входные меню, экраны растворяются, улетают - как электронный
"клинекс".
- Что это? - спрашивает Айрин.
- Хакеры. Телефонные пираты.
- Кто они?
- Люди, которые воруют у телефонных компаний. Коды для междугородних переговоров
и так далее.
- Но это же не люди. Это только слова на телевизоре.
Джим смеется, растирает нос.
- Не будь такой деревенщиной. У этих ребят целый свой мир.
- Это компьютеры, не люди.
- На самом деле все еще запутанней, - в голосе Джима появляется неуверенность. -
Сейчас это не умные ребятки-хакеры, это уличные парни, настоящие бандиты. Я
видел их, они ошиваются в больших аэропортах. Ты даешь им пятерку, они заходят в
телефонную будку и могут соединить тебя с Гонконгом, Лондоном... С Москвой, если
хочешь - с чем угодно.

Айрин смотрит непонимающим взглядом.
- Это все новые телефонные компании, - говорит он. - Sprint, MCI. Теперь все
действительно превратилось в хаос.
- Хаос? Что значит "хаос"?
- Хаос... - Джим остановился, задумался. Что такое, на самом деле, хаос? -
Чертовски странное слово, если над ним подумать. Почти философское.- Хаос - это
когда все перемешано, запутано, сложно. И - гм непредсказуемо. Наверное, это
слово означает то, что мы не можем понять. Возможно - никогда не сможем понять.
- Как "непонятное"?
- Да.
Джим смотрит на анонимные сообщения, проползающие по экрану.
Предупреждения, секреты, жаргон.
- Знаешь, когда я только начинал - все было очень просто. Была просто Телефонная
Компания. Ma Bell. Куча больших шишек. Им принадлежали провода по всей стране,
от побережья до побережья, у них были тысячи сотрудников, миллионы и миллиарды
долларов. Но потом они захотели влезть в компьютеры. Новая, динамичная
индустрия, все такое. Но для этого им пришлось лишиться монополии на телефонную
связь. И они это сделали! Они отдали всю свою централизованную систему, всю свою
власть. Я до сих пор не понимаю - почему они так поступили. Так что теперь все
по-другому. Нет больше Большой Телефонной Компании с ее мордастым
представителем, нет наверное, нет этого духа. И осталась просто компания,
пытающаяся заработать немного денег.
Он не знает, понимает ли она его - но, кажется, она поняла тон его голоса.
- Джим, и ты этим расстроен?
- Расстроен? - Он подумал над этим. - Пожалуй, нет. Просто я теперь мало что
понимаю. Теперь это не Я против Них - понимаешь, маленький парень, бросающий
вызов самым жирным котам... Я, наверное, ненавидел их. Но даже когда они были
большими, и плохими, и неуязвимыми - я понимал что-то. Они были жирными котами,
а я был Робин Гудом. Но теперь я - никто. Эти телефонные хакеры, серьезные
программисты, сидят ночами, грызут печенье и взламывают коды... некоторые из них
- дети.
- Америка, - говорит она. - Странная страна.
- Возможно, мы это изобрели. Но когда-нибудь так будет везде.
Она смотрит в экран, как будто это тоннель.
- Горбачев много говорит о компьютерах в своей пропаганде. Очень много.
- Высокие технологии, черт их дери. На самом деле они вокруг нас, везде. - Джим
улыбается ей. - Хочешь соединиться с доской объявлений? Выберешь себе забавное
прозвище.
- Нет.
Она гасит сигарету, зевает.
- Джим, все эти машины на моей кровати...
- Ну тогда надо их оттуда убрать.
Он разъединяет связь и выключает "Макинтош".
Рано утром она трясет его за плечо.
- Джим, Джим! - Она испугана, ее лицо совсем рядом с ним.
Он садится.
- Полиция? - Бросает взгляд на часы: 6:58.
- Телевизор. - Она показывает на него - он тихо шипит в углу, на экране белая
статика. Джим хватает очки, цепляет их за уши.

Комната вплывает в фокус. Видеомагнитофон все еще подключен к телевизору, на
полу рядом с его пультом - пепельница, набитая окурками "Мальборо".
Джим косится на это:
- Ты сожгла видеомагнитофон?
Внезапно он замечает на полу пушистые комки смятой и спутанной видеопленки.
Вспоминает, что во сне он слышал какой-то треск и шорох.
- Какого черта? - кричит он. - Ты смяла мои пленки? Восемь, нет, десять! Как ты
могла?
- Посмотри на телевизор. Посмотри на него.
Он смотрит:
- Статика.
Вылезает в трусах из кровати, натягивает джинсы. Злость поглощает его.
- Я понял. Мои порнофильмы. Просто не могу поверить, ты уничтожила их, ты
сознательно уничтожила мои вещи! - голос его становится громче. - Корова! Тупая
сука! Ты испортила мои вещи!
- Никто не должен смотреть такое.
- Я понял, - говорит он, застегивая джинсы, - ты смотрела их, да? Пока я спал -
ты встала, чтобы посмотреть порнофильмы. Но когда ты это увидела, ты не смогла
справиться с собой. Ты знаешь, сколько это стоит?!
- Это гадость. Грязь.
- Да, но это лучшая гадость и грязь, черт возьми! "Дебби в Далласе", "Полуночные
ковбойши"... Просто не верится. Так ты заплатила мне за то, что я тебя подвез,
да? - Кулаки его сжимаются.
- Хорошо, ударь меня, как настоящий мужчина - но потом выслушай меня!
- Нет, - говорит он, поднимая ботинки. - Не буду я тебя бить. Следовало бы - но
я вроде как джентльмен.
Джим надевает вчерашние носки.
- Вместо этого я тебя оставлю, прямо здесь, в этом мотеле. Все, девочка, адью.
- Посмотри на телевизор. Джим, пожалуйста, посмотри.
Он снова смотрит:
- Ничего. И выключи наконец видеомагнитофон. Нет, стой - лучше я сам.
- Посмотри внимательно, - говорит Айрин, ее голос дрожит. - Ты не понимаешь?
На этот раз он пристально вглядывается в экран.
И теперь он что-то видит. Он никогда бы не заметил, если бы она ему не показала.
Статика как статика - бессмысленность, шум, хаос.
Но с легким шоком понимания он осознает, что там действительно что-то видно. В
кипящем море шипящих разноцветных точек какое-то подобие порядка.
Движение, форма - он почти видит их, но они остаются у самой грани понимания. От
этого бросает в дрожь - ключ, который мог бы открыть новый мир, если найти
правильный угол зрения, правильный фокус.
- Ничего себе, - говорит он, - в этой дыре есть спутниковое телевидение? Какаято
интерференция или что-то вроде. Чертовщина.
Айрин пристально вглядывается в экран. Страх уходит с ее лица.
- Это красиво, - говорит она.
- Какой-то странный сигнал... ты что-нибудь делала с проводами? Выключи
видеомагнитофон.

- Подожди немного. Очень интересно.
Он наклоняется, отключает аппарат.
Телевизор включается в утреннее шоу, радостные широковещательные идиоты.
- Как ты это сделала? Какие кнопки ты нажимала?
- Никак, - отвечает она, - я смотрела, и все. Очень внимательно смотрела.
Сначала - непонятно, но потом я это увидела!
Злость покидает Джима. Эти странные движущиеся контуры как-то сбили напряжение,
лишили его сил. Он смотрит на скомканные пленки, но не может снова поймать ту
внезапную ярость. Ей не следовало вмешиваться в его дела, но она не может
манипулировать им. В конце концов, он, если захочет, всегда может купить еще.
- Ты не имеешь права портить мои вещи, - говорит он, но уже без былой
уверенности.
- Мне плохо от них, - говорит она, смотря прямо на него холодными, голубыми
глазами. - Ты не должен смотреть на шлюх.
- Это не твое... ладно, просто никогда больше так не делай. Никогда, ясно?
Она смотрит на него, глаза не движутся.
- Теперь ты меня оставляешь? Потому что я не позволила тебе, поэтому. Если бы я
позволила тебе ночью, сейчас ты не был бы зол.
- Не начинай это сначала.
Джим надевает бейсбольную кепку. За ночь одна ноздря у него прочистилась.
Пересохшая, ноющая - но дышащая. Маленькое чудо.
Они чистят телефоны в маленьких городках у шоссе. Белен, Бернардо, Сорокко...
Правда, и последствия... Джим задал быстрый темп. Он думает о том, как заставить
ее страдать. Просто высадить ее как-то недостаточно, это не вариант. Между ними
идет борьба, и он не очень понимает правила.
Он не так много может сделать ей - молчание не смущает ее, пропущенного обеда
она не замечает.
Он думает о сказанной ей фразе про ГУЛАГ. Джим представляет, что это такое -
советский исправительный лагерь, серьезная штука. Настоящая. Он всегда ненавидел
власти, но ему никогда не приходилось сидеть в тюрьме, напрямую сталкиваться с
ними, идти против власти в открытую. Где-то в глубине сознания он понимает, что
рано или поздно это произойдет какой-нибудь излишне внимательный клерк, хороший
семьянин, уведомит полицию, вежливый инспектор с блокнотом: "Если Вас не
затруднит, могу ли я взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр?.."
А затем - допросы: "Вы действительно считаете, что мы поверим, что вы жили на
доходы от ограбления телефонов-автоматов восемь лет?!"
- Прекрати!, - говорит Айрин.
- Что?
- Ты скрежещешь зубами.
- Ой.
Джим ведет машину на автопилоте, дорога под колесами как полузаметный пар.
Внезапно окружающий их мир врывается в его сознание февральское небо,
раскинувшаяся вокруг пустыня, указатель.
- Ух ты! - он бьет по тормозам. - Национальный Заповедник White Sands! Черт меня
побери!
Он съезжает с магистрали, едет на восток по хайвею 70.
- Вайт Сэндз! Сколько лет я здесь не был! Не могу проехать мимо.
- Но ты говорил - мы едем в Эль-Пасо, - Айрин протестует.

- Ну и что? Вайт Сэндз - вне этого мира!
- Но все же ты говорил - Эль-Пасо.
- А плевать, мы можем делать все что хотим - никто не смотрит!. - Он улыбается,
наслаждаясь ее растерянностью. - Вайт Сэндз - это фантастика, ты не пожалеешь об
этом!
Она расстроена. Наконец произносит:
- В Вайт Сэндз - ракетный полигон.
- А, так ты уже знаешь, - говорит Джим без улыбки. - Плохо, Айрин, очень плохо.
Я как раз собирался продать тебя Армии США, для тренировки в стрельбе.
- Что?
- Да, знаешь, Армия покупает русских и расставляет их на нулевой отметке. Я
прикидывал - можно сделать три-четыре сотни.
Она лезет в сумочку за сигаретой.
- Очень смешно, Джим. Ха-ха-ха. Но я все равно не позволю тебе. Даже в пустыне.
Где никто не смотрит.
- О Господи, расслабься, ладно? У тебя явно преувеличенное мнение о себе.
Вместо ответа Айрин выпускает дым поверх приборной панели, смотрит холодно и
отстраненно.
Он давно не был в Вайт Сэндз. Гипсовые дюны, хрустальная пыль. Раньше здесь было
морское дно, теперь оно само превратилось в море. Постоянные невидимые течения -
слабый ветер медленно перекатывает песчаные волны.
Здесь есть жизнь - маленькие кусты и странные колючие травы, названий которых он
не знает. Белое на белом на белом - а вверху - небо, облака на котором по
контрасту кажутся серыми, небо, голубизна которого превратилась в цвет океана.
Джим платит за въезд. Они тихо углубляются в парк, миля за милей.
Наконец Джим глушит двигатель, выходит, хлопая дверью.
- Ты идешь?
Ему кажется, что она не сдвинется с места, будет сидеть с надутым видом. Но она
выходит, обнимает себя руками. Джим запирает фургон, и они идут под
пронизывающим ветром к горизонту.
Они поднимаются на дюны, Айрин со стоическим выражением идет в нескольких шагах
за Джимом. Песок незаметно проникает повсюду, после мили ходьбы его по кружке в
каждом ботинке.
Наконец они абсолютно одни. Никаких следов человека, ничего, кроме неба и песка.
Они стоят на вершине дюны, Джим поднимает воротник кожаной куртки, Айрин
приглаживает рукой волосы. Она бледна, ее куртка застегнута до горла.
- Здорово, да? - говорит Джим.
Она не отвечает.
Он поворачивается на месте, разводит руки, осматривает горизонт.
- Айрин, ты что-нибудь чувствуешь?
Она качает головой:
- Нет. Что я должна чувствовать?
- Это свобода. Именно так выглядит настоящая свобода. Никаких правил, никто не
видит тебя. Нет законов, судов, добра и зла. Ничего нет, кроме тебя и меня.
- Неподходящее место для жизни. Наверное, подходящее для убийства.
- Да, лучшее стрельбище в мире. Именно поэтому Армия и использует его. Видишь
тот куст?

Джим вынимает револьвер из правого ботинка, придерживает правое запястье левой
рукой, медленно прицеливается.
Бам, бам, бам. Вокруг куста вырастают песчаные фонтанчики. Резкая отдача оружия,
удар горячего металла о песок, чистый, как хрусталь, возбуждают Джима, как
наркотик. Он улыбается и поворачивается к Айрин.
Ее револьвер был заткнут за ремень джинсов и прикрыт курткой. Сейчас он прямо
напротив его груди.
Слепой восторг Джима исчезает, как сон. На его лице все еще держится глупая
улыбка, в нем еще отдается смех. Он чувствует свое лицо, как маску из ощипанной
куриной кожи. Он не может говорить, страх сдавил ему горло.
Настоящий страх, более настоящий, чем любое другое чувство.
Медленно, очень осторожно он опускает правую руку. Показывает на куст.
- Теперь твоя очередь, - выдавливает слова.
Айрин отводит от него дуло. Она держит револьвер в вытянутой руке, выпускает две
пули, не целясь. Выстрелы оглушают его, на верхушке далекой дюны на мгновение
вырастают два острых песчаных шпиля, как последние судороги подстреленного
оленя.
Джим облизывает губы.
- Вот это меткость!
- Муж научил меня стрелять. Это его револьвер, он купил его. Он говорил, что ему
нужно оружие для защиты от агентов КГБ. Или от американских бандитов. Пушка не
помешает, так ведь?
- Да, я тоже к этому пришел.
- У тебя осталось три пули, - говорит Айрин. - У меня - только одна.
Они стоят на ветру.
- Холодно, - говорит Джим, все еще сжимая пистолет, - пойдем, что ли, в фургон?
Айрин взводит курок, проводит хромированным барабаном револьвера вдоль рукава
куртки. Четкое, сухое пощелкивание фиксатора.
- Мой муж умер, - голос ее дрожит, - он совершенно не разбирался в оружии. Он не
был... забыла слово... практическим?
- Практичным.
- Да. Для него револьвер был игрушкой. Для тебя тоже? Возможно, ты умрешь также,
как он.
- Ты застрелила его?
- Нет. Он сам себя застрелил, когда чистил револьвер.
Без предупреждения она нажимает на спуск. Звонкий щелчок.
Айрин сжимает губы в тонкую улыбку, поднимает револьвер, аккуратно прицеливается
в Джима:
- Попробовать еще раз?
- Нет. В этом нет необходимости.
- Что это значит?
Он говорит первое, что приходит в голову:
- Я не хочу, чтобы ты умерла.
Он не хочет, чтобы ОНА умерла? На редкость неподходящие слова для того, на кого
нацелен револьвер. Но тем не менее в этом есть какой-то смысл.

- Я просто хочу, чтобы ты жила, - говорит он. - Мы оба. Мы будем жить, и все.
Она серьезно размышляет над этим.
- Дай мне ключи, - говорит она. - Эта пустота... хорошее место, чтобы поучиться
водить машину. - Айрин слабо улыбается. - Тут я никого не задавлю. Сохраню чьюто
жизнь.
Джим левой рукой выуживает ключи из кармана. Взвешивает их на ладони.
- Ты уверена, что найдешь дорогу назад одна? Тут далеко, и следов не остается.
Вдобавок холодно и ветер.
В ней вспыхивает раздражение.
- Брось свой револьвер, - говорит она, мы пойдем вместе, пока я не увижу машину.
Джим подбрасывает ключи на ладони:
- Как-то это очень сложно.
- Брось револьвер.
Он поднимает левую руку, продолжая говорить:
- Знаешь, я могу бросить эти ключи. Они упадут в песок и, скорее всего, их
засыплет. Ты останешься холодной ночью с запертой машиной.
- А ты будешь здесь мертвый, да? Вместо меня, как ты хотел. - Ее зубы стучат.
Джим очень плавно и медленно поднимает правую руку. Его кисть замерзла, он с
трудом удерживает револьвер, ставший почти свинцовым. Отводит дуло в сторону, к
пустому горизонту.
БАМ. Боковым зрением он замечает фонтанчик песка. БАМ.
Он прокручивает барабан о бедро. Колесо рулетки смерти.
- Теперь мы с тобой в одной лодке.
- Да.
- А, какого черта! - он бросает револьвер к ногам, широко разводит руки.
Объятие для ветра.
Сначала она ему не верит - смотрит, как будто это был фокус, волшебное движение
- и он разнесет ее голыми руками. Он ждет.
Она, не отводя от него взгляда, бросает свой револьвер.
- Пошли, - говорит он и сбегает по склону дюны.
Она скользит следом, внизу ловит его руку. Лицо ее раскраснелось.
Внезапно он целует ее - даже не поцелуй, а быстрое, скользящее касание губ.
Приветствие - или попытка понять, на что это похоже.
- Я не хотел напугать тебя, - говорит он.
Айрин не отвечает.
- Я не сделаю тебе ничего. Я не для этого здесь.
- Да.
Солнце садится. Они замерзли и идут быстро. На мгновение ему кажется, что он
потерял ориентацию, им не найти пути к фургону. Они вместе замерзнут,
превратятся в мумий, медленно исчезнут под дюнами. Он ничего не говорит, плотно
сжимает губы и продолжает идти.... и видит фургон.
Они залезают внутрь. Джим заводит мотор, включает печку.
- Мы можем спать сегодня в фургоне. Звезды в пустыне - это что-то.

Она протягивает руки к отверстию печки, поеживается.
- Я хочу уехать из этого места. Оно пугает меня.
- Прости, - говорит он. В его голосе все еще дрожь от удивления, что он еще
жив. - Иногда меня заносит. Когда долго живешь один... и пустыня странно влияет
на людей.
- Тринити, - говорит она.
- Что?
- Проект "Манхэттен". В Лос-Аламосе. Американцы, одни в пустыне...
- А. Да, мы это изобрели.
- А теперь это везде, - говорит она. И смотрит вокруг: на песках тени, как
синяки. - Джим, давай уедем отсюда.
- Хорошо. - Он включает передачу.
Джим ищет их следы в лучах фар, Айрин сжалась, молчит, загнанная, ни в чем не
уверенная. Они проезжают вход в парк, выезжают на асфальт. Джим давит на педаль
до пола.
- Хочу добраться до Эль-Пасо. - Он вспотел, подмышки чешутся. - Мы можем поспать
здесь. Хотя я могу ехать всю ночь. Представляешь себе Техас? По Техасу можно
ехать всю жизнь.
Чтобы разрушить тишину, он достает кассету, смотрит на обложку. Почему-то
кассета вызывает у него отвращение. Он слышал это тысячу раз, прятался в этой
музыке - но сейчас это чувство просто исчезло. Как если съесть слишком много
шоколада.
Джим понимает, что ему плохо. Он роняет кассету, откидывается, вцепляется в
руль. Его укачало, мутно и плохо.
- Сделай мне одолжение - найди что-нибудь по радио, - говорит он.
Айрин крутит ручку настройки. Треск, далекое сдавленное бормотание, шипение
космоса. Звуки хаоса.
- Хватит, - говорит он.
- Нет. Прислушайся.
- Нет! - он выключает радио. - Давай просто ехать.
Он разгоняется до 70.
- Джим, послушай!
- Что еще?
- Что-то случилось с дорогой.
- Что ты несешь? Это чертов хайвей, что с ним может случиться? - Он сжимает
руль, мчится в белом потоке света.
Шорох шин исчезает. Не чувствуется тяги двигателя. Джим дважды резко нажимает на
газ, мотор взревывает, как будто выключена передача. Он дергает рычаг, чувствует
зацепление шестерней.
- Что за черт?
- Здесь нет дороги, - говорит она.
- Дорога должна быть! - Он давит на тормоз. - Господи, я ничего не чувствую!
- Мы летим, - говорит она.
Джим протирает запотевшее ветровое стекло. Перед ними - серость, туман, шипящие
точки. Фургон - как кабина лифта, стальная коробка, скользящая в пустоте между
этажами.

- Мы потерялись, - грустно говорит Айрин. - Все кончилось, ничего нет больше.
Джим снимает руки с руля. Тот сам слегка поворачивается, как стрелка компаса.
Внезапно он снимает ноги с педалей, как будто они могут его укусить.
Он поворачивается к Айрин. В глазах его слезы - страх, грусть. Потеря.
- Что это за место?
Она пожимает плечами. Фатализм, следующая за отчаянием ступень. Он понимает, что
это место ему знакомо. Оно им обоим знакомо, они очень хорошо знают его. Это
конечная точка их маршрута, сюда они ехали всю дорогу, всю жизнь. Это конец
мира.
Он трогает оконное стекло, ручку двери.
- Не выходи, - предупреждает Айрин.
Металл дверной ручки холодом обжигает пальцы.
- Да, пожалуй, не стоит. - Он вытирает глаза под очками. - Господи, как же мне
плохо.
Руль плавно поворачивается туда-сюда.
- Я открою окно, - внезапно говорит Джим, - посмотрю наружу.
- Зачем?
- Зачем? Природа у меня такая, вот зачем. - Он приоткрывает окно.
Снаружи очень плохо. Нет воздуха, нет ничего - только электрический снег
статики. Стальная коробка фургона стала частью хаоса. Он поднимает затемненное
стекло. Тишина.
- Что там?
- Не знаю. Непонятно. Снег. Ничего. Вообще ничего - и одновременно что-то.
Понимаешь меня?
Она качает головой.
- Это конец?
- Возможно. Но мы еще движемся. - Он почесывает подбородок. - Еще живы, говорим.
Он берет ее за руку.
- Чувствуешь?
- Да.
Она что-то говорит по-русски.
- Что это?
- Пойдем назад. - Она тянет его за руку. - Пойдем назад, вместе. Я позволю тебе,
Джим.
Он не понимает, почему она считает, что это может чему-то помочь. Но спрашивать
тоже нет смысла. Что-то в этом есть. Терять уже точно нечего.
Они перебираются назад, раскатывают спальный мешок, снимают часть одежды,
залезают внутрь. Тесно, неудобно, всюду колени и локти.
Они делают это. Не лучшим образом. Тесно, напряженно, тяжело. Они тяжело дышат,
пробуют еще раз в другом положении. Получается лучше.
Они очень устали. Они засыпают.
Джим просыпается. Фургон залит солнечным светом. Он расстегивает мешок,
выбирается из него, натягивает джинсы.
Айрин просыпается, у нее затекла спина, она с трудом распрямляется,
приподнимается на локте.

Она растирает кожу головы, как будто та болит.
- Я пила?
- Нет. Хотя, возможно, стоило бы. - Джим ищет ботинки. - Ты когда-нибудь
расслабляешься?
- Прекрати, Джим, - она раздражена, - сначала ты расслабься.
Она встает.
- У меня кружится голова.
Она находит рубашку.
Джим выглядывает наружу.
- Мы на шоссе, припаркованы.
Он открывает заднюю дверь, выходит на обочину. Сухой пустынный воздух, горизонт
украшен кактусами, под ногами - старые пивные банки.
Он разводит руки, глубоко вдыхает, потягивается, хрустит позвоночником.
Он прекрасно себя чувствует.
- Похоже, мы недалеко от Эль-Пасо. - Сопит носом. - Ух ты! У меня прошла
простуда!. - Барабанит по груди. - Замечательно!
Айрин вылезает, ставит прислоняется к бамперу. Смотрит вверх.
- Что это там, в небе?
- Инверсия. След от реактивного самолета.
Она протягивает его очки.
- Посмотри получше.
Джим надевает очки, смотрит в небо. Голубая чаша неба кажется поцарапанной,
покрытой паутиной. Тонкие нити, капилляры.
- Черт меня побери. Никогда такого не видел.
- Кто-то едет, - говорит Айрин.
Приближается старый грузовичок. К его крыше что-то приделано - что-то
ветвящееся, похожее на корневище. По мере приближения это превращается в
перепутанные, сплетенные нити.
За рулем грузовичка пожилой фермер в очках и грязной шляпе. Нити приходят к
нему, окружают его, как аура.
Он снижает скорость, смотрит на них настороженно. В конце концов, это пустыня.
Джим кивает ему, широко улыбается, фермер машет мозолистой ладонью, слегка
кивает.
Они смотрят, как он удаляется.
- Замечательно! - комментирует Джим. Колоритный старик!
- Я проголодалась! - говорит Айрин. - Хочу большой завтрак - яичницу, гренки!
- Отличная идея. Поехали!
Они садятся, Джим заводит мотор, включает радио, пропускает сводку новостей,
настраивается на бодрую аккордеонную музыку.
Их обгоняет туристический автобус. Он полон и над ним, как лес, колышутся нити -
синие, зеленые, они поднимаются к небу, петляют, сверкают на солнце.
- Ты тоже видишь это? - спрашивает Джим.
Она кивает:

- Нити. Да, Джим, я вижу их.
- Просто хотел проверить. - Он потирает небритый подбородок. - Как думаешь, что
это такое?
- Это - правда, - отвечает она. - Мы можем видеть правду. Так устроен мир, все
взаимосвязано.
- Странно выглядит.
- Да. Но красиво.
Джим кивает. Его это не пугает. Это было вокруг них давно - просто раньше они не
видели.
Айрин проводит рукой надо его головой.
- У тебя мало связей, Джим. Несколько волосков - как лысина.
Он смотрит на нее.
- У тебя тоже. Мы не включены в эту сеть, как большинство людей. Может быть,
поэтому мы ее и видим - как бы смотрим со стороны.
Айрин смеется.
- Легко видеть, если ты знаешь об этом. Я чувствую это!
Он поворачивается к ней.
- Я тоже.
Что-то исходит из него, сильное и горячее. Как струя пара. Он трогает ее рукой -
это как ловить луч солнца или трогать звук.
Струя движется к Айрин и переплетается со струей, исходящей от нее.
Внезапно воздух полон ею, прочные нити цвета ее глаз. На мгновение все
превращается в хаос, масло в воде.
С неожиданной легкостью и грацией все успокаивается и находит свой порядок.
Любовь, страх и ненависть. Власть, притяжение... Хаос исчезает, остаются новые
связи - тонкие, как плохие воспоминания. Видимые только под определенным углом.
Но они чувствуют их. Связь между ними очень прочная.
Брюс Стерлинг
Дори Бэнгс
Голые факты: Лестер Бэнгс родился в Калифорнии в 1948 году. Он опубликовал свою
первую статью в 1969 в Rolling Stone. Это был разгромный обзор альбома "Kick Out
the Jams" MC5.
Незаметно Лестер Бэнгс превратился из жадного до травки мальчика из колледжа в
"профессионального рок-критика". В 1969 году никто толком не понимал, что это
такое, и Лестеру пришлось сформировать само понятие, нащупать свою роль. У него
было тонкое чувство культуры, чувствительные антенны. Например, он пустил в
обиход термин "панк-рок". Это главное, что оставил потомству Бэнгс.
Сейчас Лестер не так известен, как раньше - в основном из-за того что он уже
достаточно давно мертв - но в 70-е он написал миллионы обзоров дисков для Cream,
Village Voice, NME, Who Put the Bomp. Он любил, согнувшись над старой пишущей
машинкой, разносить вдребезги очередную подделку под Beatles, слушая при этом
Velvet Underground или Stooges. Это несколько осложняло жизнь соседям но мнение
соседей его волновало меньше всего. Эпатируйте буржуев!
Лестер любил тусовки. На самом деле это было профессиональным долгом. С Лестером
было интересно развлекаться - он начинал фонтанировать, становился умным, злым,
грубым и сумасшедшим. Лестер был оркестром одного человека пока не напивался.
Травка, белладонна, кокаин - это он переносил спокойно, но выпивка, казалось,
пробивала его насквозь и неожиданно черная струя злости и боли вытекала из него,
как масло из двигателя.
К концу - хотя Лестер и не знал, что конец близок - он почти совсем перестал
пить. Он пьянел даже от кружки пива. Лестеру было 33 и он ненавидел рутину, то,
что он писал в последнее время, его не устраивало. Он часто говорил друзьям, что
покинет Нью-Йорк и поедет в Мексику писать глубокий, серьезный роман - о
серьезных вещах, старик! В этот раз - по-настоящему. Он должен наконец поймать
это, проникнуть в суть Западной Культуры, что бы это ни было.

Но тогда, в апреле 82 года, Лестер подцепил грипп. Он жил один, его мать,
свидетельница Иеговы, умерла незадолго до того. Не было никого, кто сварил бы
ему куриного супчика - и грипп победил его. Грипп - хитрая штука, он умеет
побеждать.
Лестер принял дарвон, но вместо того чтобы почувствовать привычную звонкую
легкость он впал в отчаяние. Ему было слишком плохо, чтобы выйти из комнаты,
возиться с врачами и скорой помощью, он принял еще дарвон. Его сердце
остановилось.
Не было никого, кто бы сделал что-нибудь, и он пролежал так некоторое время,
пока его не обнаружил случайно зашедший приятель.
Еще немного голых фактов: Дори Седа родилась в 1951 году. Она была
карикатуристкой, андерграундной карикатуристкой. Дори не была даже известной, и
уж конечно ей было далеко до Лестера, но она и не била себя в грудь и не кричала
в уши, чтобы стать Живой Легендой. Тем не менее в Сан-Франциско у нее было много
друзей.
Дори однажды сделала комикс "Одинокие ночи". Необычный комикс, необычный для
тех, кто не следил в последнее время за стилями. "Одинокие ночи" не были особо
смешны, только для тех, кого развлекали разрезанные по-живому изломанные
отношения. Дори много работала для журнала WEIRDO, который выпускался
художниками - друзьями Р.Крамба, автора "Держи дорогу" и "Кот в холодильнике".
Р.Крамб сказал однажды: "Комикс - слова и картинки. Вы можете сделать все
словами и картинками". Эта типично американская декларация стала для Дори
очевидной истиной.
Дори хотела быть Настоящим Художником в своей области. Комиксы или "графические
рассказы", если вам нужно более солидное наименование - уходили и ей приходилось
искать свое место. В ее комиксах - всегда безжалостно автобиографичных - можно
видеть ее борьбу - Дори, пытающуюся обменять продуктовые талоны на сигареты,
Дори, живущая в покинутых складах Района Хиппи в Сан-Франциско, рисующую под
открытым небом и ругающуюся с другом своей соседки, Дори, пытающуюся собрать
денег чтобы вылечить собаку от чесотки.
Комиксы Дори замусорены окурками и пустыми бутылками. Она была, по классической
формуле, Сумасшедшей, Дикой и Саморазрушающейся. В 1988 году Дори попала в
аварию, где повредила шею и таз. Она лежала в скуке и боли.
Чтобы убить время, она пила и принимала болеутолители.
Она подцепила грипп. У нее были друзья, которые любили ее - но никто не понимал,
насколько она больна. Она не справилась с болезнью. 26 февраля ее сердце
остановилось. Ей было 36.
Достаточно "голых фактов". Немного утешительной лжи.
Как иногда случается, когда облачко вируса гриппа ждало теплых, гостеприимных
легких Лестера Бэнгса, Судьба, Атропос, Та-что-плетет-судьбы, случайно сбилась
со счета. Петля или узелок? Какая разница? Это всего лишь человеческие жизни,
подумаешь...
Так что Лестер, вместо того, чтобы вдохнуть облачко невидимой смерти, вылетевшее
из какого-то бродяги, чуть не попал под такси. Это происшествие выбило Лестера
из колеи. Он решил, что самое время поехать в добрую солнечную Мексику. Он будет
работать над Великим Американским Романом: "Мои друзья - отшельники".
Как верно. Никто из полусумасшедших друзей Лестера не выходит больше на улицу.
Всегда опережающие время, они уже не рок-н-рольщики. Они все еще носят черные
кожаные куртки, не спят по ночам, они все еще ненавидят лютой ненавистью
Рональда Рейгана - но они никогда не выйдут из дома. Их стиль жизни социолог
Faith Popcorn (нельзя усомниться в чем-либо сказанным человеком по имени Faith
Popcorn) годы спустя назовет "закукливанием".
У Лестера были миллионы альбомов рока, блюза, джаза, распиханные по его ньюйоркской
квартире. Книги валялись метровыми стопками на всех горизонтальных
поверхностях - Берроуз, Хантер Томпсон, Селин, Керуак, Гюсманс, Фуко и десятки
непроданных копий Blondie - написанной Лестером биографии группы.
Еще больше альбомов и синглов каждый день приходило по почте. Люди посылали
Лестеру записи в слабой надежде что он включит их в обзор. Сейчас это стало
просто традицией. Лестер превратился в анти-культурную инфо-клоаку. Ему посылали
винил просто потому что - это же Лестер Бэнгс, старик!

Еще дрожа от недавней пляски со смертью, Лестер осматривает свое имущество с
сартровской тошнотой. Он побеждает желание проверить, не осталось ли в
холодильнике одной, последней банки пива, вдыхает немного кокаина и пытается
заказать билет в Мексику. После отчаянной ссоры с тупой сукой на проводе ему
удается заказать билет в Сан-Франциско - лучшее, что можно получить прямо
сейчас. Он быстро собирается и уезжает.
На следующий день Лестер, усталый и злой, оказывается на неправильной половине
континента. Он взял с собой только армейский мешок с портативной "олимпией",
немного бумаги, рубашки, флакончики с разными наркотиками и "Моби Дика",
которого он всегда хотел перечитать.
Лестер берет такси из аэропорта. Приказывает водителю ехать в никуда, чувствуя
слабое желание впитать местный ритм. Сан-Франциско напоминает ему о днях в
Rolling Stone, до того как Веннер выгнал его за грубость к рок-звездам. К черту
Веннера, к черту этот город, который был почти что Авалоном несколько месяцев в
67-м и с тех пор катится в ад.
Холмистые полузнакомые улочки наполнены воспоминаниями, образами, талисманами.
Декаданс, старик, смерть от аффекта, без дураков. Все это сливается у Лестера в
одну желчную струю - садистские фильмы, диско, холоднокровный вой синтезаторов,
садомазохизм, завернутые культы улучшения человека - все виды невидимой войны,
медленно съедающей душу мира.
Через час он останавливает такси. Ему нужен кофе, сахар, люди, может быть -
кусок сыра. Лестер наклоняется чтобы заплатить и замечает свое отражение -
полноватый тридцатитрехлетний безработный в мотоциклетной куртке, бледное ньюйоркское
лицо, на которое наклеены усики Фу-Манчу.
Жиреешь, прячешься - никаких оправданий, Бэнгс! Лестер дает таксисту большие
чаевые. Порадуйся, парень, ты вез сегодня очередного Освальда Шпенглера!
Лестер забредает в кафе. Много народу, воняет чесноком и пачулями. Он видит двух
панкушек, курящих сигарету за сигаретой. Калифорнийский загар.
Лестер думает - это тип женщин, которые сидят на полу скрестив ноги и не будут
трахаться, но с радостью объяснят в деталях свой удивительно сложный
постэкзистенциальный weltanschauung. Длинные, костлявые, с сумасшедшим взглядом.
Как раз его тип, если подумать. Лестер садится за их столик и изображает
резиновую улыбку.
"Развлекаемся?" - спрашивает Лестер. Они смотрят на него как на чокнутого, каким
он, собственно, и является, но он вытаскивает из них имена - Дори и Кристина. На
Дори сетчатые чулки, ковбойские сапоги, поношенная блузка с наклееными розовыми
перьями.
Коричневые длинные волосы. На Кристине танкистская блузка и кожаная юбка, и
татуировка с черепом на животе.
Дори и Кристина никогда не слышале о Лестере Бэнгсе. Они мало читают.
Они художницы. Они рисуют карикатуры. Андерграундные комиксы. Лестер слегка
заинтересован. Работа с эстетикой мусора всегда привлекала его. Это так поамерикански,
настоящая старая добрая Америка, дикая Америка европейских
отбросов, собирающих выброшенный поп-мусор и заставляющий его сиять как Кохинор.
Делать из комиксов Искусство - предельно безнадежное занятие, хуже, чем рок-нролл
и за это даже не платят денег. Лестер выдает все это, чтобы посмотреть, как
они отреагируют.
Кристина идет за выпивкой. Дори, слегка ошалелая от этого бочкообразного
красноглазого незнакомца, выдает свой коронный отшив. Который представляет собой
открытие окна в Адскую Дыру ее жизни. Дори зажигает "кэмел" от бычка, улыбается
Лестеру большими дырявыми зубами и радостно произносит:
- Лестер, ты любишь собак? У меня есть собака, у нее экзема и отвратительные
открытые язвы по всему телу и от нее очень воняет. Ко мне перестали приходить
друзья - она любит тыкаться носом в нос и делать так, знаешь - фрр, фрр!
- Я кричу дикой собачьей радостью в дымящейся яме склепа, - заявляет Лестер.
Дори уставилась на него:
- Сам придумал?

- Да. Где ты была, когда умер Элвис?
- Проводишь опрос?
- Нет, просто интересно. Говорят, что потом его тело откопали чтобы изучить
содержимое желудка. На наркоту, понимаешь? Можешь это себе представить?
Ощущение, когда ты суешь руку по локоть в разлагающиеся кишки Элвиса,
раздвигаешь жировые слои, почки, печень, добираешься до желудка и с триумфом
вытаскиваешь куски таблеток перкодана, дезоксина... и - это действительно дрожь,
Дори - кладешь эти куски таблеток в свой собственный рот и глотаешь их и
получаешь не просто тот же кайф, что Элвис Пресли, Король, не та же марка, но те
самые таблетки, как будто ты ешь Короля Рок-н-Ролла!
- Как ты сказал, кто ты такой? - спрашивает Дори. - Рок-журналист? Я думала ты
мне пудришь мозги. Лестер Бэнгс, редкостно мудацкое имя!
Дори и Кристина не спали всю ночь, танцевали под героиновые ритмы Darby Crash и
The Germs. Лестер смотрит сквозь полуприкрытые глаза - Дори за тридцать, но она
легко принимает эту рутину, Большое Сияющее Веселье Американской Поп-Богемы. "Да
и хрен с тобой, думай обо мне что хочешь". Под покровом ее Отношения к Жизни он
чувствует скелет чистого отчаяния. Кости ее наполнены страхом и печалью. Он как
раз недавно писал об этом.
Они много говорят, в основном о городе. Легкий треп, но он заинтересовался. Дори
зевает и собирается уходить. Лестер замечает, что она выше его. Его это не
волнует. Он получает ее телефон.
Лестер останавливается в Holiday Inn. На следующий день он покидает город.
Неделю он проводит в ночлежке в Тихуане со своим Великим Американским Романом,
который не идет. В отчаянии он пишет записки самому себе: "Берроузу было почти
пятьдесят, когда он написал Nova Express! Парень, тебе только тридцать три!
Сгорел! Выдохся! Кончился! Плавающий мусор! Твое спасение в этом мусоре, один
кусок дерева! Если ты можешь себя заставить описать это..."
Не помогает. Он в заднице. Он это понимает, он перечитывает свои наброски,
желтеющие газетные вырезки. Думаете - о, Юный бунтарь, Рок-писатель, он может
оговорить обо всем! Секс, наркотики, насилие, групповухи с юными филлипинками,
Нэнси Рейган, публично оттраханная стадом быков... но когда вы действительно
ЧИТАЕТЕ подряд его обзоры, вы чувствуете налет пыли, как на сонетах
восемнадцатого века. Как танец в цепях, как мир через узкие прорези темных
очков...
Лестер Бэнгс - совершенный романтик. В конце концов он - человек, который на
самом деле, без дураков, верит в то, что Рок-н-Ролл Может Изменить мир, и если
он не напишет нечто вроде импровизированной лекции о том, что неправильно в
Западной Культуре и почему она не сможет выжить, если не возьмет себя за
мозжечок и не вывернется наизнанку, то день прожит зря.
Сейчас Лестер раздраженно отодвигает машинку, чтобы поймать и убить тараканов в
ночлежке. Он вдруг понимает, что ОН должен вывернуться наизнанку. Вырасти или
погибнуть. Он не представляет, во что он должен вырасти. Он чувствует себя
разбитым.
Лестер напивается. Начинает с текаты, продолжает текилой. Просыпается с дичайшим
похмельем. Жизнь мерзка и абсолютно бессмысленна. Он подчиняется бессмысленным
импульсам. Другими словами - чутко следует святой интуиции художника. Он
возвращается в Сан-Франциско и звонит Дори Седа.
За это время Дори выяснила у друзей, что действительно существует рок-журналист
по имени Лестер Бэнгс и он даже вроде как знаменит. Один раз он выступал с
J.Geils Band, "играя" на своей машинке. Он большая шишка и наверное поэтому
большая задница. Дори решается позвонить ему в Нью-Йорк, натыкается на
автоответчик и узнает голос. Все верно, это был он. Каким-то чудом она встретила
Лестера Бэнгса и он пытался ее подцепить. Однако не получилось. "Одинокие Ночи"
продолжаются, Дори!
Затем звонит Лестер. Он снова в городе. Дори настолько удивлена что заканчивает
разговор намного мягче, чем собиралась.
Она ходит с ним по рок-клубам. Лестер никогда не платит - он шепчет людям, и они
впускают его и находят столик. Незнакомцы окружают Лестера, здороваются с ним,
выражают почтение. Лестер находит, что музыка в основном скучна. Он не
притворяется, ему действительно скучно, он все это слышал. Он сидит, попивает
содовую и изредка выдает завернутые сентенции гуру скользким голливудским
ребятам и шлюхам в черных юбках. Как будто это его работа.

Дори не верит, что он идет на все это только ради того, чтоб попрыгать на ее
костях. Не то, чтобы ему не нравились женщины или их собственные отношения были
такими уж сверкающими. Лестер - как пришелец. Но это интересно и не требует
многого. Все что требуется от Дори - нацепить самый неряшливый прикид и быть Той
Цыпочкой с Лестером. Дори любит быть невидимой и смотреть за людьми, которые не
знают об этом. Она видит в их глазах что они гадают, Кто Она, Черт Побери? Дори
находит это смешным, рисует на салфетках наброски наиболее мерзких знакомых. По
ночам она перерисовывает их в альбом, готовит диалоги. Это хороший материал.
Лестер также по-своему забавен. Он умен, не хитер, а чертовски, пугающе умен,
как мудрец, не знающий этого или даже не желающий этого. Но в те моменты, когда
он считает себя неотразимым он наиболее депрессивен. Ее раздражает, что он не
пьет вместе с ней - это плохой признак. Он почти ничего не знает о рисовании,
отвратительно одевается, танцует, как медведь.
И она влюбляется в него и знает, что он разобьет ее проклятое сердце.
Лестер отложил свой роман. Это не ново, он работал над ним в безнадежных спазмах
десять лет. Но сейчас эти отношения поглощают всего его.
Лестера приводит в ужас мысль, что эта потрясающая женщина погубит себя из-за
него. Он видел достаточно ее работ, чтобы понять, что в ней есть подлинный
безумный гений. Он чувствует это. Даже когда она в страшном халате и шлепанцах,
непричесана, со спутанными волосами, без грима он видит в ней драгоценную
хрупкость дрезденского фарфора. Мир кажется водоворотом первобытной злобы,
готовящимся к Армагеддону и что, черт возьми, кто-нибудь может сделать? Как он
может быть счастлив с ней и не быть за это наказан?
Сколько они смогут нарушать законы, когда появится Полиция Новы?
Но с ними ничего страшного не случается. Они просто живут.
Затем Лестер попадает в ядовитое облако голливудских денег. Он пишет сценарий,
тупой и откровенно коммерческий, про несуществующую металлическую группу - и
совершенно неожиданно получает за это восемьдесят тысяч долларов.
У него никогда не было таких денег. С нарастающим ужасом он понимает, что
продался.
Чтобы отметить это событие Лестер покупает шесть граммов неких кристаллов и
берет в аренду белый кадиллак. Он быстро уговаривает Дори поехать с ним в
сверхестественное Керуаковское путешествие в Дикое Сердце Америки и, хохоча как
гиены, они залезают в машину и отбывают в неизведанные края.
Через четыре дня они в Канзас-Сити. Лестер лежит на заднем сиденье в полусне в
стиле Хэнка Вильямса, Дори за рулем. Им не о чем говорить, они лихорадочно
спорили от самого Альбукерка.
Ноздри Дори сморщены от кокаина. Она отключается. Лестер вылетает с заднего
сиденья, он просыпается и обнаруживает Дори без сознания и с кровавой раной на
голове. Кадиллак вдребезги разбит о придорожный столб.
Лестер выдерживает два часа этого кошмара. За это время ему удается найти помощь
и доставить Дори в травматологический центр Канзас-Сити.
Он сидит там, смотрит на нее, убеждает себя в том, что он потерял все, все
кончено, она возненавидит его. Боже, они могли погибнуть! Когда она придет в
себя, ему придется встретиться с ней. Эта мысль что-то разрывает в нем. Он в
панике сбегает из госпиталя.
Он попадает в грязный рок-подвал, запрыгивает на стол, заводит драку с
вышибалой. После третьего нокдауна он орет менеджеру о том, как он уничтожит это
говно, и в конце концов показывается красномордый и потеющий хозяин.
Трагедию хозяина мы не будем описывать. Это жирный, бледноволосый, жующий сигару
неудачник, который пытался построить свою жизнь по образцу Элвисовского
Полковника Паркера. У него это не получилось. Он ненавидит юность, он ненавидит
рок-н-ролл, он ненавидит хитрожопых хипов-наркоманов, так мешающих честному
бизнесмену зарабатывать себе на жизнь.
Лестера притаскивают в его офис за сценой и он ему все это сообщает.
Затем хозяин теряет дар речи - он никогда не видел никого так очевидно,
безнадежно и отчаянно разбитого, как Лестер Бэнгс, кто мог бы при этом связно
говорить фразы типа "сведенные к роли придатков Машины", утирая кровь с
разбитого носа.

Лестер, дрожащий и с красными глазами, говорит ему:
- Иди в жопу, Джек. Я могу управлять этим кабаком лучше, чем ты, даже будучи
смертельно пьяным, я могу сделать это место траханой Легендой Американской
Культуры, козел ты вонючий.
- Да, дерьмо, если бы у тебя были деньги, - говорит хозяин.
- У меня есть деньги! Показывай свои бумаги, ублюдок!
Через несколько минут Лестер выписывает чек, свершается рукопожатие.
На следующий день он приносит Дори розы из магазина на первом этаже госпиталя.
Он сидит рядом с ней на кровати, они сравнивают синяки и Лестер рассказывает ей,
что он промотал все деньги. Они привязаны к самому Сердцу Америки и все в
синяках. Им остается только одно.
Через три дня они женятся во Дворце Правосудия Канзас-Сити.
Естественно, свадьба не решила ни одной из их проблем. Она стала небольшим
событием, ее отметили в колонках слухов рок-журналов, они получили несколько
телеграмм, и мать Дори казалась очень довольной. Они даже получили поздравление
от Джулии Берчил, марксистки-амазонки из New Musical Express, теперь пишущей в
модные журналы и ее мужа Тони Парсонса, пресловутого "юного хиппи-стрелка",
который пишет теперь романы о гангстерских разборках. Тони и Джули как-то прошли
через это. Вдохновляет.
Некоторое время Дори называет себя Дори Седа-Бэнгс, как ее лучшая подруга Элин
Комиски-Крамб, но потом ей это надоедает и она называет себя просто Дори Бэнгс -
это звучит и так вполне ужасно.
Лестер не может сказать, что он так уж счастлив - но он занят. Он
переименовывает клуб в "Waxy's Travel Lounge" - по причинам, только ему
известным. Клуб быстро и основательно съедает деньги. Через месяц Лестер
перестает пускать Metal Machine Music Лу Рида перед концертами и посещаемость
несколько возрастает, но Waxy's все равно известен только в узких колледжских
кругах и до простой публики это не доходит. Очень скоро они разоряются и живут
за счет обзоров Лестера.
Дори делает рекламки для Waxy's. Они настолько замечательны, что люди
действительно приходят туда - даже после того, как несколько раз обжигались о
группы, слушать которые может только Лестер.
Через несколько лет они все еще вместе. У них бывают драки с битьем посуды и
однажды Лестер, выпив, так выкручивает Дори руку что она всерьез подозревает
перелом. К счастью перелома нет, но жизнь миссис Лестер Бэнгс не подарок. Дори
всегда боялась этого: то, что делает он - работа; то, что делает она - милые
безделушки. Сколько всего Великих Художниц и что с ними случилось?
Они заняты штопкой раненого эго и сбором разбросанных носков Мистера
Замечательного. Невелика тайна.
И к тому же ей тридцать шесть и денег едва хватает на жизнь. Она крутит педали
старого велосипеда, видит вокруг улыбающихся яппи - нам не нужно решать, как
жить - все за нас решено и это так бережет силы!
Но они живут дальше, иногда у них бывают светлые моменты. Например, когда Лестер
решил отдавать клуб по средам каким-то черным ребятам для дискотек и это стало
началом рэп-сцены Канзас-Сити и клуб стал приносить кой-какие деньги. И
"Polyrock" - группа, которую Лестер сначала возненавидел а потом привел к
всемирной славе - записала в Waxy's живой альбом.
А Дори получила контракт на двадцатисекундную мультипликационную вставку для
MTV. Это было здорово и она начала заниматься мультипликацией за относительно
приличные деньги. Она даже купила у какого-то видеохакера из Кремниевой Долины
Macintosh II. Всю свою жизнь Дори ненавидела компьютеры, боялась и презирала их,
но эта штука - она просто другая. Это искусство, которого еще не существует и
она создает его из ничего - и это прекрасно.
Роман Лестера не продвигается, зато он пишет "Серьезный Путеводитель по
Ужасающему Грохоту", который становится культовой книгой. Модный французский
семиотик пишет роскошное предисловие. Помимо прочего книга вводит термин
"chipster", описывающий тип людей, который и не существовал, пока Лестер не
описал его и он не стал всем очевиден.

Но счастья у них нет. Оба они не слишком серьезно относятся к понятию "верность
до гроба". Однажды у них случается яростная ссора - кто кого заразил герпесом, и
Дори уходит на полгода и возвращается в Калифорнию. Она находит старых подруг и
обнаруживает что те, кто выжили - замужем и с детьми, старые друзья - обрюзгли и
еще более убоги, чем Лестер. Черт, это не счастье - но все же это чего-то стоит.
Она возвращается к Лестеру. Он благодарен, являет образец скромности и
предупредительности почти полтора месяца.
Waxy's действительно становится своего рода легендарным местом - но за это не
платят. К тому же чертовски трудно быть владельцем бара и посещать собрания
Анонимных Алкоголиков.
Лестер сдается и продает клуб. На вырученные деньги они покупают дом,
обнаруживают, что вместе с ним они получили много новых проблем - и уезжают в
Париж, где много спорят и транжирят оставшиеся деньги.
Они возвращаются. Лестеру из всех ужасных подарков судьбы достается
профессорский пост. В колледже штата Канзас. Лестер преподает Рок и Популярную
Культуру. В семидесятые годы столь безнадежному отщепенцу не было бы места в
Серьезном Учебном Заведении - но сейчас конец девяностых, и Лестер пережил эру
внезакония. Кого мы обманываем? Рок-н-Ролл стал всемирной информационной
индустрией, стоящей миллиарды и триллионы, и если в колледже штата не
преподаются всемирные индустрии - куда, черт возьми, идут деньги
налогоплательщиков?
Саморазрушение - очень нелегкое дело. В конце концов они сдаются. Они потеряли
боевой задор, это слишком больно, просто жить - намного легче. Они едят здоровую
пищу, рано ложатся спать и ходят на факультетские вечеринки, где Лестер
скандалит из-за места на стоянке.
В начале века Лестер наконец публикует свой роман, но он оказывается скучным и
тусклым, критика разносит его и скоро о нем никто не вспоминает.
Было бы приятно сказать, что годы спустя роман Лестера считался бы Классическим
Шедевром - но правда в том, что Лестер - не писатель, он культурный мутант и его
прозрение и энергия истощились. Съедены Зверем, старик. Его мысли и дела
изменили мир - но далеко не так сильно, как он мечтал.
В 2015 году Лестер умирает от сердечного приступа. Он убирал снег со своей
лужайки. Дори кремирует его в плазменном крематории - из тех, что вошли в моду
на заре века. В New York Times Review of Books появляется трогательная
ретроспектива - но правда в том, что он забыт, яркая сноска на полях историков
культуры.
Через год после смерти Лестера то, что осталось от Waxy's Travel Lounge сносят -
расчищается место под небоскреб. Дори отправляется посмотреть на руины.
Она бродит среди до боли неромантичного мусора - и в это время нить Судьбы опять
проскальзывает и к Дори приходит Видение.
Томас Харди называл это Имманентной Волей, для китайцев это могло бы быть Тао -
но мы, постмодернисты конца XX века, нашли бы удобный псевдонаучный термин,
например "генетический императив".
Дори, будучи просто Дори, узнает в светящейся человекообразной фигуре Ребенка,
Которого У Них Не Было.
- Не волнуйтесь, миссис Бэнгс, - говорит ей Ребенок, - я мог бы умереть в
детстве от страшной болезни или вырасти, застрелить Президента и разбить ваше
сердце - и в любом случае из вас получились бы еще те родители.
Дори узнает в этом Ребенке себя и Лестера, перламутровый блеск правого глаза -
от Лестера, спокойный, внимательный левый глаз - ее. Но между глазами, где
должен находиться живой, дышащий человек - пустота, холодное галактическое
поблескивание.
- И не чувствуйте вины за то, что вы его пережили, - говорит Ребенок, - потому
что вас ждет то, что издевательски называют Естественной Смертью, привязанной к
трубкам, среди чужих людей, старой и беспомощной.
- Но это что-нибудь значило? - спрашивает Дори.
- Если вы имеете в виду - были ли вы Бессмертными Художниками, оставляющими
вечные следы на бетонных стенах Времени - нет. Вы не ходили по Земле, как Боги,
вы были просто людьми. Но лучше настоящая жизнь, чем никакой. - Ребенок
вздрагивает. - Вы не были особо счастливы вместе но вы устраивали друг друга и
если бы вы жили с другими - было бы четверо несчастливых. Ваше утешение в том,
что вы помогли друг другу.

- И все? - произносит Дори.
- И все. Этого достаточно. Просто укрыть друг друга, помочь друг другу. Все
остальное - мишура. Когда-нибудь, что бы вы не делали, вы исчезнете навсегда.
Искусство не может сделать вас бессмертными. Искусство не может Изменить Мир.
Искусство даже не может залечить душевные раны. Все, что оно может - немного
облегчить боль и сделать вас более чувствительными. И этого достаточно.
Материальное значение искусства доступно только холодному межзвездному
Космическому Принципу, как ваш покорный слуга. Но если вы попытаетесь жить по
моим стандартам - это только быстрее убьет вас. По своим стандартам неплохо
справились.
- Что ж, хорошо, - произносит Дори.
После этого мистического события ее жизнь спокойно шла, день за днем.
Дори бросила компьютерную графику - слишком сложно гнаться за новинками, оставим
это голодным студентам. Некоторое время она просто тихо жила, затем взяла
акварель. Она изображала Стареющую Сумасшедшую Художницу и была
достопримечательностью в местных художественных кругах. Она не была Джорджией
О'Киф - но она работала и жила и тронула некоторых людей.
По крайней мере она тронула бы их, если бы она была. Но, конечно, ее не было.
Дори Седа никогда не встретила Лестера Бэнгса. Два проявления простой
человеческой заботы в нужные моменты спасли бы их - но когда эти моменты
происходили у них никого не было. Даже друг друга. И они ушли в черноту, пробив
яркую поверхность нашего мира голых фактов.
Эта бумажная мечта должна закрыть дыры, которые они оставили.
Брюс Стерлинг
Маленький волшебный магазинчик
Юные годы Джеймса Эбернати были отмечены рядом зловещих знамений.
У его отца, служившего в Новой Англии таможенником, были художественные
наклонности. Свои альбомы для эскизов он заполнял бесчисленными рисунками
замшелых пуританских надгробий и новеньких китобоев из Нантакета. Днем он
сортировал тюки с импортным чаем и ситцем, а по вечерам, прихватив с собой сына,
отправлялся на встречу со своими просвещенными друзьями. Они пили портвейн,
ругали своих жен и издателей и угощали Джеймса липкими ирисками.
Отец Джеймса исчез во время одной из своих прогулок, когда он делал зарисовки
знаменитой вермонтской Большой Каменной Головы. Нашлись только его ботинки.
Мать Джеймса, овдовевшая, с маленьким сыном на руках, вышла в конце концов за
крупного волосатого мужчину, жившего в своей полуразвалившейся усадьбе где-то в
северной части штата Нью-Йорк.
Вечерами семья принимала участие в общественной жизни соседнего городка Олбени.
Там отчим Джеймса разглагольствовал о политике перед своими приятелями из
Национальной Анти-Масонской партии. В это время наверху его мать садилась с
подругами вокруг столика для спиритических сеансов, чтобы поболтать с
выдающимися покойниками.
Постепенно масонские заговоры стали все сильнее заботить отчима Джеймса. Семья
перестала появляться в обществе. Все гардины были плотно задернуты, а домочадцы
получили строжайшее указание глядеть в оба и не прозевать появления в городе
одетых в черное незнакомцев. Мать Джеймса исхудала и побледнела. Часто она
целыми днями расхаживала по дому в одном халате.
Однажды отчим Джеймса прочитал им вслух газетную заметку про ангела Морони,
откопавшего поблизости золотые таблички с подробным описанием библейской истории
индейцев - строителей пирамид. К концу чтения статьи голос отчима начал дрожать,
а взгляд стал совсем диким. Этой ночью в доме были слышны приглушенные вопли и
остервенелый стук молотка.
Утром юный Джеймс застал отчима внизу, сидящим у камина в одной ночной сорочке.
Он выпивал одну чайную чашку бренди за другой и рассеянно сгибал и разгибал
руками железную кочергу.
Джеймс, как всегда сердечно, пожелал отчиму доброго утра. У того забегали глаза
под густыми спутанными бровями. Джеймсу было сказано, что его мать отправилась с
миссией милосердия в одну очень далеко живущую семью, где все вдруг заболели
корью. Затем речь зашла об одной из кладовых наверху, дверь которой была теперь
наглухо забита гвоздями. Отчим строго-настрого приказал Джеймсу держаться
подальше от этого запретного входа.

Шли дни. Отсутствие матери растянулось на недели. Несмотря на часто
повторяющиеся и все более настойчивые предупреждения своего отчима, Джеймс не
проявлял никакого интереса к той комнате наверху. В конце концов какая-то
артерия в мозгу старика не выдержала напряжения и лопнула.
Когда отчима хоронили, в дом ударила шаровая молния и сожгла его дотла. Судьба
Джеймса и деньги, полученные по страховке, оказались в руках одного дальнего
родственника - что-то все время бормочущего и трясущегося человека, посвятившего
свою жизнь борьбе с употреблением алкоголя, и выпивавшего каждую неделю
несколько флаконов Опиумного Эликсира доктора Ривкина.
Джеймса пристроили в школу-интернат, которой руководил фанатичный дьяконкальвинист.
Там Джеймс был на хорошем счету благодаря прилежному изучению
Святого Писания и своему ровному, рассудительному нраву. Он повзрослел и
превратился в высокого, ученого вида молодого человека со спокойными манерами и
лицом, абсолютно не отмеченным печатью рока.
Через два дня после того, как Джеймс закончил школу, дьякон и его жена были
найдены в собственных дрожках порубленными на куски. Джеймс задержался в школе
ровно на столько, сколько понадобилось, чтобы утешить их дочь, старую деву,
сидевшую с сухими глазами в кресле-качалке и методично раздиравшую в клочья свой
носовой платок.
После этого Джеймс отправился в Нью-Йорк получать высшее образование.
Именно там Джеймс и наткнулся на маленький магазинчик, где продавались всякие
волшебные предметы. Джеймс заскочил в эту лавчонку, на которой не было никакой
вывески, чисто случайно - он импульсивно скрылся в нее от душераздирающего визга
жертвы, агонизирующей в зубоврачебном кабинете на противоположной стороне улицы.
В тускло освещенной лавке пахло горящим китовым жиром и горячей медью
светильников. Вдоль стен тянулись широкие деревянные полки, занавешенные
паутиной. Тут и там пожелтевшие политические плакаты призывали оказать военную
помощь техасским повстанцам. Джеймс положил свои богословские книги на аптечный
шкафчик, в котором лакированные чучела лягушек держали в лапках крохотные
тромбоны и гитары. Из-за красной занавески вышел хозяин.
- Чем могу быть полезен молодому господину? - спросил он, потирая руки. Хозяином
оказался маленький сухонький ирландец с остроконечными, чуть поросшими волосом
ушами. На нем были бифокальные очки и туфли с бронзовыми пряжками.
- Мне очень нравится вон тот фантод под стеклянным колпаком, - сказал Джеймс,
показывая пальцем.
- Бьюсь об заклад, мы сможем найти для такого прекрасного молодого человека, как
вы, что-нибудь получше, - с уверенным видом знатока сказал хозяин, - вы так
молоды, так полны жизни.
Джеймс смахнул толстый слой пыли с колпака над фантодом.
- Хорошо ли идет торговля?
- У нас совершенно особые клиенты, - сказал хозяин и представился. Его звали
мистер О'Беронн. Он только что покинул свою родную страну, спасаясь от
опустошительного картофельного голода. Джеймс пожал маленькую пергаментную руку
мистера О'Беронна.
- Вы наверняка захотите купить любовное зелье, - проницательно предположил
мистер О'Беронн, - оно всегда требуется парням вашего возраста.
- Вообще-то нет, - пожал плечами Джеймс.
- Ага, значит бюджетные трудности. Может быть вас заинтересует Неоскудевающий
Кошель?
Старик выскочил из-за прилавка и потряс большущим мешком, сшитым из медвежьей
шкуры.
- Деньги? - почти безо всякого интереса произнес Джеймс.
- Тогда - слава! У нас есть волшебные гребни... а если вы предпочитаете эти
новомодные научные штучки, то у нас есть фотоаппарат, принадлежавший когда-то
самому Монтаварде.

- Нет-нет, - сказал Джеймс, проявляя нетерпение. - Будьте любезны назвать цену
вот этого фантода. - Он принялся критически разглядывать названный предмет. Тот
был не в идеальном состоянии.
- Мы можем возвращать молодость, - с внезапным отчаянием сказал мистер О'Беронн.
- Расскажите, - выпрямился Джеймс.
- Мы только что получили партию патентованной Молодильной Воды доктора
Хайдеггера, - сказал мистер О'Беронн. Он сдернул шкуру квагги со стоявшего
поблизости обитого медью ящика и вытащил из него квадратный стеклянный флакон.
Вынул пробку. Вода тихо зашипела, и комната наполнилась майскими запахами.
- Стоит принять один флакон, - сказал мистер О'Беронн, - и к человеку или
животному возвращается румяная молодость.
- Вот так, да? - сказал Джеймс, сведя в раздумье брови. - Сколько во флаконе
чайных ложек?
- Понятия не имею, - признался мистер О'Беронн. - Никогда не мерял ложками.
Имейте в виду, это товар для пожилых людей. Парни вашего возраста обычно
приходят за любовными зельями.
- Почем флакон? - спросил Джеймс.
- Довольно дорого, - нехотя процедил мистер О'Беронн. - Его цена - все ваше
достояние.
- Вполне разумно, - согласился Джеймс. - А сколько за два?
Мистер О'Беронн выпучил глаза.
- Не надо бежать впереди самого себя, молодой человек.
Он тщательно закупорил флакон.
- Вы пока еще не отдали мне всего, что у вас есть.
- А как мне знать, будет ли у вас еще, когда мне снова понадобится эта вода? -
спросил Джеймс.
Глазки мистера О'Беронна беспокойно забегали за бифокальными стеклами.
- Это уж моя забота, - самоуверенно, но уже без прежней убежденности ответил
он, - я не собираюсь закрывать торговлю, пока на свете есть люди вроде вас.
- Справедливо, - сказал Джеймс, и они пожали друг другу руки в знак совершения
сделки.
Через два дня Джеймс пришел обратно, продав все, что у него было. Он отдал
мешочек с золотыми монетами и банковский чек на остатки полученного наследства.
Он ушел, в чем был, и унес с собой флакон.
Прошло двадцать лет. Соединенные Штаты пережили Гражданскую войну. Сотни тысяч
людей погибли от пуль, мин и снарядов, умерли жалкой смертью в заразных военных
лагерях. На нью-йоркских улицах были скошены картечью сотни демонстрантов,
протестующих против призыва в армию. Булыжная мостовая перед волшебным
магазинчиком была усеяна трупами. Наконец, после упорного сопротивления и
неслыханной агонии Конфедерация была побеждена. Война стала историей.
Джеймс Эбернати возвратился.
- Я был в Калифорнии, - заявил он пораженному мистеру О'Беронну. Лицо Джеймса
было покрыто здоровым загаром. На нем был бархатный плащ, сапоги со шпорами и
расшитое серебром сомбреро. Он достал из кармана большие золотые часы-луковицу и
на его пальцах засияли драгоценные камни.
- Вы разбогатели на золотых приисках, - догадался мистер О'Беронн.
- Вообще-то нет, - сказал Джеймс. - Я занимался бакалейной торговлей. Там,
знаете ли, за дюжину яиц можно получить столько золотого песка, сколько эти яйца
весят.
Он улыбнулся и показал на свой изысканный наряд.

- Я преуспевал, но одевался, как правило, не столь экстравагантно. Дело в том,
что я принес все свои мирские богатства на себе. Я подумал, что это упростит
наши расчеты.
Он достал пустой флакон.
- Очень предусмотрительно с вашей стороны, - сказал мистер О'Беронн. Он
внимательно разглядывал Джеймса, будто пытаясь заметить тончайшие трещинки в его
психике или признаки нравственного разложения. - Вы, похоже, ни на день не
постарели.
- О, не совсем так, - сказал Джеймс. - Когда я впервые пришел сюда, мне было
двадцать, а теперь я вполне выгляжу на двадцать один, даже на двадцать два.
Он поставил флакон на прилавок.
- Может, вам будет интересно знать, - в ней оказалось ровно двадцать чайных
ложек.
- И вы не пролили ни капли?
- О, нет! - ответил Джеймс, улыбаясь при этой мысли. - Я открывал ее только один
раз в год.
- А вам не приходила в голову мысль выпить, скажем, две ложечки сразу? Или
осушить флакон залпом?
- А что бы это дало? - спросил Джеймс.
Он начал стягивать с пальцев кольца, и они падали на прилавок с мелодичным
звоном.
- Я полагаю, у вас сохранился запас Молодильной Воды.
- Сделка есть сделка, - недовольно проворчал мистер О'Беронн.
Он достал другой флакон. Джеймс ушел босиком, в одной рубахе и штанах, но с
флаконом в руке.
Миновали 1870-е годы. Страна отпраздновала свое столетие. Железные дороги
прошили континент вдоль и поперек. На улицах Нью-Йорка появились газовые фонари.
Высоченные здания, каких никогда прежде не бывало, росли, как грибы. Только
окрестности волшебного магазинчика не изменились.
Джеймс Эбернати возвратился. Теперь он выглядел на все двадцать четыре. Он
передал права собственности на кое-какую недвижимость в Чикаго и отбыл с новым
флаконом.
Вскоре после начала нового века Джеймс вернулся снова. Он приехал на паровом
автомобиле, насвистывая мотивчик Сент-Луисской выставки и поглаживая нафабренные
усы. Он подписал документ на передачу собственной машины, кстати, очень
неплохой, но мистер О'Беронн особого энтузиазма не проявил. Старый ирландец с
годами усох, и его руки дрожали, когда он отдавал свой товар.
Следующий промежуток времени был отмечен великой войной между мировыми
империями, но Америку опустошения обошли стороной. Наступили двадцатые годы. И
Джеймс вернулся с тяжеленным чемоданом, набитым быстро дорожающими акциями и
ценными бумагами.
- Похоже, что вы никогда не в проигрыше, - дрожащим голосом заметил мистер
О'Беронн.
- Все дело - в умеренности, - ответил Джеймс. - В умеренности и в солнечном
расположении духа.
Он критическим глазом оглядел магазинчик. Качество рухляди заметно снизилось.
Старые автомобильные детали валялись в лужах вонючей смазки по соседству с
грудами отсыревших популярных журналов и катушками почерневшего телефонного
провода. Совершенно исчезли экзотические шкуры, пакетики со специями, янтарь,
слоновые бивни с каннибальской резьбой и многое другое.
- Надеюсь, вы не возражаете против новых флаконов, - прохрипел мистер О'Беронн,
вручая ему один из них. У бутылочки были изогнутые стенки и машинной закупорки
жестяная крышка с пробковым кружочком внутри.

- Трудности с поставками? - деликатно поинтересовался Джеймс.
- Это моя забота! - отпарировал мистер О'Беронн и его верхняя губа приподнялась
в оскале.
Следующий визит Джеймс нанес уже после того, как закончилась еще одна война,
известная своим неописуемым и почти невообразимым варварством. Магазинчик
мистера О'Беронна был теперь забит армейскими излишками. Голые электрические
лампочки висели над грудами гниющих армейских гимнастерок и резины.
Джеймс выглядел уже на тридцать. По современным американским стандартам его рост
был несколько маловат, но это не бросалось в глаза. Он был в брюках с высоким
поясом и белом льняном пиджаке с подставными плечами.
- Я не думаю, - прошамкал мистер О'Беронн вставными челюстями, что вам когданибудь
хотелось поделиться этим. А как насчет жен, возлюбленных, детей?
Джеймс пожал плечами.
- А что с ними?
- Вы спокойно наблюдаете, как они стареют и умирают?
- Я никогда не дожидаюсь, пока они настолько состарятся, - заметил Джеймс. - В
конце концов, я каждые двадцать лет должен возвращаться сюда и терять все, что у
меня есть. Проще начинать каждый раз сначала.
- Никаких человеческих чувств, - с горечью пробормотал мистер О'Беронн.
- Да бросьте вы, - сказал Джеймс. - В конце концов, вы ведь тоже не раздаете
эликсир всем и каждому.
- Так ведь этот волшебный магазинчик - мой бизнес. - проговорил мистер
О'Беронн. - Есть свои неписанные правила.
- О!? - сказал Джеймс, облокачиваясь на прилавок с непринужденным спокойствием
юного старца. - Вы никогда об этом раньше не говорили. Сверхъестественные законы
- это интересная область для изучения.
- Это не ваше дело, - отрезал мистер О'Беронн. - Вы - клиент, и при этом
обыкновенный человек. Так что вы занимайтесь своим делом, а я буду заниматься
своим.
- Ну, зачем же так нервничать, - сказал Джеймс. Он немного поколебался. - Видите
ли, у меня есть сейчас хорошие связи в химической промышленности. Я думаю, что
смогу заработать денег гораздо больше, чем обычно. То есть, если вы захотите
продать мне это место. - Он улыбнулся. - Говорят, ирландец никогда не забывает
свою старую страну. Вы могли бы вернуться к привычной жизни - горшок с золотом,
миска с молоком на крылечке...
- Забирайте свою бутылку и уходите! - заорал мистер О'Беронн и сунул ее прямо
ему в руки.
Прошло еще два десятка лет. Джеймс подъехал на "Мустанге" с откидным верхом и
вошел в магазин. Внутри пахло пачулями, а стены были обклеены яркими плакатами в
стиле "дэй-гло". Стопки безмозглых комиксов нависали над столиками с кальянами и
глиняными трубками ручной работы.
Мистер О'Беронн выполз из-за бисерной занавески.
- Снова вы, - прохрипел он.
- Точняк, - сказал Джеймс, озираясь. - Мне нравится, как вы следуете духу
времени. Кайф.
О'Беронн одарил его ядовитым взглядом.
- Вам сто сорок лет. Разве груз неестественно долгой жизни не стал невыносимым?
Джеймс озадаченно посмотрел на него.
- Вы смеетесь?
- Разве вы не усвоили урок о благословенном даре смертности? О том, какое это
благо - не пережить свое время?

- Хм? - сказал Джеймс и пожал плечами. - Что я усвоил, так это урок о
материальных благах. Земные богатства только связывают по рукам и ногам. Машину
на этот раз вы не получите. Она взята напрокат.
Он вытащил из кармана расклешенных джинсов кожаный бумажник.
- У меня тут несколько фальшивых удостоверений и кредитных карточек.
Он вытряхнул все на прилавок.
Мистер О'Беронн изумленно уставился на жалкую добычу.
- Это вы так шутите?
- Эй, но это действительно все, что у меня есть, - мягко произнес Джеймс. - Я
мог бы запросто стать хозяином фирмы "Ксерокс" тогда, в пятидесятые. Но когда мы
с вами беседовали в последний раз, вы не проявили никакого интереса. И я
подумал, ну, вы понимаете, что не хлебом единым... что важен сам дух, так
сказать, идея...
Мистер О'Беронн схватился своей усеянной печеночными пятнышками рукой за сердце.
- Когда-нибудь это кончится? Зачем только я уехал из Европы? Там хоть умеют
уважать традиции... - он замолк, переводя дух. - Вы посмотрите! Это же стыд и
позор! И это называется волшебным магазином. - Он схватил толстую свечку-гриб и
грохнул ею об пол.
- Вы переутомились, - сказал Джеймс. - Послушайте, вы же сами сказали, что
сделка есть сделка. Нет нужды продолжать все это. Я же вижу, что у вас душа к
этому не лежит. Почему бы вам не свести меня с вашим оптовым поставщиком?
- Никогда! - поклялся О'Беронн. - Я не позволю какому-то хладнокровному...
счетоводу... одолеть меня!
- Я никогда не смотрел на это, как на состязание, - с достоинством возразил
Джеймс. - Мне очень жаль, что вы, уважаемый, так все воспринимаете.
Он взял свой флакон и ушел.
Истекло положенное время, и Джеймс повторил свое паломничество к волшебному
магазину. Квартал заметно обветшал и явно деградировал. По тротуару
прогуливались женщины в облегающих платьях и ажурных колготках. За ними
присматривали подпирающие углы мужчины в широкополых шляпах и до блеска
отполированных ботинках. Джеймс тщательно запер дверцу своего BMW.
Когда-то занавешенные гардинами окна волшебного магазина были теперь закрашены
черной краской. Неоновая вывеска над дверью обещала "Подглядки для взрослых. 25
центов."
Когда-то заваленный всякой всячиной пол расчистили. Пачки журналов, обтянутые
пленкой, стояли вдоль стен. Плоть их обложек блестела под мертвенной голубизной
ламп дневного света. Вместо старого прилавка появилась длинная стеклянная
витрина с узловатыми хлыстами и ароматными смазками. Голый пол прилипал к
подошвам джеймсовых туфель "от Гуччи".
Из-за занавески появился молодой человек. Он был высок и костляв, с маленькими
аккуратно подстриженными усиками. Его гладкая кожа имела восковой оттенок,
характерный для жителей подземелья. Он сделал плавный жест.
- Подглядки сзади, - произнес он тонким голосом, не глядя Джеймсу в глаза. -
Надо купить жетоны. Три зеленых.
- Простите? - сказал Джеймс.
- Три доллара, парень!
- А, - Джеймс достал деньги. Человек вручил ему дюжину пластмассовых жетонов и
тут же скрылся за занавеской.
- Прошу прощения! - крикнул Джеймс. Никто не ответил. - Хэллоу!
Машины с подглядками стояли в кабинках в задней части магазина. От виниловых
подушек разило потом и бутилнитратом. Джеймс опустил в щель жетон и стал
смотреть.

Затем он подошел по очереди к каждой машине и познакомился с их репертуаром
тоже. Потом он вернулся в торговый зал. Продавец сидел на табурете и обрывал
обложки с нераспроданных журналов. При этом он смотрел на экран маленького
телевизора, стоявшего под прилавком.
- Эти фильмы... - сказал Джеймс. - Там были Чарли Чаплин, Дуглас Фэрбенкс,
Глория Суонсон...
Продавец поднял глаза и пригладил волосы.
- Ну и что? Вам не нравятся немые фильмы?
Джеймс помолчал.
- Не верится что-то, чтобы Чарли Чаплин снимал порнуху.
- Не люблю портить людям впечатление, - зевнул продавец, - но все это -
настоящие подглядки, приятель. Ты когда-нибудь слышал о доме Херста? Сан-Симеон?
Старина Херст, он обожал тайком снимать своих голливудских гостей. Во всех
спальнях были отверстия для подсматривания.
- А, - сказал Джеймс, - понятно. А мистер О'Беронн здесь?
Тут человеку за прилавком впервые стало интересно.
- Вы знакомы со стариком? Сейчас мало кто его помнит. У его клиентов, как я
слышал, были довольно странные вкусы.
Джеймс кивнул.
- У него должна быть бутылка для меня.
- Хорошо, я посмотрю. Может быть, он не спит.
Продавец снова исчез. Несколько минут спустя он появился с коричневатым флаконом
в руках.
- Вот, есть любовное зелье.
Джеймс покачал головой.
- Извините, это не то.
- Это настоящее зелье! Работает, как не знаю что! - продавец был озадачен. - Вы,
молодые парни, обычно гоняетесь за любовными зельями. Боюсь, придется из-за вас
разбудить старика. Хотя я терпеть не могу его беспокоить.
Потянулись томительные минуты. Где-то вдалеке послышались писк и шорох. Наконец,
продавец, пятясь задом, выкатил из-за занавески инвалидную коляску. В ней сидел
мистер О'Беронн, обмотанный бинтами. На морщинистой голове сидел грязный ночной
колпак.
- Ох! - сказал он. - Это опять вы.
- Я вернулся за своим...
- Знаю, знаю, - мистер О'Беронн поерзал на своих подушках. - Я вижу, вы уже
познакомились с моим помощником. Мистер Фэйри.
- Я вроде как управляю этим магазинчиком, - сказал мистер Фэйри.
Стоя за спиной у мистера О'Беронна, он подмигнул Джеймсу.
- Меня зовут Джеймс Эбернати, - сказал Джеймс и протянул руку.
Фэйри опасливо сложил руки на груди.
- Извините, я никогда этого не делаю.
О'Беронн слабо хихикнул и тут же зашелся в приступе кашля.
- Ну, мой мальчик, - сказал он наконец, - я очень надеялся, что увижу тебя еще
разок. Мистер Фэйри! Там, сзади, есть ящик, накрытый этими вашими грязными
плакатами с кинозвездами.

- Конечно-конечно, - милостиво сказал Фэйри и вышел.
- Дай-ка я посмотрю на тебя, - сказал О'Беронн. Его глаза в сухих, свинцовых
глазницах были похожи на глаза ящерицы. - Ну, что ты думаешь об этом месте?
Только откровенно.
- Раньше выглядело лучше, - ответил Джеймс. - Вы тоже.
- Как и весь мир, а? - сказал О'Беронн. - Он неплохо повел дело, этот юный
Фэйри. Ты бы видел, как он управляется с книгами... - Он взмахнул рукой с
изуродованными артритом пальцами. - Это сущая благодать, не иметь никаких забот.
Снова появился Фэйри. Он тащил деревянный ящик, набитый пыльными упаковками по
шесть алюминиевых баночек с колечками наверху. Он бережно поставил его на
прилавок.
В каждой банке была Молодильная Вода.
- Благодарю, - сказал Джеймс. Его глаза расширились. Он бережно взял упаковку и
стал вынимать из нее банку.
- Не надо, - сказал О'Беронн. - это все тебе. Радуйся, сынок. Надеюсь, ты
доволен.
Джеймс медленно поставил банку.
- А как же наш уговор?
О'Беронн, сгорая от стыда, опустил глаза.
- Я покорнейше прошу прощения. Я просто не смогу дальше выполнять условия нашей
сделки. Видишь ли, сил больше нет. Это теперь твое. Это все, что я сумел найти.
- Ага, похоже, что эти - последние, - кивнул Фэйри, внимательно разглядывая свои
ногти. - Поступлений давно уже не было. Я думаю, фабрика уже закрылась.
- И все-таки, сколько банок? - задумчиво проговорил Джеймс.
Он достал бумажник.
- Я пригнал вам отличную машину. Она там, на улице...
- Все это не имеет теперь значения, - сказал мистер О'Беронн. - Оставь все себе.
Считай, что это мой проигрыш.
Его голос совсем упал.
- Никогда не думал, что дойдет до такого. Но ты победил. Я признаю это. Со мной
все кончено.
Его голова свесилась на грудь. Мистер Фэйри ухватился за ручки коляски.
- Он устал, - мягко сказал он. - Я выкачу его отсюда, чтобы не мешал. Вот... -
он отодвинул занавеску и ногой выкатил коляску. Потом повернулся к Джеймсу. -
Можете забрать ящик и идти. Очень приятно было иметь с вами дело. До свидания.
Он коротко поклонился.
- До свидания, сэр! - крикнул Джеймс.
Никто не ответил. Джеймс выволок ящик на улицу и поставил его на заднее сиденье
своей машины. Потом он немного посидел впереди, барабаня пальцами по рулевому
колесу.
Наконец, он снова вошел в магазин.
Мистер Фэйри как раз вынул из-под кассы наушники. Увидев Джеймса, он сорвал их с
головы.
- Что нибудь забыл, приятель?
- Меня что-то тревожит, - сказал Джеймс. - Я вот все время думаю, что это за
неписанные правила?

Продавец удивленно посмотрел на него.
- А, старик всегда выступал в этом духе - правила, стандарт, качество! - мистер
Фэйри задумчиво обвел взглядом свои запасы, а потом посмотрел прямо Джеймсу в
глаза. - Какие правила, парень?
Повисла тишина.
- Я никогда не понимал этого до конца, - сказал Джеймс, - но я бы хотел спросить
мистера О'Беронна.
- Ты и так уже его замучил, - сказал продавец. - Не видишь, что ли, что человек
скоро помрет? Ты получил, что хотел, так вали отсюда, езжай.
Он сложил руки на груди. Джеймс не шевельнулся. Продавец вздохнул.
- Послушай, я здесь торчу не ради своего здоровья. Если хочешь тут оставаться,
покупай еще жетоны.
- Это я уже видел, - сказал Джеймс. - Что у вас еще продается?
- Ну, хоть это не совсем в моем русле, но я мог бы по-тихому снабдить тебя парой
грамм Подлинного Колумбийского Волшебного Порошка синьора Буэндиа. Первая порция
бесплатно. Нет? Тебе трудно угодить, приятель.
Фэйри уселся с утомленным видом.
- Не знаю, с какой стати я должен менять свой ассортимент, если ты такой
привередливый. Такой ловкий деляга, как ты, мог бы найти себе дичь покрупнее,
чем маленькая волшебная лавчонка. Может, ты, приятель, вообще не туда попал.
- Нет, мне всегда нравилось это место, - ответил Джеймс. - По крайней мере,
раньше... Я даже когда-то хотел купить его.
Фэйри хихикнул.
- Ты? С ума сойти.
Вдруг его лицо стало жестким.
- Если тебе не нравится, как я веду дело, катись отсюда.
- Нет-нет, я уверен, что смогу что-нибудь купить, - быстро сказал Джеймс и
наугад показал на толстую книгу в твердом переплете, лежавшую в самом низу
стопки возле прилавка. - Дайте посмотреть.
Мистер Фэйри с кислой миной пожал плечами и достал книгу.
- Она тебе понравится, - неубедительно сказал он. - Мэрилин Монро и Джек Кеннеди
в уединенном домике на побережье.
Джеймс перелистал глянцевые страницы.
- Сколько?
- Ты берешь? - спросил продавец. Он внимательно осмотрел переплет и снова
положил книгу. - Ладно, пятьдесят зеленых.
- Просто деньги? - удивился Джеймс. - Ничего волшебного?
- Деньги - это и есть самое волшебное, - пожал плечами продавец. - О'кей, сорок
зеленых и поцелуй собаку в пасть.
- Я заплачу пятьдесят, - сказал Джеймс. Он достал бумажник. - Оп-па!
Бумажник выпал у него из рук и свалился за прилавок.
Мистер Фэйри нырнул за ним. Когда он начал подниматься, Джеймс с размаху
припечатал его тяжелой книгой по голове. Продавец со стоном упал. Джеймс
перепрыгнул через прилавок, отдернул занавес, схватил коляску и выкатил ее.
Колеса дважды глухо стукнули, переезжая через вытянутые ноги мистера Фэйри. От
толчков О'Беронн проснулся и заверещал.
Джеймс подкатил его к закрашенным окнам.

- Старина, - выговорил он, тяжело дыша, - когда вы были на свежем воздухе
последний раз?
Он открыл дверь ударом ноги.
- Нет! - завопил О'Беронн. Он обеими руками закрыл глаза. - Мне нельзя отсюда
выходить. Таковы правила!
Джеймс выкатил его на мостовую. Под солнечными лучами О'Беронн завыл от страха и
стал дико извиваться. Тучи пыли слетали с его подушек, а бинты развевались по
ветру. Джеймс распахнул дверцу машины, поднял О'Беронна на руки и опустил его на
пассажирское сидение.
- Ты этого не сделаешь! - визжал О'Беронн. Его ночной колпак свалился. - Я
должен быть в этих стенах. Мне нельзя в мир...
Джеймс захлопнул дверцу, обежал вокруг машины и сел за руль.
- Здесь опасно, - захныкал О'Беронн, когда заработал мотор. - Там я был в
безопасности.
Джеймс нажал на газ. Зашуршала резина. Он глянул в зеркало и увидел позади толпу
смеющихся и улюлюкающих студентов.
- Куда мы едем? - жалобно проблеял О'Беронн.
Джеймс проскочил перекресток на желтый свет, потянулся на заднее сидение и
выдернул из упаковки одну банку.
- Где была эта фабрика?
О'Беронн растерянно заморгал.
- Это было так давно... Где-то во Флориде, по-моему.
- Флорида - это звучит неплохо. Солнце, воздух...
Джеймс ловко выруливал среди машин. Большим пальцем он вскрыл банку и хорошенько
отхлебнул из нее. Потом отдал банку О'Беронну.
- Берите, старина, допейте ее.
О'Беронн облизал губы, не спуская с банки глаз.
- Но мне нельзя. Я - продавец, а не покупатель. Мне просто нельзя этого делать.
Я же говорю тебе, я - хозяин магазина.
Джеймс покачал головой и рассмеялся.
О'Беронн задрожал. Обеими узловатыми руками он поднял банку и прильнул к ней
губами. Только один раз он оторвался, чтобы рыгнуть, и продолжал пить.
Машину наполнили майские запахи.
О'Беронн вытер рот и, смяв банку в ладони, швырнул ее назад через плечо.
- Там, сзади, найдется место и для ваших бинтов, - сказал Джеймс. - А теперь - в
путь!
Брюс Стерлинг
Наш нейронный Чернобыль
Конец двадцатого столетия и первые годы нашего нового
тысячелетия в ретроспективе составляют единую эру. Это была
Эпоха Нормальных Аварий, и жившие тогда люди радостно мирились
с таким технологическим риском, который сегодня показался бы
безумием.
В этот беспечный, если не сказать преступно халатный
период, Чернобыли были на удивление часты. Девяностые годы,
когда мощные промышленные технологии быстро распространились в
развивающемся мире, были десятилетием пугающих огромностей.
Достаточно вспомнить разлив нефти из супертанкера в Джакарте,
катастрофу в Лахоре, а также постепенное, но опустошительное
массовое отравление просроченными контрацептивами в Кении.

Но все же ни одно из этих событий не подготовило
человечество к поразительному глобальному эффекту наихудшего
из всех биотехнологических бедствий: событию, ставшему
известным под названием "нейронный чернобыль".
Поэтому бы должны быть благодарны тому, что такой
авторитет, как Нобелевский лауреат, системный нейрохимик
доктор Феликс Хоттон посвятил свое талантливое перо истории
"Нашего нейронного чернобыля" (Бессемер, декабрь 2056, цена
499.95 долларов). Уникальная квалификация автора позволяет ему
дать сокрушительную переоценку тупоголовой практике прошлого,
ведь д-р Хоттон - яркий представитель новой "Науки Открытой
Башни", то есть того социального движения внутри научного
сообщества, что возникло в ответ на Новый Луддизм второго и
третьего десятилетий нового века.
И именно такие пионерские статьи Хоттона, как
"Двигательная нервная сеть Locus Coeruleus: на кой черт она
нужна?" и "Мой великий балдеж при отслеживании нервных
соединений при помощи тетраметилбензидина" заложили основу
этой новой, расслабленной и триумфально субъективной школы
научных исследований.
Современный ученый вовсе не похож на облаченного в белый
халат социопата прошлого. Ученые сегодня демократизированы,
прислушиваются ко мнению общества и полностью интегрированы в
главный поток современной культуры. И нынешняя молодежь,
восхищающаяся учеными с обожанием, некогда припасенным для
рок-звезд, едва ли может представить ситуацию иной.
Но уже в первой главе, "Социальные корни генетического
хэкерства", доктор Хоттон с поразительной четкостью
воспроизводит отношения, царившие на рубеже столетий. Это был
золотой век прикладной биотехнологии. Тревожное отношение к
"ковырянию генов" быстро изменилось после того, как ужасающая
пандемия СПИДа была окончательно побеждена усилиями
исследователей рекомбинантной ДНК.
Именно в этот период мир впервые осознал, что ретровирус
СПИДа оказался для него фантастическим благословением из-за
своей особо отвратительной маскировки. Эта болезнь, с жутким и
смертоносным коварством подкапывавшаяся под саму генетическую
структуру своих жертв, оказалась медицинским чудом, когда ее
удалось обуздать. ДНК-транскриптазная система вируса СПИДа
проявила себя способной рабочей лошадкой, успешно доставляющей
в организмы страдающих от мириадов генетических дефектов
целительные сегменты рекомбинантной ДНК. Перед
ДНК-транскриптазной технологией неожиданно стала отступать
одна болезнь за другой: серповидноклеточная анемия, кистозный
фиброз, болезнь Тэй-Саша - буквально сотни синдромов ныне
стали лишь неприятными воспоминаниями.
После того, как в индустрию биотехники были вложены
миллиарды, а инструменты исследований упростились и
стандартизировались, проявилось и неожиданное последствие -
зародилось "генетическое хэкерство". Как отмечает доктор
Хоттон, ситуация имеет точную параллель в субкультуре
компьютерного хэкерства 70-х и 80-х годов. И здесь опять
необыкновенно мощная технология внезапно оказалась в пределах
индивидуальной достижимости.
Когда новые биотехнологические компании стали множиться,
становясь все меньше и совершеннее, вокруг этой "горячей
технологии", подобно облаку пара, стала разрастаться
субкультура хэкеров. Эти хитроумные анонимные личности,
зачастую впавшие в состояние маниакальной самопоглощенности
благодаря умению наудачу манипулировать с генетической
судьбой, ставили собственное любопытство превыше лояльности к
общественным интересам. Уже в начале восьмидесятых приборы
вроде жидкостного хроматографа высокого разрешения, систем для
культивации клеток и секвенаторов ДНК были достаточно малы,
чтобы поместиться в шкафу или на чердаке. И если их не
покупали ради развлечения на свалке или попросту не крали, то
любой сообразительный и целеустремленный подросток мог собрать
их из готовых продажных узлов.
Во второй главе доктор Хоттон исследует биографию одного
подобного индивидуума: Эндрю ("Багса") Беренбаума, ныне
общепризнанного преступника.
Багс Беренбаум, как убедительно показывает автор, мало
отличался от толпы подобных ему сообразительных молодых
неудачников, вившихся вокруг генетических заведений
Северокаролинского Исследовательского Треугольника. Отцом его
был малоудачливый вольный программист, а матерью - злостная
поклонница марихуаны, вся жизнь которой была сосредоточена на
роли "Леди Энн Грингэблской" в Рэлейском Обществе
Созидательного Анахронизма.

Оба родителя придерживались хлипкой претензии на
интеллектуальное превосходство, внушая Эндрю, что все
страдания их семьи происходят от общей тупости и
ограниченности воображения среднего гражданина. И Беренбаум,
проявивший ранний интерес к таким предметам, как математика и
конструирование (считавшиеся тогда откровенно
непривлекательными), тоже отчасти пострадал от гонений со
стороны наставников и одноклассников. В пятнадцать лет он уже
переместился в субкультуру генохэкеров, собирая различные
слухи и осваивая "сцену" через компьютерные информационные
каналы и ночные посиделки с пивом и пиццей в компаниях других
будущих профессионалов.
В возрасте двадцати одного года Беренбаум во время летней
практики работал в небольшой фирме из Рэлея под названием
"КоКоГенКо", производившей специализированные препараты для
биохимии. Эта фирма, как позднее доказало проведенное
Конгрессом расследование, в действительности служила "крышей"
для калифорнийского производителя "созидательных препаратов" и
контрабандиста Джимми ("Скрипуна") Маккарли. Агенты Маккарли,
обосновавшиеся в "КоКоГенКо", проводили по ночам в обстановке
полной секретности бесчисленные "исследования". В
действительности же эти "секретные проекты" были наглым
производством синтетического кокаина, бета-фенилтиамина и
различных сделанных на заказ производных эндорфина -
естественного обезболивающего, в десять тысяч раз более
мощного, чем морфин.
Одному из "черных хэкеров" Маккарли, возможно, самому
Беренбауму, пришла в голову идея "имплантированной фабрики
наркотиков". Смысл ее был во включении производящих наркотик
генов непосредственно в человеческий геном, после чего
наркоман будет находиться в состоянии непрерывного опьянения.
В качестве агента для фиксации предлагался ретровирус СПИДа,
последовательность ДНК которого была общеизвестна и доступна
через десяток научных баз данных открытого пользования.
Единственным недостатком схемы было, конечно, то, что наркоман
просто "сгорел бы подобно мотыльку из туалетной бумаги", если
воспользоваться запоминающейся фразой автора.

Глава третья по сути техническая. Написанная легким и

популярным стилем доктора Хоттона, она восхитительна при
чтении. В ней автор делает попытку реконструировать неуклюжие
попытки Беренбаума добиться желаемого через общие манипуляции
с ДНК-транскриптазой вируса СПИДа. Беренбаум, конечно же,
искал способ включать и выключать переносчика транскриптазы,
что позволило бы сознательно управлять внутренней фабрикой
наркотика. Созданная им транскриптаза была запрограммирована
реагировать на простое пусковое вещество, то есть "триггер",
принятое пользователем - вероятно, как предполагает Хоттон,
d-1,2,5-фосфолитическую глютеиназу, фракционированный
компонент "Сельдерейной шипучки доктора Брауна". Этот
безвредный напиток был любимым питьем в кругах генохэкеров.
Решив, что геномы производства кокаина слишком сложны,
Беренбаум (или, возможно, его сообщник, некто Ричард
("Прилипала") Равеч) переключились на более простую полезную
нагрузку: только что открытый геном фактора дендритного роста
млекопитающих. Дендриты - это ветвящиеся отростки мозговых
клеток, известные любому современному школьнику,
обеспечивающие мозг млекопитающих потрясающе сложной паутиной
связей. В свое время существовала теория о том, будто фактор
ДР может быть ключом к значительно более высоким ступеням
человеческого разума. Предположительно, и Беренбаум и Равеч
делали себе инъекции собственного препарата. Как могут
подтвердить многие нынешние жертвы нейронного чернобыля, это
оказывает определенный эффект. Но, однако, не совсем тот,
каким его представляли фанатики из "КоКоГенКо".
Во время временного сводящего с ума возбуждения от
дендритного "веточного эффекта" Беренбаума посетило
злосчастное озарение. Ему удалось снабдить свою модель
ДНК-транскриптазы триггером, но таким, который делал эту
транскриптазу гораздо опаснее исходного вируса СПИДа. Сцена
для катастрофы отказалась подготовлена.
В этом месте читателю следует припомнить социальные
отношения, породившие угрожающую душевному равновесию изоляцию
научного работника тех лет. Доктор Хоттон довольно безжалостен
в психоанализе умственного состояния своих предшественников.
Предлагавшаяся в то время различными науками якобы
"объективная картина мира" ныне правильнее должна
рассматриваться как разновидность умственной "промывки
мозгов", направленно лишающей свои жертвы полного спектра
человеческих эмоций и реакций. при подобных условиях
безрассудный поступок Беренбаума становится почти достойным
жалости - он был судорожной сверхкомпенсацией за годы
эмоционального голода. Не посоветовавшись со своим
начальством, которое могло проявить большее благоразумие,
Беренбаум начал предлагать бесплатные образцы своей
"мокрятины" любому, желающему их испробовать.

В Рэлее разразилась внезапная короткая эпидемия
эксцентричных гениев, конец которой положили лишь хорошо ныне
известные симптомы "дендритного краха", вышвыривающие
экспериментаторов в отгороженное от мира видениями поэтическое
безумие. Сам Беренбаум покончил с собой задолго до того, как
стали известны полные эффекты. А полные же эффекты,
разумеется, простираются далеко за пределы этой прискорбной
человеческой трагедии.

Глава четвертая постепенно, по мере того, как медленно

накапливаются доказательства, превращается в захватывающую
детективную историю.
Даже в наше время термин "Рэлейская колли" имеет для
любителей собак особый смысл, но многие из них уже забыли о
его истинном происхождении. Эти симпатичные, общительные и
тревожно разумные сообразительные существа при посредничестве
энергичных владельцев питомником и покупателей вскоре
распространились по свей стране. Однажды перебравшись с
хозяина-человека на собаку, транскриптазное производное
Беренбаума, подобно исходному вирусу СПИДа, прошло и через
родильные пути собак. Оно передавалось также при их случках и
через слюну при укусе или облизывании.
Но ни одной дендритно обогащенной "Рэлейской колли" и в
голову не придет укусить человека. Совсем наоборот, эти
послушные и воспитанные домашние любимцы, как достоверно
известно, даже поднимают опрокинувшиеся мусорные баки и
забрасывают в них обратно просыпанный мусор. Среди людей
случаи инфицирования нейронным чернобылем остаются резкими,
зато среди собачьей популяции Северной Америки инфекция
распространилась со скоростью лесного пожара - и доктор Хоттон
иллюстрирует это серией логично составленных карт и диаграмм.

Глава пятая предоставляет нам преимущество

ретроспективного взгляда. К настоящему времени мы уже свыклись
с представлением о многих различных видах "разумности".
Существуют, к примеру, различные типы компьютерного
Искусственного Разума, не имеющего реального родства с
человеческим "мышлением". Они не были неожиданностью, зато
всевозможные формы разумности животных до сих пор способны
удивлять нас своим разнообразием.
Различие между Canis familiaris и его диким двоюродным
родственником койотом до сих пор оставалось необъясненным. Д-р
Хоттон предлагает нам весьма убедительное объяснение,
основывая свое толкование картой нервной системы койота,
составленной его коллегой, доктором Рейной Санчес из
Лос--Аламосской национальной лаборатории. Вполне вероятно, что
причина кроется в строении ретикулярной формации. Сейчас, во
всяком случае, ясно, что среди дико популяции койотов на всей
территории страны существует поразительно совершенная форма
социальной организации, использующая развитую систему
кодированного лая, "запаховую монетную систему" и
специализацию ролей при охоте и хранении пищи. Многие
владельцы ранчо сейчас склонные прибегать к "системе защиты",
при которой от стай койотов "откупаются" целиком зажаренными
тушами крупного скота и мешками собачьих лакомств. Из Монтаны,
Айдахо и Саскачевана упорно поступают сообщения о койотах,
облачающихся в разгар зимних холодов в выброшенную на свалки
одежду.
Не исключена возможность, что обычные домашние кошки
оказались заражены раньше собак, однако эффекты повышения
разумности у кошек малозаметны и трудноуловимы. Кошки,
печально известные своим нежеланием служить объектами
лабораторных исследований, в инфицированном состоянии еще
больше обозляются при прохождении лабиринтов, разгадывании
ящиков с сюрпризами и прочих подобных испытаниях, с
несокрушимым кошачьим терпением предпочитая дожидаться, пока
исследователю не надоест проводить эксперимент.
Высказывалось предположение, будто некоторые домашние
кошки проявляют повышенный интерес к телевизионным программам.
Д-р Хоттон проливает на это суждение скептический свет своей
критики, указывая (с чем я согласен), что кошки большую часть
бодрствования проводят сидя и вглядываясь в пространство.
Разглядывание мелькающих на экране картинок ничуть не
примечательнее склонности сидящих у камина кошек рассматривать
пламя, и, конечно же, не подразумевает "понимания" смысла
программы. Но, тем не менее, известно много случаев, когда
кошки обучались нажимать лапой кнопки пультов дистанционного
управления, а те, кто держит кошек для борьбы с грызунами
утверждают, что теперь кошки долгое время мучают пойманных
птиц и мышей, к тому же с большой изобретательностью и в
некоторых случаях при помощи импровизированных орудий.

Остается, однако, связь между развитым дендритным
ветвлением и способностью к ручному труду, о которой мы ранее
не подозревали, и в существовании которой доктор Хоттон
убеждает нас в шестой главе. Эта концепция вызвала революции в
палеоантропологии. Теперь мы вынуждены с неудовольствием
признать, что Pitecantropus robustus, некогда отброшенный
эволюцией как обезьяна-вегетарианец с большими челюстями, был,
по всей видимости, намного разумнее Homo sapiens'а.
Исследование недавно найденного в Танзании ископаемого
скелета, названного "Леонардо", выявило, что черепной купол
питекантропа скрывал под собой мозг с обильным дендритным
ветвлением. Было высказано предположение, что питекантропы
страдали от повышенной "мыслительной активности", сходной с
опасно для жизни рассеянной гениальностью, характерной для
последних стадий пораженных нейронным чернобылем. Отсюда
вытекает печальная теория о том, что природа при посредстве
эволюции возвела "барьер тупости приматов", позволяющий людям,
в отличие от Pitecantropus, успешно продолжать жить и
размножаться, подобно прочим тупым животным.
Но в то же время синергические эффекты дендритного
ветвления и способности к ручному труду ясно видны и среди
некоторых неприматных видов. Я ссылаюсь, конечно же, на
общеизвестный "чернобыльский прыжок" Procion lotor,
американского енота. Поразительные достижения енотов и их
китайских родственников панд занимают целиком восьмую главу.
В ней автор высказывает так называемую "современную точку
зрения", от которой я вынужден отмежеваться. Для меня лично
недопустима сама мысль о том, что большие участки американской
дикой природы из-за вандалистской деятельности наших так
называемых "полосатохвостых двоюродных братьев" будут сделаны
"запретными для входа зонами". Да, действительно, при ранних
попытках обуздать хулиганскую и с огромной скоростью
размножающуюся популяцию этих бандитов в масках были допущены
некоторые эксцессы, но ведь и урон сельскому хозяйству был
нанесен жестокий. Вспомните хотя бы жуткие атаки
предварительно заразивших себя бешенством енотов-камикадзе!
Д-р Хоттон стоит на том, что нам следует "разделить
планету с братскими цивилизованными видами", и подкрепляет
свои аргументы кажущимися мне весьма сомнительными слухами о
"культуре енотов". Переплетенные полоски коры, известные как
"енотовые вампумы" - впечатляющие примеры способности животных
к труду, но, по моему мнению, еще следует доказать, что это
действительно "деньги". А их так называемые "пиктограммы" мне
кажутся более чем случайной мазней. Зато неоспорим тот факт,
что численность популяции енотов растет экспоненциально, а их
самки каждую весну приносят многочисленные выводки. Автор в
примечании предлагает сбросить давление перенаселенности,
увеличив человеческое присутствие в космосе. Подобная схема
представляется мне неудовлетворительной и притянутой за уши.
Последняя глава посвящена предположениям. Перспектива
существования разумных крыс в высшей степени отвратительна.
Пока что, слава богу, крепкая иммунная система крыс, привычных
к бактериям и грязи, не поддалась ретровирусной инфекции.
Кроме того, как мне кажется, популяция диких кошек вскоре
полностью уничтожит грызунов. Не болеют также опоссумы.
Кажется, у сумчатых имеется природный иммунитет, делающий
Австралию прибежищем ныне утерянного мира дикой природы. До
сих пор есть риск для китов и дельфинов, но они вряд ли когда
выйдут обратно на сушу несмотря на (пока еще неизвестные)
последствия чернобылизации для китообразных. Обезьяны же,
теоретически представляющие весьма существенную угрозу,
ограничены немногими оставшимися клочками тропических лесов и,
подобно людям, вроде бы устойчивы к заболеванию.
Наш нейронный чернобыль породил и собственный фольклор.
Современный городской фольклор повествует о "наследных
хозяевах" - группе жертв чернобыля, оказавшихся способными
пережить атаку вируса. Предположительно они "сходят за людей",
образуя среди нормальных людей, или "овец", тайную
контркультуру. Это шаг назад к мрачным традициям Луддизма, и
общественные страхи, некогда проецируемые на опасное и
безрассудное "жречество науки", ныне трансформировались в эти
сказки о суперлюдях. Подобный психологический перенос
становится ясным, когда узнаешь, что эти "наследные хозяева"
специализируются на научных исследованиях того рода, на
которые сейчас смотрят с неодобрением. Мнение, будто некоторая
часть человеческой популяции достигла физической бессмертности
и скрывает ее от все нас - полный абсурд.

Автор, и совершенно правильно, относится к этому мифу с
тем презрением, какого тот заслуживает.
За исключением уже отмеченных мной некоторых мест, книга
доктора Хоттона просто замечательная, и, вероятно, станет
решающим трудом по этому центральному явлению современности.
Доктор Хоттон вполне может надеяться добавить к своему списку
почетных наград еще одну Путлицеровскую премию. Этот великий
патриарх науки в возрасте девяноста пяти лет создал еще один
выдающийся труд в своей быстро развивающейся области знаний. И
его многочисленные читатели, включая автора настоящей
рецензии, могут лишь восхищаться его энергией и требовать
продолжения.
(с) 1992 перевод с английского А.Новикова
Bruce Sterling. Our Neural Chernobyl: Fantasy and Science
Fiction, June 1988.
Брюс Стерлинг
Паучиная Роза
Паучиная Роза не чувствовала ничего, или почти ничего. Какие-то чувства -
сгусток неясных двухсотлетних эмоций - сохранились, но и их она подавила
внутримозговой инъекцией. От ее чувств осталось примерно то же, что остается от
таракана после удара молотком.
Тараканы - единственные представители местной фауны на орбитальных колониях
механистов - были старыми знакомыми Паучиной Розы. Эти сильные, плодовитые,
легко приспосабливающиеся насекомые с самого начала заполонили космический
корабль. Ситуация была безвыходной, и механистам пришлось использовать
генетические технологии, украденные у своих соперников шейперов, чтобы
превратить тараканов в цветастых домашних животных. Одним из любимцев Паучиной
Розы был таракан длиной в фут, со сложным красно-желтым узором на блестящем
хитине. Вцепившись в волосы, он сидел у Паучиной Розы на голове и пил пот с ее
совершенного чела, но Роза ничего не замечала, ибо мысленно наблюдала за
гостями.
Наблюдение велось с помощью восьми телескопов, и с них изображение поступало в
мозг Паучиной Розы через расположенный в основании ее черепа
нейрокристаллический датчик. Теперь у Розы, как и у ее символа - паука, было
восемь глаз. Ушами ей служил слабо, но равномерно пульсирующий радар,
настроенный на неизбежное искажение эфира - сигнал о появлении космического
корабля Инвесторов.
Роза была умна. Она могла бы сойти с ума, но разумная психика, заданная
химической основой ее контрольных программ, устанавливалась искусственно.
Паучиной Розе это казалось совершенно естественным.
Это и было естественно - не для человеческого существа, а для двухсотлетней
механистки, чьим жилищем была расположенная на орбите Урана паутинообразная
космическая станция. Тело Паучиной Розы переполняли омолаживающие гормоны, лицо,
словно только что вынутое из гипсовой формы, выглядело одновременно и старым, и
молодым; длинные белые волосы ниспадали волной искусственно имплантированных
фиброоптических нитей, с косых концов которых, словно мельчайшие драгоценные
камни, стекали отблески света. Паучиная Роза была стара, но не думала об этом.
Она была одинока, но подавила это чувство лекарствами. И она обладала
сокровищем, настолько притягательным для Инвесторов, что эти рептилиеобразные
инопланетяне готовы были отдать за него свои глазные клыки.
В полиуглеродистой паутине широконатянутой грузовой сети, за которую она и
получила такое имя, Роза хранила драгоценный камень размером с автобус.
Итак, не ведая усталости, она наблюдала за гостями. Ее мозг сообщался с
оборудованием станции. Особого интереса Роза не испытывала, но в то же время и
не скучала. Скука была опасна, ибо вела к неуравновешенности, зачастую фатальной
в условиях космического жилища, когда раздражение или простая небрежность могли
привести к смерти. Чтобы выжить, нужно было, подобно пауку, притаиться в центре
ментальной паутины, по правилам эвклидовой геометрии выпустить во все стороны
чистые нити рационализма и внимательно следить за малейшим подрагиванием
непрошеных эмоций. Едва ощутив, что чувство путает нити, Паучиная Роза бросалась
к нему, исследовала, тщательно спеленывала, медленно и аккуратно пронзала
паучьими клыками подкожной инъекции.
Вот и они. Ее восемь глаз, преодолев двести пятьдесят тысяч миль космического
пространства, заметили корабль Инвесторов - волнистую сверкающую дорожку в небе.

Корабль был оснащен нестандартными двигателями, поэтому вырабатываемая ими
энергия не поддавалась обнаружению. Инвесторы тщательно охраняли секрет своих
межзвездных полетов, и обе фракции - шейперы и механисты (за неимением лучшего
термина все еще известные под неточным названием "человечество") - знали только,
что межзвездные двигатели Инвесторов посылали длинные параболические искажающие
лучи, вызывающие на звездном небе волновой эффект.
Паучиная Роза частично вышла из программы пассивного слежения и вновь
почувствовала свое тело. Компьютерные сигналы приобрели приглушенный характер и
по сравнению с ее природным зрением стали чем-то вроде отражения в оконном
стекле. Легко касаясь клавиатуры компьютера, Роза навела на корабль Инвесторов
коммуникационный лазер и отправила им информацию: деловое предложение. (Роза не
решилась использовать радио - это было слишком рискованно: радиосигналы могли
привлечь пиратов-шейперов, а ей и так пришлось убить трех из них.) Роза увидела,
как корабль Инвесторов, нарушив все законы орбитальной динамики, резко
остановился в космосе при угловом ускорении. Ее услышали. Паучиная Роза
загрузила в компьютер программу-переводчик с языка Инвесторов. Она была
составлена пятьдесят лет назад, но Инвесторы были устойчивой расой, не столько
консервативной, сколько не заинтересованной в изменениях.
Подойдя к станции достаточно близко для звездных маневров, корабль Инвесторов
выбросил в облаке газа солнечный парус. В него, как в подарочную бумагу, можно
было бы завернуть небольшую луну, но тем не менее этот парус был тоньше
воспоминания двухсотлетней давности. Несмотря на такую фантастическую
призрачность, на парусе размещались фрески толщиною, с молекулу - в основном
титанические сцены жульничества Инвесторов. К примеру, как хитроумные Инвесторы
обвели вокруг пальца тонкокожих двуногих и легковерных пузырей - раздувшихся от
сокровищ и водорода обитателей тяжелых планет; другие изображали увешанных
драгоценностями и окруженных гаремом преданных мужских особей инвесторских маток
в изысканно-роскошных облачениях над рядами инвесторских иероглифов высотой в
милю на фоне нотного стана - так размечалась интонация и высота напевного языка
чужаков.
Экран перед ней вспыхнул, и появилось изображение Инвестора. Паучиная Роза,
отключившись от провода; изучающе посмотрела на его лицо: огромные стеклянные
глаза, полускрытые мигательными мембранами, радужные перепонки за крошечными
ушными отверстиями, шишковатая кожа и улыбка рептилии - каждый зуб величиной с
гвоздь. Инвестор издавал какие-то звуки.
- Лейтенант корабля на связи, - перевел компьютер. - Лидия Мартинес?
- Да, - ответила Паучиная Роза, не упомянув, что имя ее изменилось. У нее было
много имен.
- В прошлом мы выгодно сотрудничали с вашим супругом, - заинтересованно заметил
Инвестор. - Как он поживает?
- Мой муж погиб тридцать лет назад, - ответила Паучиная Роза. Горе она уже давно
подавила. - Его убили шейперские наемники.
Радужная перепонка Инвестора задрожала, но сообщение его не обеспокоило -
Инвесторам не было свойственно беспокойство.
- Прискорбно для бизнеса, - сказал он. - А где драгоценность, про которую вы
говорили?
- Приготовьтесь к приему информации, - сказала Паучиная Роза, коснулась
клавиатуры, и на экране возникла тщательно разработанная торгово-рекламная
программа. Передающий программу коммуникационный луч был защищен от вражеских
локаторов.
Подобная удача приходит раз в жизни. Этот кристалл зародился на ледяном спутнике
еще не сформировавшегося до конца Урана и в первые циклы неослабевающей
вулканической активности дробился, плавился и перекристаллизовывался;
растрескивался по крайней мере четырежды, и каждый раз потоки минералов,
насыщенные углеродом, силикатом марганца, бериллием, окисью алюминия,
оказывались в зонах трещин под огромным давлением. Когда же сам спутник наконец
вошел в знаменитые Кольца, отколовшийся от него огромный заледеневший осколок
многие зоны дрейфовал в космосе, омывался волнами жесткой радиации, получал и
терял заряды под действием причудливого электромагнитного мерцания, характерного
для всех кольцевых образований. И вот несколько миллионов лет назад наступил
критический момент: в осколок ударила мощнейшая молния, один из беззвучных и
невидимых всплесков энергии, сбрасывающий заряды, накопленные за десятилетия.
Почти вся внешняя оболочка осколка мгновенно преобразовалась в плазму, а
оставшаяся часть изменилась. Минеральные включения превратились в нити и
прожилки берилла, кое-где переходящего в рассеченные цепочками красных рубинов и
пурпурных гранатов глыбы изумруда размером с инвесторскую голову. Местами
виднелись оплавленные куски странно окрашенных алмазов. Такие алмазы
образовывались только из металлического углерода. Даже сам лед стал чем-то
необычайно уникальным, то есть исключительно ценным.

- Вы нас заинтересовали, - сказал Инвестор. Для его расы это означало крайнюю
степень энтузиазма.
Паучиная Роза улыбнулась.
Лейтенант продолжал:
- Это необычный товар, и определить его стоимость нелегко. Мы предлагаем вам за
него четверть миллиона гигаваттов.
- Энергия для работы и защиты станции у меня уже есть. Вы сделали мне очень
щедрое предложение, но я все равно не смогу сохранить столько энергии, -
ответила Паучиная Роза.
- Мы также передадим вам на хранение стабилизированную плазменную решетку. -
Лейтенант явно рассчитывал, что столь неожиданная и невероятная щедрость убедит
ее. О строении плазменных решеток человеческая наука не знала ничего, и, владея
подобной редкостью, можно было на десять лет позабыть о скуке. Но плазменная
решетка была совершенно не нужна Паучиной Розе.
- Это меня не интересует, - заявила она.
Перепонка Инвестора поднялась:
- Вас не интересует общегалактическая валюта?
- Нет, ведь я смогу ею пользоваться только при торговле с вами.
- Торговля с вашей расой - неблагодарное занятие, - поделился наблюдением
Инвестор. - Тогда вам, вероятно, нужна информация. Вы, молодые расы, всегда
предпочитаете оплату технологиями. Мы располагаем рядом открытий шейперов,
предназначенных их фракцией для торговли. Вас это интересует?
- Промышленный шпионаж? - предположила Роза. - С этим вам надо было обратиться
ко мне лет восемьдесят назад. Нет уж, слишком я хорошо вас знаю, Инвесторов. А
потом для поддержания баланса сил вы наверняка продадите шейперам несколько
открытий механистов.
- Мы за конкурентный рынок, - подтвердил Инвестор. - Таким образом легче
избежать затруднительных монопольных ситуаций. Например, сейчас мы столкнулись с
одной из них.
- Мне не нужно влияние. Престиж для меня ничего не значит. Покажите лучше чтонибудь
новенькое.
- Вы равнодушны к престижу? Что же подумают ваши товарищи?
- Я живу одна.
Инвестор прикрыл глаза мигательными мембранами.
- Вам удалось подавить в себе тягу к общению. Это зловещее достижение. Хорошо,
попробуем другой путь. Что вы скажете об оружии? На определенных условиях по его
использованию мы предоставим вам уникальное и очень мощное оружие.
- Мне хватает и своего.
- Вы можете рассчитывать на наши политические связи. Мы в силах повлиять на
основные группировки шейперов и заключить с ними договор о вашей безопасности.
Это займет от десяти до двадцати лет, и договор будет заключен.
- Это шейперам надо меня бояться, - поправила Паучиная Роза. - А не мне - их.
- Тогда мы предоставим вам новое жилище. - Инвестор был терпелив. - Из золота.
- Мне нравится мое нынешнее.
- Возможно, вас заинтересуют наши товары, - предложил Инвестор. - Приготовьтесь
к приему информации.
Восемь часов Паучиная Роза не торопясь просматривала каталоги всевозможных
товаров. С возрастом нетерпение оставило ее, а для Инвесторов торговля и торги
были смыслом жизни.

Ей предлагались культуры многоцветных, вырабатывающих кислород водорослей и
инопланетные духи; сверхфольга из сколлапсировавших атомов для обороны и защиты
от радиации; редкие технологии по трансмутации нервных тканей в кристаллические
образования; черная гладкая палочка - от ее прикосновения железо становилось
настолько мягким, что его можно было мять в руках и придавать любую форму;
небольшая великолепно оборудованная подводная лодка из прозрачного
металлического стекла, предназначенная для исследований аммониевых и метановых
морей; самовосстанавливающиеся шары пейзажного кварца - по мере роста они
имитировали рождение, развитие и смерть инопланетной цивилизации; миниатюрный
аппарат для путешествий по земле, воздуху и воде - его можно было одеть и
застегнуть на себе как костюм.
- Планеты меня не интересуют, - сказала Паучиная Роза. - Не люблю гравитационные
колодцы.
- На определенных условиях мы можем предоставить вам гравитационный генератор, -
пообещал Инвестор. - Подобно палочке и оружию, генератор будет надежно защищен
от взлома и скорее одолжен вам, чем продан. Мы не можем допустить утечку
информации по данной технологии.
- Нас и собственные-то технологии погубили, - пожала плечами Роза. - Даже с
теми, что уже созданы, мы не можем справиться. Не думаю, что стоит обременять
себя новыми.
- Мы продемонстрировали все товары, разрешенные для торговли с вашей расой, -
подвел итог лейтенант. - У нас на корабле разнообразнейшие товары,
предназначенные в основном для рас, обитающих при очень низкой температуре и
очень высоком давлении. Есть и товары, которые, возможно, доставили бы вам
огромное удовольствие, но оказались бы смертельными для вас.., или для всего
вашего вида. Например, литература (непереводимо).
- Инопланетный взгляд на жизнь я могу найти и в земной литературе, - сказала
Роза.
- (Непереводимо) - это не совсем литература, - благожелательно разъяснил
Инвестор. - Вообще-то это вирус.
На ее плечо спланировал таракан.
- Домашние животные! - воскликнул лейтенант. - Домашние животные! Вы их любите?
- Это единственная моя радость, - ответила Паучиная Роза, не мешая таракану
покусывать фалангу ее большого пальца.
- Я должен был догадаться, - сказал Инвестор. - Будьте добры, подождите
двенадцать часов.
Роза заснула. Потом проснулась и некоторое время изучала корабль инопланетян в
телескоп. Все инвесторские корабли были декорированы фантастическими чеканными
украшениями в виде голов зверей, металлических мозаик и горельефов с бытовыми
сценками и надписями, среди которых выделялись входы в грузовые отсеки и точные
приборы. Однако специалисты обнаружили, что под чеканкой форма корабля всегда
была одинаковой: простая призма с шестью вытянутыми прямоугольными гранями.
Инвесторы старались тщательно скрыть эту закономерность; но тем не менее именно
она и заставляла предполагать, что корабли были найдены, куплены или украдены у
более разумной расы. Инвесторы с их эксцентричным отношением к науке и технике
были явно не способны построить подобные корабли.
Когда лейтенант возобновил контакт, его мигательные мембраны выглядели бледнее
обычного. В руках он держал маленькую крылатую рептилию с длинным зубчатым
гребешком того же цвета, что и мембраны Инвесторов.
- Это Вынюхивающий Выгодные Сделки - талисман нашего командира. Мы все его очень
любим, но приходится выбирать между потерей любимца и сохранением
профессионального престижа. - Инвестор приласкал рептилию, и та крепко вцепилась
чешуйчатыми лапками в его толстые конечности.
- Какой он.., хорошенький, - вспомнила Роза давно забытое слово времен своего
детства и поэтому неприязненно скривилась. - Но я не собираюсь менять свою
находку на какую-то плотоядную ящерицу.
- А представьте, как тяжело нам, - пожаловался Инвестор. - Ведь мы обрекаем
нашего малыша Вынюхивающего на прозябание в незнакомой среде, кишащей бактериями
и гигантскими паразитами... Но делать нечего. Мы предлагаем взять нашего питомца
к себе на семьсот плюс-минус пять ваших дней. На обратном пути мы заглянем к
вам, и тогда вы решите, что оставляете у себя: нашего любимца или ваше
сокровище. Взамен вы должны дать слово не продавать драгоценный камень и никому
не говорить о его существовании.

- То есть вы оставляете мне своего любимца в качестве своеобразной гарантии.
Инвестор прикрыл глаза мембранами и приоткрыл шагреневые веки, что означало у
представителей его расы глубокое огорчение.
- Он становится заложником из-за вашей жестокой нерешительности, Лидия Мартинес.
Откровенно говоря, мы уверены, что во всей Солнечной системе вас может устроить
только наш питомец, за исключением, возможно, какого-нибудь новейшего способа
самоубийства.
Паучиная Роза была удивлена такой эмоциональностью Инвестора, прежде она с
подобным не сталкивалась. Обычно Инвесторы придерживались отстраненного взгляда
на жизнь, демонстрируя при случае своеобразное чувство юмора.
Роза наслаждалась ситуацией. Прошли те времена, когда стандартные товары
Инвесторов могли ее соблазнить. По сути Паучиная Роза меняла свое сокровище на
чувство любопытства, на чувство более слабое и призрачное, чем искусственно
подавляемые эмоции. Она хотела вновь ощутить интерес к жизни, занять себя хоть
чем-нибудь, кроме бездушных камней и космоса, а предложение Инвесторов звучало
очень уж интригующе.
- Хорошо, - согласилась Паучиная Роза. - Пусть будет так: семьсот плюс-минус
пять дней и мое молчание.
Роза улыбнулась - за последние пять лет она ни разу не разговаривала с
человеком, и такая ситуация ее вполне устраивала.
- Позаботьтесь о нашем Вынюхивающем Сделки, - полупросительно-полуугрожающе
произнес Инвестор, постаравшись, чтобы компьютер уловил эти оттенки.
- Если из-за какого-нибудь болезненного каприза вам не захочется оставлять
малыша у себя, то мы заберем его обратно. Это очень ценное и редкое существо.
Инструкции по кормлению и содержанию мы вам перешлем. Приготовьтесь к приему
информации.
Инвесторы направили грузовой контейнер с существом в тугую полиуглеродистую
"паутину" ее жилища. "Паутина" была натянута на основу из восьми радиальных
спиц, скрепленных центробежной силой восьми капсул в форме слез. От удара
грузового контейнера "паутина" красиво прогнулась, и восемь массивных
металлических слез подтянулись ближе к ее центру. Сверкая под тусклым светом
Солнца, "паутина" спружинила и ее вращение замедлилось, передав часть энергии на
амортизацию удара. Подобная система стыковки была недорогой и эффективной, ибо
контролировать вращение оказалось гораздо проще, чем осуществлять маневры.
Обслуживающие роботы с крючками на ногах, быстро скользнув по полиуглеродистым
нитям, магнитными щупальцами и зажимами схватили контейнер. Звеньевым роботом
управляла сама Паучиная Роза, и органами чувств ей служили его щупальцы и
камеры. Роботы быстро перенесли контейнер в грузовой отсеки, вытащив содержимое,
прикрепили к нему небольшую ракету для отправки обратно на корабль Инвесторов.
Ракета вскоре вернулась, корабль Инвесторов улетел, а роботы отправились в
ангары и отключились до следующего подрагивания "паутины".
Паучиная Роза прервала связь с роботами и открыла грузовой отсек. Существо
влетело в помещение. По сравнению с инвесторским лейтенантом оно казалось
миниатюрным, но Инвесторы были очень крупными. Существо доставало Розе до колена
и весило, по всей видимости, фунтов двадцать. То теряя, то набирая высоту и
музыкально посапывая в незнакомой атмосфере, оно облетело комнату.
От стены отделился таракан и взлетел, громко треща крыльями. Существо с криком
ужаса ударилось о потолок и принялось уморительно ощупывать свои конечности в
поисках повреждений. Глаза его было полуприкрыты загрубевшими веками. Словно
глаза детеныша-Инвестора, внезапно пришло в голову Паучиной Розе, хотя она
никогда, как, вероятно, и остальные люди ее расы, не видела маленьких
Инвесторов. Ей вспомнилось, как много-много лет назад она слышала что-то о детях
и домашних животных - про их большие головы, огромные глаза, про их уязвимость и
зависимость. Еще она вспомнила, как презрительно посмеялась над идеей, что
какая-то глупая зависимость, к примеру, "собаки" или "кошки" может соперничать с
чистотой, экономичностью и спокойным нравом таракана.
Любимец Инвесторов пришел в себя, скорчился на ковре из водорослей и, стоя на
коленях, что-то щебетал. На его маленьком, похожем на морду дракона в миниатюре
личике застыла хитроватая гримаска, полуприкрытые глаза смотрели настороженно,
спичечные ребра поднимались и опускались в такт дыханию. Зрачки его были
расширены. Наверное, свет кажется ему слишком тусклым, подумала Паучиная Роза,
ведь осветительные приборы на корабле Инвесторов были подобием ультрафиолетовых
дуговых ламп, которые лучились голубым светом.

- Надо придумать тебе новое имя, - сказала Паучиная Роза. - По-инвесторски я не
говорю, так что твое старое не годится.
Существо дружелюбно посмотрело на нее и встряхнуло длинными полупрозрачными
висячими ушами, прикрывающими крошечные слуховые отверстия. У самих Инвесторов
таких ушей не было, и это отклонение от нормы очаровало Паучиную Розу, ведь в
остальном, не считая крыльев, существо было слишком похоже на маленького
Инвестора. От такого сходства бросали в дрожь.
- Я назову тебя Пушок, - сказала Паучиная Роза.
Существо было безволосым, и эту шутку понимала только она сама. Впрочем, все ее
шутки отличались именно этим.
Существо затопало по полу. Искусственная центробежная гравитация тоже отличалась
от той, к которой он привык дома, - она была меньше гравитации, используемой
массивными Инвесторами. Существо обхватило лапками голую ногу новой хозяйки и
лизнуло ее колено грубым шершавым языком. Паучиная Роза встревожилась, но все же
выдавила смешок - она знала, что Инвесторы были абсолютно не агрессивной расой,
и их любимец не мог быть опасен.
Он взволнованно запищал и по сверкающим оптическим нитям вскарабкался ей на
голову. Паучиная Роза села к компьютеру и запросила информацию о содержании и
кормлении нового питомца.
Инвесторы явно не собирались продавать своего любимца - разобрать инструкции
было практически невозможно, они напоминали вторичный перевод с еще более
инопланетного, чем инвесторский, языка. Но все же верные себе Инвесторы обратили
особое внимание на жизненно важные моменты.
Паучиная Роза расслабилась. Судя по всему, существо было готово есть все что
угодно, хотя предпочитало правовращающие протеины и нуждалось в некоторых
легкодоступных микроэлементах; оно отличалось чрезвычайной токсиноустойчивостью
и не имело кишечной флоры (как, впрочем, и сами Инвесторы; расы, имеющие
кишечную флору, считались у них дикарями).
Роза поинтересовалась, чем оно дышит, и тут существо спрыгнуло с ее головы и
пронеслось по клавиатуре, чуть не стерев всю программу. Она прогнала его и
попыталась отыскать хотя бы что-то понятное среди десятков инопланетных диаграмм
и запутанной технической информации. Внезапно Паучиная Роза заметила нечто,
знакомое ей по многолетнему опыту промышленного шпионажа: генетическую схему.
Паучииая Роза нахмурилась. Вероятно, она пропустила важные пункты по уходу и в
итоге сразу перескочила на научную информацию. Просмотрев первые абзацы, она
наткнулась на трехмерное изображение невероятно сложной генетической конструкции
с длинными спиральными цепочками инопланетных генов, обозначенных
фантастическими цветами. Генетические цепочки обвивали длинные спиральные иглы,
лучеобразно расходящиеся от плотного центрального пучка. Другая группа
тугозакрученных спиральных цепочек соединяла иглы между собой. Судя по узлам
соединения, эти цепочки придавали реактивную способность отдельным составляющим
генетического материала. Паучиная Роза поняла это, заметив ореолы цепочек
служебных протеинов, ответвляющихся от некоторых активированных генов.
Паучиная Роза улыбнулась. Несомненно, искусный генетик-шейпер сумел бы извлечь
огромные выгоды из всех этих схем. Ее забавляла мысль о том, что этого никогда
не случится. Перед ней была явно какая-то сложная производственно-генетическая
система инопланетного происхождения, ибо она содержала гораздо больше
генетических ресурсов, чем требовалось любому живому существу.
Паучиная Роза знала, что сами Инвесторы никогда не экспериментируют в области
генетики, и гадала, какая же из известных девятнадцати разумных рас создала
такую систему. Возможно, ее истоки находились вне зоны экономической активности
Инвесторов, а возможно, она осталась от одной из вымерших рас.
Роза сомневалась, не стоит ли стереть информацию. В случае ее смерти данные
могли попасть в плохие руки. Мысли о собственной смерти вызвали первые тревожные
признаки глубокой депрессии. Роза минуту размышляла, позволив этому яркому
ощущению окрепнуть. Инвесторам не следовало оставлять ей эти данные, вероятно,
они недооценили способности вкрадчивых и обаятельных шейперов-генетиков с их
искусственно стимулированным предельно высоким умственным коэффициентом.
В голове у нее шумело. На мгновение эмоции вырвались на свободу с яростью
окруженных воинов. Паучиная Роза почувствовала болезненную зависть к Инвесторам
- презрительные и уверенные в себе, они могли путешествовать среди звезд,
наживаясь на так называемых "низших расах". Ей хотелось подняться на борт
волшебного корабля, улететь с ними на много световых лет подальше от
человеческих слабостей и ощутить лучи инопланетного солнца на своей коже. Ей
хотелось кричать и вновь почувствовать себя той девчонкой, которая сто девяносто
три года назад, катаясь на каботажном судне у побережья Лос-Анджелеса, кричала
просто от восторга. Такое всепоглощающее чувство она испытывала лишь в объятиях
мужа, погибшего 30 лет назад. Погибшего... Тридцать лет...

Трясущимися руками Паучиная Роза открыла ящик под приборной панелью и вдохнула
легкий озонистый запах медицинского стерилизатора. Неловко откинув сверкающие
волосы с пластиковой вены на виске, Роза ввела в нее шприц, нажала раз, сомкнула
веки, нажала второй раз, отложила шприц, с остекленевшими глазами перезарядила
его и убрала обратно в ящик.
Роза Поднесла к глазам склянку и отсутствующе на нее посмотрела. Склянка была
почти полной, значит, синтезировать новую порцию лекарства придется не раньше
чем через несколько месяцев. Как всегда после инъекции, ощущение было такое,
словно на ее мозг кто-то наступил. Она сохранила информацию Инвесторов и
рассеянно занесла ее в дальний уголок памяти. Существо, сидящее на панели
лазерного управления, что-то коротко пропело и принялось чистить крыло. Вскоре
Паучиная Роза пришла в себя, улыбнулась - она привыкла к этим внезапным
выплескам эмоций - и приняла таблетку транквилизатора, чтобы унять дрожь в
руках, а затем нейтрализующую капсулу, чтобы уменьшить нагрузку на желудок.
Потом она поиграла с существом, пока то в изнеможении не заснуло. Четыре дня
Роза заботливо кормила питомца, опасаясь перекормить: как и его прототипы
Инвесторы, существо было жадным и могло себе навредить. Несмотря на шероховатую
кожу и вялость, малыш уже нравился Розе. Устав выпрашивать пищу, он часами играл
с бантиком на нитке или сидел у нее на голове, уставившись в экран и наблюдая за
тем, как хозяйка управляет роботами-горнорабочими в зоне Колец. На пятый день,
проснувшись, Паучиная Роза обнаружила, что ее питомец прикончил и сожрал четырех
самых крупных и жирных тараканов. Даже не стараясь подавить переполнявший ее
праведный гнев, Роза обошла всю станцию в поисках существа. Самого питомца она
не нашла, но в ванной обнаружила клинообразный кокон его размера.
Похоже, существо впало в спячку. Роза простила ему тараканов. Они, в конце
концов, имелись в избытке и к тому же соперничали с ним в борьбе за
привязанность хозяйки, так что в некотором роде это происшествие ей льстило, но
острое беспокойство было сильнее. Она тщательно изучила кокон: он состоял из
перекрывающих Друг друга внахлест широких полос какого-то хрупкого
полупрозрачного вещества - засохшая слизь? - легко крошащегося под ее ногтями.
Кокон не был идеально ровным, небольшие едва заметные выступы могли быть
коленями и локтями существа. Роза снова сделала себе внутримозговую инъекцию.
Неделю, пока существо находилось в спячке, она провела в непрерывной тревоге и
тщательнейшим образом, часами, изучала данные Инвесторов, но для ее скромных
познаний они были слишком запутанными. По крайней мере было ясно, что существо
не умерло: кокон был теплым и иногда шевелился.
Паучиная Роза спала, когда существо начало выбираться из кокона. Заранее
запрограммированные мониторы предупредили ее, и по первому же сигналу она
поспешила к кокону.
Он раскалывался. По перекручивающимся хрупким слоям пошла трещина, и воздух
ванной наполнился теплым запахом животного.
Затем появилась лапа: маленькая лапка с пятью пальцами, покрытая блестящим
мехом. Потом проклюнулась вторая, обе лапы схватились за края трещины и
разломили кокон. Существо, откинув остатки кокона, человеческой шаркающей
походкой выступило на свет и ухмыльнулось.
Оно было похоже на небольшую обезьянку: миниатюрное, мягкое и блестящее. За
раздвинутыми в улыбке тонкими человеческими губами виднелись крошечные
человеческие зубы. Его крепкие упругие ножки заканчивались маленькими нежными
младенческими стопами. Крылья исчезли. Глаза были того же цвета, что и ее глаза.
На круглом личике с кожей млекопитающего играл здоровый румянец.
Существо подпрыгнуло, и Паучиная Роза увидела, как вибрирует его розовый язычок,
выговаривая слоги человеческой речи.
Оно прыгнуло и обхватило лапками ее ногу. Паучиная Роза почувствовала страх,
удивление, огромное облегчение и погладила мягкий красивый блестящий мех на его
круглой головке.
- Пушок, - сказала она. - Я рада. Я так рада.
- Ва-ва-ва, - забормотало существо детским срывающимся голоском, копируя ее
интонацию, прыгнуло к остаткам кокона и, оскалив зубы, принялось жадно его
уплетать.
Теперь Паучиная Роза поняла, почему Инвесторы с такой неохотой расстались со
своим талисманом. Это был поистине бесценный товар - генетический комплекс,
улавливающий желания и потребности любой расы и приспосабливающийся к ним в
считанные дни.

Сейчас она удивлялась, как Инвесторы вообще могли его ей отдать, если полностью
осознавали возможности своего питомца. Паучиная Роза очень сомневалась в том,
что Инвесторы разобрались в сложной информации, прилагавшейся к существу.
Возможно, команда корабля получила своего Любимца от других Инвесторов, уже в
форме рептилии. И существовала вероятность (от этой мысли у нее мурашки побежали
по коже), что существо было старше всей расы Инвесторов.
Паучиная Роза вгляделась в своего питомца, в его чистые, добрые, доверчивые
глаза. Маленькими теплыми сильными ручками он ухватил ее за пальцы. Не в силах
противиться, Паучиная Роза прижала его к груди, и он захлебнулся от восторга.
Да, возможно, это существо жило уже сотни или тысячи лет, согревая любовью (или
похожим чувством) самые разные расы.
И, конечно, никто не причинял ему зла. Даже у самых ожесточенных и озлобленных
представителей ее расы были тайные слабости. Паучиная Роза вспомнила рассказы об
охранниках концлагерей, которые бесстрастно расправлялись с мужчинами и
женщинами и при этом заботливо кормили зимой голодных птиц. Страх порождает
страх и ненависть, но кто мог бояться или ненавидеть это существо, равно как и
противиться его волшебному очарованию?
Оно было неразумным - в разуме оно не нуждалось - и бесполым. Способность
размножаться обесценила бы его как товар. К тому же Паучиная Роза сомневалась,
что такой сложный организм мог зародиться в утробе. Его гены надо было построить
цепочка за цепочкой в какой-то невероятной лаборатории.
Проходили дни и недели. Способность существа улавливать малейшие оттенки
настроения хозяйки казалась поистине чудесной. Оно всегда было рядом с Паучиной
Розой, когда той хотелось этого, и наоборот. Иногда Роза замечала, как оно,
странно кувыркаясь и подпрыгивая, что-то бормотало, словно разговаривало с самим
собой, или охотилось и поедало тараканов. Существо не доставляло никаких хлопот
и, случайно разлив или опрокинув что-нибудь, всегда незаметно убирало за собой.
Его экскременты ничем не пахли, и существо пользовалось тем же туалетом, что и
Паучиная Роза.
От неразумного животного его отличали только эти особенности поведения. Однажды,
только однажды, оно слово в слово повторило предложение, сказанное Паучиной
Розой, но немедленно уловило ее реакцию - неприятное удивление - и больше
никогда не пыталось копировать человеческую речь.
Спали они в одной постели. Иногда во сне Паучиная Роза чувствовала, как существо
обнюхивает ее кожу теплым носом, словно стараясь сквозь поры уловить
искусственно подавленные чувства и эмоции. Нередко оно прижимало свои крепкие
ручки к шее или позвоночнику Паучиной Розы, терлось о них, и тогда ее затекшие
мускулы благодарно расслаблялись. Днем Паучиная Роза этого не допускала, но
ночью, когда сон ослаблял самодисциплину, они становились ближе.
Со дня отлета инвесторского корабля прошло уже шестьсот дней. Паучиная Роза
смеялась при мысли о предстоящей выгодной сделке.
Собственный смех ее уже не пугал. Она даже уменьшила дозы нейролептиков и
депрессантов. Ее питомец был счастлив, когда она чувствовала себя счастливой, и
ей в его присутствии было легче переживать свою застарелую грусть. Прижимая к
груди своего любимца, роняя слезы исцеления в его сверкающий мех, Паучиная Роза
понемногу научилась без страха думать о былых горестях и несчастьях. Она плакала
и раскачивалась, а питомец слизывал ее слезы, пробуя на вкус химикаты эмоций и
принюхивался к дыханию и коже хозяйки, крепко обнимая ее. Паучиная Роза
чувствовала себя старой, ужасно старой, но какое-то дотоле неизвестное чувство
целостности помогало переносить это. Ее прошлое было бурным и жестоким, а с
мучительным чувством вины она так и не смогла справиться и поэтому искусственно
подавляла его.
Впервые за последние десятилетия впереди у Паучиной Розы появилась смутная цель.
Ей хотелось снова увидеть людей - десятки, сотни людей; ей хотелось, чтобы они
восхищались ею, защищали ее, ценили, а она бы любила их, ведь с ними она была бы
в большей безопасности, чем вдвоем со своим питомцем...
Ее паучиная станция вошла в самую опасную зону своей орбиты - в область
пересечения с плоскостью Колец. Паучиная Роза, была постоянно занята, собирала
дрейфующие в космосе осколки сырья: лед, углеродистые хондриты, железные руды -
все, что находили и отправляли на станцию роботы-геологоразведчики. В районе
Колец обитали бандиты: ненасытные космические пираты или сошедшие с ума
колонисты, всегда готовые нанести удар.
На своей орбите вне плоскости эклиптики станция была в безопасности. Но здесь
Паучиной Розе приходилось руководить работами и расходовать запасы энергии, к
тому же горнодобывающие и транспортные механизмы оставляли на астероидах
предательские следы. Избежать риска было невозможно. Даже самое совершенное
жилище не может быть полностью замкнутой системой, а станция Паучиной Розы была
стара и обширна.

Они нашли ее.
Три корабля. Паучиная Роза попыталась их отпугнуть, послав с радиоуправляемым
маяком обычный запрет на приближение. Они нашли маяк и уничтожили его, тем самым
обнаружив свое местонахождение и обеспечив ее путаной информацией,
зафиксированной несовершенными сенсорами маяка.
Корабли были глянцевые, радужно переливающиеся, полуметалл-полуорганика, в форме
капсул с длинными перепончатыми солнечными крыльями. Крылья были тоньше нефтяной
пленки на воде. Это были корабли шейперов, облепленные со всех сторон куполами
сенсоров, иглами магнитного и оптического оружия, длинными грузовыми щупальцами,
сложенными наподобие лапок богомола.
Роза сидела, полностью подключившись к своим датчикам, и впитывала мерный поток
информации: расположение, направление возможного удара, Количество оружия на
борту. Использовать радар было слишком рискованно, и Роза следила за шейперами с
помощью оптических приборов. С этих позиций можно было нанести лазерный удар, но
лазеры были не самым сильным ее оружием. Один корабль она, возможно, и подбила
бы, но тогда откроют огонь остальные два. Разумнее было затаиться, пока они
прочесывали Кольца. Паучиная Роза осторожно вывела станцию из зоны эклиптики.
Но шейперы все же ее обнаружили, и Паучиная Роза увидела, как их корабли
свернули снасти и включили ионные двигатели.
С корабля шли радиосигналы. Избегая дополнительной нагрузки на мозг, Паучиная
Роза вывела их на дисплей. На экране возникло лицо шейпера, чья личность была
создана на основе цепочек восточных генов: прямые волосы цвета воронова крыла,
драгоценные заколки, темные глаза, тонко изогнутые черные брови, бледные губы,
едва тронутые приятной улыбкой; гладкое, чисто выбритое лицо с блестящими
безвозрастными глазами лунатика - лицо актера.
- Джейд Первый, - сказала Паучиная Роза.
- Полковник-доктор Джейд Первый, - поправил шейпер, продемонстрировав золотые
знаки отличия на воротничке черной военной туники. - А ты все еще называешь себя
"Паучиной Розой", Лидия? Или уже выкинула эту чушь из головы?
- Почему ты солдат, а не труп?
- Времена меняются, Паучиха. Блестящая молодежь исчезает, погубленная твоими
старыми дружками, а тем из нас, кто строит планы на годы вперед, приходится
платить старые долги. Помнишь старые долги, Паучиха?
- Что, Первый, думаешь на этот раз уцелеешь, верно? - Паучиная Роза
почувствовала, что ее лицо перекосилось от жгучей ненависти; подавить это
чувство не было времени. - Три корабля, укомплектованные только твоими клонами.
Сколько лет ты скрывался за ними, словно червяк в яблоке? Все клонировался и
клонировался. Когда ты последний раз касался женщины с ее согласия?
Его вечная улыбка сменилась злобным оскалом, обнажившим сверкающие зубы:
- У тебя нет выхода, Паучиха. Ты убивала меня уже тридцать семь раз, а я все
возвращаюсь и возвращаюсь, так ведь? И что, черт побери, значит "червяк", а, ты,
жалкая старая сука? Или это что-то вроде мутанта у тебя на плече?
Паучиная Роза не знала, что существо рядом, и ее сердце пронзила молния страха
за жизнь любимца.
- Вы подошли слишком близко к моей станции.
- Так стреляй в нас, старая идиотка, стреляй!
- Ты не он, - внезапно сказала Паучиная Роза. - Ты не первый Джейд! Ха! Он сдох,
не так ли?
Лицо клона перекосилось от ярости. Вспыхнули лазеры, и треть станции Паучиной
Розы превратилась в лаву и клубы металлической плазмы. Три плавящихся телескопа
послали в ее мозг последние обжигающие сигналы, и она ощутила вспышку
невыносимого света.
Магнитная пушка Розы выпустила очередь тяжелых железных болванок. Со скоростью
четыреста миль в секунду они изрешетили первый вражеский корабль, и из него
повалили клубы воздуха и пара.

Два оставшихся корабля открыли огонь. Их оружие было совершенно неизвестно
Паучиной Розе - подобно удару гигантского кулака, оно поразило две секции ее
станции. От удара паутина накренилась и потеряла равновесие. Паучиная Роза
мгновенно проверила оставшееся оружие и нанесла ответный удар металлическими
капсулами аммиачного льда. Они прошили полуорганические бока второго корабля
шейперов. Крошечные пробоины мгновенно затянулись, но вся команда погибла в
считанные секунды: аммиак испарился внутри корабля, выделяя примешанные к нему
нервно-паралитические яды, смерть от которых наступала мгновенно.
У последнего корабля был один шанс из трех поразить ее центр управления.
Двухсотлетняя удача оставила Паучиную Розу. Электрический заряд ужалил ее руки,
лежащие да клавиатуре. Свет на станции вырубило, компьютер был полностью выведен
из строя. Паучиная Роза кричала в ожидании прихода смерти.
Смерть все не приходила.
К горлу подступила тошнота, Паучиная Роза открыла ящик и в темноте ввела в мозг
нейролептик. Тяжесть в голове прошла. Искусственно подавив панику, тяжело дыша,
Паучиная Роза снова села к панели управления.
- Электромагнитный импульс, - заключила она. - Теперь у нас нет ни капли
энергии.
Существо что-то пробормотало.
- Если бы мог, Первый нас бы уже прикончил, - сказала ему Паучиная Роза. -
Скорее всего, его достали защитные системы уцелевших секций.
Существо, трясясь от страха, мягко прыгнуло ей на руки. Паучиная Роза рассеянно
обняла своего питомца и погладила его тонкую шею.
- Давай-ка посмотрим, - сказала она в темноте. - Ядовитый лед на нуле, я его
весь израсходовала. - Она сбросила с шеи ставший уже ненужным электрошнур и
скинула промокшую от пота тунику. - Значит, это был душ - такое милое густое
облако ионизированной меди. У Первого все сенсоры полетели, так что он теперь,
как и мы, ведет свой металлический гроб вслепую.
Она рассмеялась:
- Только у старушки Розы осталась в запасе неразыгранная карта, малыш.
Инвесторы. Они будут меня искать. А его искать некому. И я все еще при камушке.
Паучиная Роза сидела неподвижно, искусственное спокойствие позволяло думать о
немыслимом. Существо нервно вертелось, принюхиваясь к ее коже. Ласки немного его
успокоили - Паучиная Роза не хотела, чтобы питомец страдал.
Свободной рукой она зажала рот существа и надавила на его шею. Она сломалась.
Благодаря гравитационной центрифуге Паучиная Роза была все еще сильна, и ее
питомец не успел защититься. По его членам пробежала последняя судорога. Роза в
темноте прижала его к груди, нащупывая сердце, и ее пальцы ощутили последнее
биение за хрупкими ребрами.
- Слишком мало кислорода, - произнесла она вслух. Подавленные эмоции попытались
прорваться, но не смогли. У нее еще осталось достаточно депрессантов. - Ковер из
водорослей будет очищать воздух несколько недель, но скоро погибнет без света.
Есть его нельзя. Слишком мало еды, малыш. Сады погибли, но даже если бы они
уцелели, мы бы все равно остались без пищи. Я не могу управлять роботами. Не
могу даже открыть шлюзы. Если я протяну достаточно долго, они вернутся и выкурят
меня. Надо упрочить свои позиции. Это разумно. В таком состоянии я способна
только на разумные действия.
Когда кончились тараканы, по крайней мере те, которых удалось поймать в темноте,
Паучиная Роза долго постилась, а потом съела неразлагающуюся тушку своего
любимца, даже в своем оцепенении надеясь, что отравится.
Увидев ярко-синие огни инвесторского корабля, проникающие сквозь покореженный
шлюз, Паучиная Роза отползла на исхудавших локтях и коленях и закрыла лицо
руками от нестерпимого сияния.
Инвестор был в антибактериальном скафандре. Он не чувствовал запаха ее темного
склепа, и Паучиная Роза этому только радовалась. Он затворил с ней на своем
музыкальном языке, но программа-переводчик была разрушена.
Тогда Паучиная Роза подумала, что Инвесторы оставят ее на станции -
изголодавшуюся, ослепшую и полулысую, в паутине выпадающих синтетических волос.

Однако они взяли ее на борт, накачав болезненными антисептиками и облучив кожу
антибактериальным ультрафиолетом.
Сокровище Инвесторы уже забрали, она знала об этом. Но они еще хотели выяснить
(что было крайне сложно) судьбу своего любимца. Понять их жесты и обрывки
человеческой лексики было почти невозможно Паучиная Роза чувствовала, что чем-то
себе навредила. Передозировки в темноте. Борьба во мраке с огромным темным жуком
страха, разорвавшим хрупкие нити ее паутины. Ей было очень плохо. Из-за
недоедания ее живот стал тугим, как барабан, на легкие словно что-то давило, все
кости ныли. Не удавалось даже заплакать.
Инвесторы не оставляли Паучиную Розу в покое. Ей хотелось умереть. Ей хотелось,
чтобы они любили ее и заботились о ней. Ей хотелось...
Горло перехватывало, и говорить она не могла. Голова сдвинулась назад, а глаза
уменьшились под обжигающим светом иллюминации. Ее челюсти безболезненно
вытягивались, было слышно, как они потрескивают.
Дыхание остановилось. Стало даже легче. Горло пульсировало, и рот наполнился
жидкостью. С губ и из ноздрей по лицу текла живая белая слизь, пощипывая кожу,
исцеляя и успокаивая глаза. Прозрачная жидкость окутывала ее волна за волной,
стекала по коже, покрывала тело. Паучиная Роза почувствовала прохладу и
усталость; она расслабилась, испытывая сонную благодарность. Есть не хотелось -
у нее было много лишней массы.
Через восемь дней она разломила хрупкие пласты своего кокона и, неуверенно
взмахивая чешуйчатыми крыльями, полетела навстречу новым привязанностям.
Брюс Стерлинг
Рой
- Жаль, что вы нас покидаете, - сказал инопланетянин. - И поговорить-то теперь
будет не с кем.
Капитан-доктор Саймон Африэль скрестил руки на груди. Пальцы его украшали
перстни с драгоценными камнями, грудь обтягивал шитый золотом жилет.
- Мне тоже жаль, лейтенант, - ответил он на свистящем языке инопланетянина. -
Беседы с вами были для меня чрезвычайно полезны. Вы совершенно безвозмездно
рассказали мне много такого, за что я был бы готов заплатить.
- Это всего лишь информация, - сказал инопланетянин, прикрыв яркие бусинки глаз
толстыми мигательными перепонками. - Мы, Инвесторы, вкладываем средства только в
энергию и драгоценные металлы. А гоняться за информацией - это признак
незрелости расы. - Его уши, представлявшие собой нечто вроде длинного
гофрированного воротничка, закрывавшего крохотные ушные отверстия, приподнялись.
- Да, вы, конечно, правы, - согласился Африэль, подавив вспыхнувшую неприязнь. -
Но ведь мы, земляне, действительно как дети по сравнению с другими расами, так
что некоторая незрелость нам простительна. - Он снял темные очки и потер
переносицу. Салон космического корабля был залит пронзительным ультрафиолетовым
светом, к которому привыкли Инвесторы. Изменять же своим привычкам ради одного
пришельца с Земли они не собирались.
- Вы неплохо у нас тут поработали, - произнес инопланетянин поощрительным
тоном. - Нам нравится сотрудничать с вашей расой: вы молоды, энергичны и
сообразительны, охотно беретесь за все новое и приспосабливаетесь к непривычным
условиям. Мы не завязывали контактов с вашей планетой раньше только потому, что
это было нерентабельно из-за низкого уровня вашего научно-технического развития.
- Теперь ситуация изменилась, - сказал Африэль. - Благодаря нам вы обогатитесь.
- Очень надеюсь на это. - Бахрома, обрамляющая сзади чешуйчатый череп,
заколыхалась: это означало, что инопланетянин развеселился. - Лет через двести и
вы, возможно, будете достаточно богаты, чтобы купить у нас все интересующие вас
секреты нашей космической техники. Если к тому времени ваши механисты не
докопаются до этих секретов самостоятельно.
Механисты были давними соперниками фракции шейперов, к которой принадлежал
Африэль, и потому замечание инопланетянина его задело.
- Вы переоцениваете механистов с их чисто техническим подходом к делу, - сказал
он. - Мы, шейперы, уделяем большое внимание языкам и как торговые партнеры стоим
выше механистов. Для них все Инвесторы одинаковы.

Африэль не смог сдержать улыбки. Инопланетянин запнулся, и по выражению его лица
было видно, что последняя фраза, взывавшая к его тщеславию, дошла по назначению.
Вот в подобных-то случаях механисты, следовавшие в общении с Инвесторами раз и
навсегда заданной программе, и проигрывали. Им не хватало гибкости, воображения.
В отношении механистов нужно что-то предпринимать, подумал Африэль. Что-то более
кардинальное, нежели отдельные смертельные схватки между экипажами кораблей в
Поясе астероидов или на обледенелых кольцах Сатурна. В ходе непрерывной вражды
между фракциями и те и другие занимались промышленным шпионажем, старались
переманить наиболее ценных представителей противоположной стороны и, ожидая
удобного момента для решающего удара, устраивали засады на противника и не
гнушались даже убийствами.
Сам капитан-доктор Африэль давно уже отказался от подобных примитивных методов
борьбы. Не случайно его фракция не пожалела миллионов киловатт энергии, чтобы
купить ему межпланетную визу. В свои тридцать восемь лет, он имел докторские
степени по биохимии и космической лингвистике и степень магистра по магнитному
оружию. На нем были испробованы все самые прогрессивные способы
совершенствования, известные к моменту его зачатия. Его гормональный набор был
искусственно приспособлен к длительному пребыванию в условиях невесомости.
Строение сердца Африэля было изменено с целью достижения максимальной
работоспособности, его аппендикс был удален изначально, а стенки толстого
кишечника могли производить витамины, обычно вырабатываемые бактериями.
Применение генной инженерии и специальная образовательная программа,
неукоснительно выполнявшаяся им с младенческих лет, позволили Африэлю достичь
коэффициента умственного развития, равного 180 единицам. Если он был и не самым
одаренным агентом Совета Колец, то одним из тех, кому доверяли и чья психика
была наиболее устойчивой.
- Не понимаю, - сказал инопланетянин, - как можно заставлять столь ценного
человека, как вы, прозябать целых два года в этой никчемной дыре.
- Мы рассчитываем извлечь определенную пользу из моего пребывания здесь, -
ответил Африэль.
- Но что интересного вы тут нашли? Научить вас чему-либо обитатели Роя не могут
- они даже говорить не умеют. Торговлей они не занимаются - у них нет никаких
орудий, не развито производство. Из всех рас, странствующих во Вселенной, это -
единственная, практически лишенная интеллекта.
- Уже одно это заслуживает интереса, - возразил Африэль.
- Так вы что, хотите уподобиться им? - удивился инопланетянин. - Это был бы
какой-то совершенно противоестественный конгломерат. Хотя... - Он опять
запнулся. - Может быть, это у вас и получится. Вот только для деловых контактов
это вряд ли будет полезно.
Из динамика прозвучал обрывок инопланетной мелодии и затем какая-то скрежещущая
фраза на инвесторском языке. Она была произнесена на такой высокой частоте, что
по большей части пролетела мимо ушей Африэля.
Инопланетянин поднялся на ноги. Из-под края усыпанной драгоценными камнями
хламиды виднелись лишь кончики его птичьих когтей.
- Представитель Роя прибыл, - объявил он.
- Благодарю вас, - сказал Африэль. Из дверей, открытых лейтенантом, до него
донесся терпкий кисло-сладкий запах прибывшего симбиота, быстро
распространявшийся в кондиционированном воздухе салона.
Вытащив из кармана зеркальце, Африэль торопливо себя осмотрел. Попудрил лицо,
поправил бархатный берет, сидевший чуть косо на ниспадающих на плечи рыжеватобелокурых
волосах. В ушах его алели рубины величиной с вишню, добытые в Поясе
астероидов. Длиннополый пиджак и жилет вытканы были из золотой парчи, а рубашка
- из тончайших нитей, горящих на свету, как червонное золото. Все это должно
было произвести благоприятное впечатление на Инвесторов, любивших, чтобы их
партнеры имели преуспевающий вид. А что, интересно, могло бы привлечь явившегося
посланника еще незнакомой Африэлю расы? Может быть, запах? Он еще раз как
следует надушился.
Между тем симбиот что-то быстро лопотал на своем наречии, обращаясь к капитану
корабля в наружном тамбуре. Капитаном Инвесторов была старая и неповоротливая
особа, размерами почти вдвое превосходившая остальных членов экипажа. Ее
массивную голову венчал украшенный драгоценными камнями шлем, из-под которого,
как окуляры, поблескивали сонные большие глаза.

Приподнявшись на шести задних опорных лапах, симбиот слабо жестикулировал
четырьмя когтистыми передними. Было похоже, что он плохо переносит искусственную
гравитацию корабля, составлявшую одну треть от земной. Глаза его, подвешенные на
длинных стебельках, были плотно зажмурены: он, по-видимому, привык к темноте, и
яркий свет его ослеплял.
Разговор с капитаном велся на языке Роя - инвесторского здесь, похоже, не знали.
Теперь придется учить еще один язык, подумал Африэль с досадой, - искусственный
язык, сочиненный для существ, не наделенных даром речи от природы.
Прочирикав симбиоту в ответ какую-то фразу, капитан Инвесторов обратилась к
Африэлю, перейдя на родной язык:
- Симбиот выражает недовольство по поводу вашего визита. Здесь, оказывается,
произошли недавно какие-то беспорядки, в которых были замешаны представители
вашей расы. Мне, однако, удалось настоять на том, чтобы вас пропустили в Гнездо.
Наш разговор записывался, и при посещении вашей галактики я представлю вашему
руководству счет за оказанные дипломатические услуги.
- Благодарю Вашу Высокопоставленность, - сказал Африэль. - Пожалуйста, заверьте
симбиота в чистоте моих помыслов и миролюбивых намерениях, а также передайте мои
личные наилучшие... - Тут тирада Африэля была прервана симбиотом, который
внезапно кинулся на него и вонзил свой челюсти в его левую икру. Африэль
выдернул ногу, отпрыгнул в зону тяжелой гравитации и занял оборонительную
позицию. Но симбиот, вырвав длинный лоскут из штанины Африэля, теперь мирно
поедал его в уголке.
- Это было сделано для того, чтобы передать его сородичам ваш запах и сведения о
вашем химическом составе, - пояснила капитан корабля. - Иначе ваше появление в
Гнезде было бы расценено как вторжение, и войны Роя немедленно бы вас
уничтожили.
Африэль сразу принял нормальную позу и прижал палец к ранке на ноге, чтобы
остановить кровотечение. Он надеялся, что никто из Инвесторов не обратил
внимания на его рефлекторную защитную реакцию, не вполне согласующуюся с его
легендой безобидного научного работника.
- Скоро мы впустим вас в переходной тамбур, - флегматично объявила капитан
корабля, устраиваясь поудобнее на своем толстом хвосте, как на кресле.
Симбиот продолжал жевать, и Африэль имел возможность как следует его
рассмотреть. Голова, состоявшая из отдельных сегментов, переходила в туловище
без всякой шеи. Рот и ноздри имелись. Выпуклые атрофированные глаза покачивались
на стебельках. Голова была также снабжена какими-то створками на шарнирах -
возможно, радиоантеннами - и двумя параллельными рядами гибких усиков, пучками
пробивавшихся между тремя хитиновыми щитками. Их назначение было для Африэля
загадкой.
Двери тамбура отворились. Волна тяжелого прогорклого запаха ворвалась в салон,
обратив в бегство нескольких находившихся в нем Инвесторов.
- Мы вернемся за вами, как оговорено в соглашении, через шестьсот двенадцать
дней по земному календарю, - сказала капитан. - Удачи вам.
- Благодарю Вашу Высокопоставленность, - улыбнулся Африэль.
Симбиот, вихляя сегментами своего туловища, заполз в тамбур. Африэль последовал
за ним. Дверь корабля захлопнулась. Симбиот продолжал громко жевать, не обращая
никакого внимания на Африэля. Открылась противоположная дверь, за которой
виднелся каменный широкий туннель. Симбиот тут же прыгнул через порог и исчез во
мраке туннеля.
Африэль сменил темные очки на инфракрасные для ночного видения и вышел из
тамбура. Сразу исчезло ощущение тяжести: гравитация в астероидном Гнезде Роя
была ничтожной. Африэль, который провел большую часть своей сознательной жизни в
безвоздушном пространстве в колониях их фракции на кольцах Сатурна, впервые за
много недель вздохнул с облегчением.
В темной нише сбоку от входа в туннель притаилось какое-то мохнатое
плоскоголовое существо величиной со слона. Благодаря исходящему от его тела
инфракрасному излучению Африэль легко различал его в темноте. Существо терпеливо
ждало, когда Африэль проскользнет мимо него, после чего вылезло из своего
убежища, закрепилось многочисленными конечностями в специальных гнездах на
круглых стенках туннеля и стало с шумом накачивать себя воздухом, пока его
раздувшаяся голова не закупорила выход.

Корабль Инвесторов отчалил, оставив Африэля внутри одного из миллионов
планетоидов, которые плотным кольцом окружали гигант Бетельгейзе. Кольцо
планетоидов, по массе впятеро больше Юпитера, было потенциальным источником
таких несметных богатств, по сравнению с которыми вся Солнечная система
выглядела просто убого. Принадлежало кольцо, как считалось, Рою - Инвесторы, по
крайней мере, не помнили, чтобы на него претендовал кто-то еще.
Африэль всматривался в глубь коридора. Но туннель был пуст, из-за отсутствия
источников инфракрасного излучения видимость была скверной. Отталкиваясь от
стенок, Африэль неуверенно продвигался вперед.
- Доктор Африэль! - услышал он вдруг человеческий голос.
- Доктор Мирная? - откликнулся он. - Я здесь! Сначала он увидел парочку
симбиотят, на всех парах летящих к нему, едва касаясь когтистыми лапками стенок
туннеля. За ними появилась женщина в таких же инфракрасных очках, как у него.
Она была молода и привлекательна, но красота ее отличалась той безличной
правильностью, какая была свойственна женщинам, усовершенствованным генетически.
Она прикрикнула на симбиотят на их визгливом наречии, и те притормозили,
поджидая ее. Сама же она стремительно наплывала на Африэля, которому пришлось
схватить ее за руку и умелым маневром остановить их встречное движение.
- Надеюсь, вы без багажа? - спросила она первым делом.
- Да, конечно. Мы вовремя получили ваше предупреждение. У меня только вот этот
костюм и кое-какая мелочь в карманах.
Женщина критически осмотрела Африэля.
- Теперь что, на Кольцах принято так одеваться? - спросила она. - Моды
изменились сильнее, чем я думала.
- Да нет, - рассмеялся Африэль. - Это тонкий дипломатический ход, призванный
соблазнить Инвесторов. Они ведь всегда идут на контакт охотнее, если человек
выглядит как крупный делец. Наша фракция всех своих посланцев теперь наряжает
подобным образом, и тут мы на целую голову обошли механистов. Они до сих пор
таскаются в своих комбинезонах.
Он остановился, боясь, что она примет это как намек на ее собственную одежду.
Коэффициент умственного развития Галины Мирной доходил почти до двухсот, и с ней
нужно было держать ухо востро. Женщины, равно как и мужчины столь высокого
интеллектуального уровня, зачастую обладали довольно капризным и
неуравновешенным характером и либо витали в облаках собственной фантазии, либо
кидались в не постижимые для окружающих сверххитроумные авантюры. Но фракция
шейперов в своей борьбе за культурное господство сделала ставку на интеллект и
придерживалась избранной стратегии, невзирая на отдельные связанные с этим
неудобства. Была даже осуществлена попытка выведения сверходаренных особей с
коэффициентом выше двухсот, но случаи их дезертирства из колоний фракции в
последнее время настолько участились, что от этой затеи пришлось отказаться.
- Я вижу, мой костюм вас тоже удивляет, - сказала Галина Мирная.
- В оригинальности ему уж точно не откажешь, - улыбнулся Африэль.
- Я спряла его из нитей, добытых из коконов одного из здешних видов. Всю мою
земную одежду сожрал симбиот-мусорщик во время прошлогодних беспорядков. Как
правило, я хожу безо всякой одежды, просто не хотелось вас с ходу шокировать
слишком откровенным пренебрежением условностями.
- Я сам редко надеваю костюм, - пожал плечами Африэль. - Не вижу в нем особого
смысла - разве что в карман иногда нужно что-нибудь положить. Но много
инструментов я с собой не таскаю. Мы - шейперы, и наш главный инструмент всегда
с нами. - Он постучал пальцем по лбу. - А что касается одежды, то если вы
покажете мне укромное место, где ее можно будет хранить...
Галина отрицательно покачала головой. Из-за инфракрасных очков, закрывавших
половину ее лица, понять его выражение было трудно.
- Вот вы и совершили свою первую ошибку, доктор, - сказала она. - Здесь нет и не
может быть никаких укромных мест. Точно такую же ошибку сделали агенты
механистов, да я и сама чуть не поплатилась за это жизнью. Рой не знает таких
понятий, как собственность или личность. Если вы захотите использовать какуюлибо
часть их Гнезда для себя лично, например устроите уголок, чтобы спать или
хранить оборудование - да вообще что угодно, - вы сразу станете их врагом,
захватчиком. Когда двое механистов, мужчина и женщина, попытались устроить в
пустующей камере вычислительный центр, к ним вломились воины Роя и сожрали их на
месте. А мусорщики доели их технику и все прочее до последнего кусочка металла.

Африэль холодно усмехнулся:
- Представляю, во сколько им обошлась доставка всех этих материалов сюда.
- Они же богаче нас, - пожала плечами Мирная, - У них и техника, и полезные
ископаемые. Эти двое, как мне показалось, собирались меня убить - тайком,
конечно, чтобы не возбудить здешних воинов открытым проявлением насилия. У них,
кстати, был компьютер, который выучил язык ногохвосток быстрее меня.
- Тем не менее выжили именно вы, - подчеркнул Африэль. - А ваши сообщения и
записи, в особенности сделанные на первых порах, когда вы еще не потеряли
оборудование, были просто неоценимы. Все достижения Совета, вместе взятые, не
сравнить с вашими. Вы стали за это время подлинной знаменитостью на Кольцах.
- Да, я догадываюсь, - ответила Мирная.
Африэль помолчал, не зная, что на это сказать.
- Единственное, где мне удалось найти хоть какие-то погрешности в ваших
отчетах, - это в моей собственной сфере, в космической лингвистике. - Он кивнул
в сторону сопровождавших ее симбиотов. - Но и тут, я вижу, вы добились больших
успехов: эта парочка прекрасно справляется с ролью ваших связных с Гнездом.
Галина взглянула на него с непроницаемым выражением лица и, пожала плечами.
- Существует по крайней мере пятнадцать различных видов симбиотов. Мои
сопровождающие относятся к виду ногохвосток и говорят на собственном языке. В
остальном же они просто дикари и интересуют Инвесторов лишь постольку, поскольку
еще не совсем разучились говорить. Некогда они совершали космические полеты, но
затем обнаружили Гнездо, осели тут и ассимилировались, став, по сути дела,
паразитами. - Она похлопала одного из своих спутников по голове. - Этих двоих
мне удалось приручить благодаря тому, что я научилась добывать - или красть -
пищу лучше них. Теперь они повсюду следуют за мной и защищают от остальных, в
том числе и более крупных. И даже ревнуют меня. Ногохвостки появились в Гнезде
всего какой-нибудь десяток тысяч лет назад и все еще не вполне чувствуют себя
здесь хозяевами. У них еще сохранились остатки мышления и воображения.
- В то, что они дикари, я охотно верю, - сказал Африэль. - Один из них укусил
меня прямо на инвесторском корабле. Странные манеры для посланника чужой
цивилизации.
- Да, я знаю его, - сказала Мирная. - Я его предупредила о вашем прибытии. Эта
новость ему не слишком-то понравилась, но мне удалось уломать его с помощью
пищи... Надеюсь, он укусил вас не слишком сильно?
- Да так, царапина. Возможность инфекции, я полагаю, исключена?
- Это очень маловероятно. Разве что вы привезли микробов с собой.
- Вот уж это вряд ли, - ответил Африэль оскорбление. - У меня вообще нет
микробов, и уж во всяком случае я не стал бы завозить микроорганизмы к
инопланетянам.
Доктор Мирная отвела взгляд.
- Я подумала, что у вас может быть какой-нибудь специальный, генетически
видоизмененный штамм... Ну ладно. Пожалуй, мы можем трогаться. Ногохвостки
передадут ваш запах всем остальным в том помещении, куда мы направляемся, - они
делают это путем ротового контакта. Оттуда сообщение за несколько часов дойдет
до матки, а уж после этого очень быстро распространится по всему Гнезду.
Оттолкнувшись ногой от твердого панциря одной из ногохвосток, она устремилась
вперед. Африэль последовал за нею. В Гнезде было тепло, и Африэль в своем
парадном облачении уже начал потеть, но пот его был антисептичен и не издавал
запаха.
Они оказались в большой пещере, вырытой в материнской породе астероида. Длиной
пещера была метров восемьдесят и имела арочный свод диаметром около двадцати
метров. Вся она так и кишела местными жителями. Их были здесь сотни - по большей
части симбиоты-рабочие величиной с датского дога, покрытые шерстью и
восьмилапые. Довольно часто встречались также воины - мохнатые чудовища с добрую
лошадь, чьи огромные клыкастые головы и формой и размерами напоминали мягкое,
основательно набитое волосом кресло.
Неподалеку от них двое рабочих тащили сенсора с огромной уплощенной головой на
атрофированном теле, состоявшем преимущественно из легких. Глаза сенсора были в
виде больших пластин, а из шерсти, покрывавшей хитиновый панцирь, торчали
длинные свернутые спиралью антенны, покачивавшиеся при движении. Тащившие его
рабочие цеплялись за стены своими конечностями с когтями и присосками.

Появился еще один монстр, который плыл, неторопливо загребая жаркий зловонный
воздух своими плавниками. Его безволосая голова спереди выглядела устрашающе:
сплошные челюсти с острыми жерновами зубов и тупоносые сопла-клыки, во время
работы выбрасывавшие фонтаны кислоты.
- Туннельщик, - прокомментировала Мирная. - Хватайтесь за него, с ним мы легко
проникнем в глубь Гнезда. - Она подлетела к чудищу и взялась обеими руками за
космы шерсти, свисавшие с его огромной спины. Африэль последовал ее примеру
вместе с двумя симбиотятами, вцепившимися в шкуру туннельщика передними
конечностями. От тухлого смрада, издаваемого влажной, маслянистой на ощупь
шерстью животного, Африэля пробрала дрожь. Взмахивая своими плавниками с
бахромой, будто крыльями, туннельщик понес их по лабиринту коридоров.
- Здесь, в Гнезде, наверное, тысячи обитателей, - предположил Африэль.
- В своем последнем отчете я назвала цифру сто тысяч, но к тому времени я успела
осмотреть только часть Гнезда. Да и сейчас еще есть участки, куда я не
заглядывала. Я думаю, их число доходит до четверти миллиона. Этот астероид
примерно такой же величины, что и Серее, самая крупная база механистов, и его
запасы углеродосодержащих материалов еще далеко не исчерпаны.
Африэль закрыл глаза. На тот случай, если он вдруг потеряет инфракрасные очки,
он должен научиться на ощупь находить дорогу сквозь эту извивающуюся,
брыкающуюся, куда-то спешащую живую массу.
- Так, значит, население Гнезда растет? - спросил он.
- Несомненно. Как раз скоро будет запущен рой из трех дюжин крылатых самцов и
самок-производителей для основания новых колоний. В настоящий момент они
готовятся к вылету в помещениях по соседству с маткой. Чуть позже я их вам
покажу. А сейчас перед нами одна из грибных плантаций...
В это время ближайший к Африэлю симбиотенок придвинулся к нему вплотную и, не
выпуская из лап шерсть туннельщика, принялся жевать отвороты одной из его
брючин. Африэль как следует его пнул, и тот отскочил, испуганно втянув в себя
стебельки глаз.
Подняв голову, Африэль увидел, что они находятся в большом помещении, все стены,
пол и потолок которого сплошь покрыты буйной грибной порослью. Наиболее частыми
видами были распухшие куполообразные бочонки, целые кусты растений со множеством
переплетающихся отростков и скопления трубчатых, похожих на макароны
экземпляров, чуть колыхавшихся в слабом потоке воздуха. Вокруг некоторых
бочонков висели легкие облачка спор, издававшие специфический запах.
- Обратите внимание на грибницу в виде спекшихся пластов какого-то материала, -
сказала Мирная. - Непонятно, то ли это природное образование, то ли какое-то
специально полученное сложное биохимическое соединение. Но самое примечательное,
что оно свободно произрастает при солнечном свете, на наружной поверхности
астероида. Представляете? Источник питания, способный расти в открытом космосе!
Наши там, на Кольцах, вцепились бы в него руками и ногами.
- Да, ему просто цены нет, - согласился Африэль.
- Сама по себе эта грибница несъедобна. Я однажды попробовала кусочек - такое
ощущение, будто жуешь пластмассу.
- А кстати, как здесь вообще насчет пропитания?
- Никаких проблем. Биохимия обитателей Роя очень близка к нашей. Уже на одних
грибах можно прожить. Но предпочтительнее продукт, который срыгивают симбиотырабочие.
Его питательная ценность выше за счет внутренней ферментации в заднем
отделе их кишечника.
- Вы привыкнете к нему, - добавила она, заметив остолбенелый взгляд Африэля. - Я
научу вас извлекать пищу из рабочих. Нужно просто пощекотать их, и срабатывает
рефлекс. В отличие от остальных жизненных функций, их пищеварительный процесс не
регулируется феромонами. - Она отвела, в сторону спавшую ей на глаза прядь
грязных спутанных волос. - Надеюсь, те образцы феромонов, что я посылала,
оправдали хотя бы хлопоты по их доставке?
- Еще бы, - сказал Африэль. - Их химический состав чрезвычайно интересен. Я тоже
входил в группу по их изучению. Нам удалось синтезировать большую часть
составных элементов.

Он остановился. Насколько можно доверять Мирной? Она не была посвящена в
подробности эксперимента, задуманного Африэлем и его коллегами. Африэль был
представлен ей как обычный исследователь - такой же, как и она сама. Ученые
фракции шейперов относились с недоверием к сотрудникам военно-разведывательного
отдела.
В интересах будущего, развития фракция шейперов послала исследовательские группы
к девятнадцати расам, указанным им Инвесторами. Это обошлось фракции в тысячи
гигаватт драгоценной энергии и тонны редких металлов и изотопов. В большинстве
случаев можно было послать двух-трех ученых, в семи случаях - только одного. Для
Роя была выбрана Галина Мирная. Ее ум и доброжелательный, спокойный характер
внушали уверенность, что ее психика выдержит испытания и она сумеет выжить.
Тогда еще было неясно, сможет ли она обнаружить что-то полезное и представляющее
интерес. И все же ее послали - без сопровождения и почти без всякого
оборудования - ради того, чтобы опередить другие фракции и не дать им первыми
установить какой-нибудь архиважный факт. И ей действительно удалось установить
такой факт. Именно потому и был послан Африэль со спецзаданием.
- А зачем вы синтезировали составляющие? - спросила она.
- Ну хотя бы для того, чтобы убедиться, что мы это можем сделать. - Он улыбнулся
обезоруживающей улыбкой.
Мирная укоризненно покачала головой.
- Прошу вас, доктор Африэль, давайте не будем хитрить друг с другом. Я отчасти и
забралась-то в эту дыру потому, что хотела быть подальше от всего этого. Скажите
мне правду.
Африэль посмотрел на нее в упор, но инфракрасные очки не давали возможности
заглянуть ей в глаза.
- Ну хорошо, - сказал он. - В таком случае я должен вам сообщить, что прислан
сюда Советом Колец для выполнения эксперимента, который может стоить жизни нам
обоим.
- Это значит, - сказала она, помолчав, - что вы сотрудник Службы безопасности.
- В чине капитана.
- Я так и знала... Я так и подумала, когда сюда прибыла эта пара механистов. Они
были со мной так вежливы и явно чего-то доискивались. Думаю, они убили бы меня
сразу же, если бы не надеялись выведать у меня секрет тем или иным путем -
подкупив ли или с помощью пыток... Я была напугана до смерти, капитан Африэль...
Но и вы пугаете меня не меньше.
- Мы живем в страшном мире доктор: речь идет о безопасности нашей фракции.
- Ну да, у вашей братии речь ни о чем другом и не идет, кроме как о безопасности
фракции. Мне не следовало бы показывать вам Гнездо. Ведь здешние обитатели,
капитан, даже не мыслящие существа. Они не умеют думать, не могут ничему
научиться. Они невинные Дети природы. Им неизвестно добро и зло. Им вообще
ничего не известно. И вы хотите сделать их заложниками в междоусобной стычке
двух фракций совершенно чужой им расы, находящейся за много световых лет от них!
Туннельщик свернул к выходу с грибной плантации и снова поволок их по темным
коридорам. Навстречу им попалась компания существ, напоминающих серые спущенные
баскетбольные мячи. Один из них пристроился на рукаве у Африэля, уцепившись
слабенькими, тонкими, как хлыст, щупальцами. Африэль осторожно смахнул его, и
тот отлетел прочь, выпустив на прощание струю красноватых вонючих капель.
- Разумеется, в принципе я разделяю вашу точку зрения, доктор, - мягко сказал
Африэль. - Но нельзя забывать о механистах. Некоторые из них сами уже наполовину
превратились в механизмы. Вы что думаете, ими движут гуманные соображения? Да
они кого угодно изрежут на куски и не моргнут глазом. Большинство других фракций
ненавидят нас и называют суперменами-расистами. Вы хотите, чтобы кто-нибудь из
них быстрее нас добился результатов, к которым мы стремимся, и использовал их
против нас?
- Все это слова. - Она отвернулась. Вокруг шныряли нагруженные грибами симбиотырабочие;
грибами было переполнено их брюхо, охапки грибов торчали в челюстях.
Рабочие обгоняли их, спешили навстречу, сворачивали в боковые коридоры или в
туннели, отходящие вертикально вверх и вниз. Африэль обратил внимание на одного
из них, проплывшего у них над головой и во всем похожего на остальных, не считая
того, что у него было шесть ног. Это был симбиот-паразит, прикидывающийся
рабочим. Интересно, подумал Африэль, сколько времени требуется природе, чтобы
вывести вот такой экземпляр?

- Неудивительно, что столько наших дезертирует с Колец, - сказала Мирная с
грустью. - Если люди дошли до того, что загоняют сами себя в угол подобным
образом, то лучше уж действительно не иметь с ними ничего общего, жить в стороне
от всего этого и не способствовать распространению всеобщего безумства.
- Подобные разговоры только погубят нас, - сказал Африэль. - Мы - дета своей
фракции и не имеем права ей изменять.
- Скажите откровенно, капитан, а у вас самого никогда не появлялось желания
плюнуть на все это - на все эти нескончаемые обязанности и запреты - и
уединиться где-нибудь, чтобы спокойно все обдумать и взвесить, оценить и весь
мир, и свое место в нем? Нас с детства постоянно воспитывают, муштруют,
натаскивают... Вам не кажется, что в итоге мы за деревьями уже не видим леса,
забываем, ради чего все это делается?
- Мы живем в космическом пространстве, - бесстрастным тоном произнес Африэль. -
А это неестественное для жилья место, и добиться успеха здесь могут только
неестественные люди, действуя неестественно. Наш разум - прежде всего наш
рабочий инструмент, а уже во вторую очередь - средство для обдумывания своего
места в мире. Разумеется, у меня не раз возникало желание плюнуть. Это соблазн,
который всех нас подстерегает. Но я верю в необходимость порядка. Наука и
техника дали людям в руки такие могущественные силы, которые могут разорвать
общество на части. Кто-то должен подняться над схваткой и объединить всех. У
нас, шейперов, достаточно мудрости и самообладания, чтобы сделать это гуманным
путем. Именно ради этого я и делаю то, что мне поручили. - Он помолчал. - Я не
рассчитываю дожить до нашей победы. Я знаю, что меня скорее всего убьют в какойнибудь
случайной стычке или пристрелят из-за угла. Главное - верить в победу.
- А вам не кажется, что все это очень самонадеянно, капитан? - неожиданно
спросила она. - Что значат ваша маленькая частная жизнь и ваше маленькое личное
самопожертвование? Вот этот Рой - чем он не идеал вашего гуманного порядка?
Здесь всегда тепло и темно, и так приятно пахнет. Пища всегда под рукой, все
организовано очень разумно, и ничего никуда не исчезает в бесконечном
круговороте веществ, кроме симбиотов-производителей да небольшого количества
воздуха. И так может продолжаться не одну сотню тысяч лет... Да, не одну
сотню... А кто, скажите мне, хотя бы через тысячу лет вспомнит нашу дурацкую
фракцию?
Африэль помотал головой, не соглашаясь:
- Это несопоставимые вещи. Мы не можем заглядывать так далеко. Через тысячу лет
мы будем либо роботами, либо богами.
Пощупав рукой голову, он обнаружил, что его бархатный берет исчез. Наверняка его
уже дожевывали в каком-нибудь уголке.
Туннельщик тащил их все глубже, в самую сердцевину повисшего в невесомости
муравейника. Они проплывали мимо грибных плантаций, мимо кукольных питомников,
где мертвенно-бледные личинки елозили в колыбельках из шелковых нитей, мимо
кладбищ, где трудились рабочие-могильщики, молотившие своими крыльями нестерпимо
жаркий воздух гниения. Черные ядовитые грибы поедали тела усопших и
перерабатывали их в черный порошок, который куда-то оттаскивали другие рабочие,
почерневшие от порошка и сами наполовину разложившиеся.
Наконец они оставили туннельщика в покое и продолжали путь самостоятельно.
Галина Мирная продвигалась вперед с привычной легкостью, Африэль же то и дело
больно сталкивался с суетящимися вокруг рабочими, которые с писком отскакивали
прочь. Тысячи и тысячи обитателей Роя выскакивали перед самым их носом со всех
сторон, висели, прилепившись к стенам и потолку, или сидели, сгрудившись по
углам.
Они посетили обиталище крылатых принцесс и принцев - просторное помещение с
круглыми сводами, где гулкое эхо отдавалось от стен, а посередине, подогнув
ножки, зависли сорокаметровые гиганты стелами, состоящими из металлических
сегментов, и какими-то ракетными соплами вместо крыльев. Вдоль их лоснящихся
спин были сложены усики радиоантенн, прикрепленные к длинным кронштейнам. В
целом они были похожи не столько на живые существа, сколько на исследовательские
ракеты-зонды в процессе сборки. Рабочие непрерывно подносили гигантам корм, а их
огромные животы с дыхательными отверстиями распирало от сжатого кислорода.
Умело пощекотав усики одного из ближайших рабочих, Мирная заставила его
рефлекторно отрыгнуть солидный ломоть гриба. Большую его часть она отдала
спутникам-симбиотятам, которые мгновенно все слопали и смотрели просительно,
ожидая добавки.

Африэль подогнул ноги, приняв разновидность позы лотоса для безвоздушного
пространства, и без колебаний откусил кусок гриба, по виду и консистенции
похожий на подметку, но вкусом напоминающий копченое мясо - лакомство, которое
Африэлю довелось попробовать лишь однажды: в колониях их фракции запах копченого
мяса означал, что произошел несчастный случай.
Мирная хранила враждебное молчание.
- Итак, - сказал Африаль, - проблема питания решена. А как насчет спальных мест?
Она пожала плечами.
- Их можно устроить где угодно. Пустующих ниш, камер и тупичков полно повсюду. А
теперь я, наверное, должна показать вам камеру матки.
- О да, конечно.
- Только для этого мне надо запастись грибами, чтобы подкупить воинов, которые
сторожат вход.
Обобрав первого попавшегося симбиота, Мирная вооружилась целой охапкой грибов, и
они отправились в путь. Африэль, и без того давно уже потерявший ориентировку в
сети туннелей и переходов, сбился теперь окончательно. Наконец они достигли
огромной пещеры, залитой инфракрасным светом, исходящим от чудовищного тела
матки. Это был громадный кусок теплой мясистой плоти и одновременно основное
производственное предприятие всей колонии. Тонны готовой к употреблению
пережеванной грибной массы подавались в скользкий автоматически работающий рот с
одного конца тела. Тонны колышущейся плоти громко всасывали грибную массу и,
волнообразно колеблясь, переваривали и перерабатывали ее с каким-то механическим
пыхтением и бульканьем. На другом конце одно за другим, как с конвейера,
выскакивали яйца величиной с человеческое туловище, упакованные в толстую
оболочку гормонной смазки. Рабочие с жадностью слизывали смазку и уносили яйца в
питомник.
Процесс продолжался и продолжался. В глубинах астероида, куда не проникали лучи
никаких космических светил, не было смены дня и ночи, и даже в генах здешних
обитателей суточный ритм не был предусмотрен. Процедура производства яиц
осуществлялась так же непрерывно и упорядочение, как работа автоматической
поточной линии.
- Вот из-за чего я прибыл сюда, - благоговейно произнес Африэль. - Вы только
взгляните, доктор. У механистов в шахтах установлена кибертехника, которая на
несколько поколений опережает нашу. Но здесь, в самой сердцевине этого
безымянного замкнутого мира, абсолютно бездумно, безостановочно и безупречно
происходит процесс генной технологии, который сам себя обеспечивает, сам себя
поддерживает и сам собой управляет. Это природный механизм, доведенный до
совершенства. Фракция, которая сумеет использовать этот вечный двигатель,
поистине станет промышленным титаном. Мы, шейперы, глубже всех проникли в тайну
биохимических процессов. Кому, как не нам, осуществить это?
- Но как вы собираетесь это осуществить? - спросила Мирная, не скрывая своего
скептицизма. - Придется транспортировать оплодотворенную матку до самой
Солнечной системы. Даже если бы мы получили на то разрешение Инвесторов - а они
его не дадут, - мы бы не смогли это сделать.
- Совсем не нужно тащить с собой матку, - терпеливо объяснил Африэль. - Все, что
требуется, - это генетический код одного яйца. С его помощью наши лаборатории
смогут произвести вегетативным путем любое количество рабочих особей.
- Но рабочие не представляют никакой ценности без феромонов Гнезда. Для запуска
необходимой модели поведения нужна химическая команда со стороны феромоиов.
- Совершенно верно, - сказал Африэль. - У меня есть при себе концентрат
синтезированных феромонов, и мне достаточно испытать их действие и проверить,
вызывают ли они у рабочих определенное поведение, которое я буду задавать. Если
это окажется возможным, то я уполномочен выкрасть соответствующую генетическую
информацию и доставить ее на Кольца. Инвесторам это, конечно, не понравится. Тут
возникают проблемы морального свойства, и к тому же у самих Инвесторов генетика
хромает. Но выгода, которую мы получим в результате, вернет нам расположение
Инвесторов. А главное - мы побьем механистов на их же поле.
- Вы провезли сюда феромоны? И Инвесторы вам позволили?
- Наступила ваша очередь делать ошибки, - сказал Африэль. - Вы считаете, что
Инвесторы непогрешимы и их невозможно провести. Но вы не учитываете, что им не
хватает любознательности и поэтому, в отличие от нас, шейперов, они не умеют
использовать малейшую возможность. - Он закатал штанину на правой ноге. - Видите
варикозную вену у меня на голени? На первый взгляд это ничем не отличается от
обычного варикозного расширения, часто встречающегося у людей, которые проводят
много времени в безвоздушном пространстве. Однако эта вена была закупорена
искусственно, и были приняты меры, чтобы снизить осмотическое давление. Внутри
вены спрятано десять колоний бактерий, генетический код которых видоизменен с
таким расчетом, чтобы получить десять разных видов феромонов.

Он улыбнулся.
- Инвесторы обыскали меня очень тщательно - даже рентгеновскими лучами
просвечивали. Но бактерии спрятаны в отдельных ячейках вены, и рентген их не
выявляет. А у меня в медицинской аптечке есть шприц, с помощью которого мы можем
извлечь феромоны и испытать их. Я уверен, что испытания пройдут успешно - от
этого зависит вся моя карьера. По окончании испытаний мы вскроем вену, и при
контакте с воздухом бактерии погибнут. Мы наполним вену желтком развивающегося
эмбриона и в таком виде доставим его на Кольца. Клетки эмбриона должны
благополучно перенести путешествие. Но даже если они умрут, то, не приходя в
соприкосновение с возбудителями гниения, сохранятся а целостности. А дома нам
будет нетрудно научиться производить различные виды симбиотов, активизируя или
подавляя определенные гены, как это происходит в природе. У нас будут миллионы
рабочих, целые армии воинов и, возможно, даже живые ракеты из специально
приспособленных крылатых особей. И если это получится, то, как вы думаете,
вспомнят ли меня, мою самонадеянную маленькую жизнь и мое маленькое
самопожертвование?
Даже большие очки не могли скрыть уважения, если не страха, с которым она
смотрела теперь на Африэля.
- Так, значит, вы всерьез намерены это осуществить?
- Я отдаю этому делу свое время и свои силы, доктор, и мне не хочется, чтобы они
были выброшены впустую.
- Но это же.., воровство, капитан! Вы хотите похитить живые существа с чужой
планеты, чтобы вырастить из них расу рабов.
Африэль устало вздохнул.
- Это лишь громкие слова, доктор. Я не причиню этой планете никакого вреда - ну
разве что использую их рабочую силу на время, пока провожу тот или иной
эксперимент. Да, я погублю одно яйцо, но это не более тяжкое преступление, чем у
людей аборт. Можно ли считать присвоение маленького кусочка генетической
информации воровством? По-моему, нельзя. Что же до страшного обвинения в
выращивании расы рабов, то я его отвергаю начисто. Это ведь будут не мыслящие
существа, а генетические роботы. Нет никаких оснований называть их рабами - не
больше, чем какие-нибудь грузовые фургоны или лазерные буры. Ну если хотите,
считайте их новым видом домашних животных.
Мирная задумалась над его словами. Ее решение не заставило себя ждать.
- Вы правы. Они не будут с тоской взирать на звезды, томясь в неволе. У них не
будет ни чувств, ни мыслей.
- Вот именно.
- Это будут просто рабочие механизмы, которым все равно, на кого работать - на
Рой или на нас.
- Я вижу, вы осознали всю прелесть идеи.
- И если это удастся, - сказала Мирная, - если это удастся, то выигрыш, который
получит наша фракция, будет исчисляться астрономическими цифрами.
Африэль улыбнулся с неподдельной радостью, и добавил мечтательно, не осознавая
убийственной иронии своих слов:
- А какой выигрыш для человека, первым применившего новую методику!.. Вы когданибудь
видели азотный снегопад на Титане, доктор? Вот подходящее место, чтобы
устроить себе настоящее жилье, о каком прежде и не мечталось, - целый город, где
можно будет отбросить все эти осточертевшие правила и запреты...
- Ну вот, теперь вы заговорили как дезертир, капитан-доктор.
Африэль помолчал, затем криво усмехнулся:
- Ну вот, теперь вы одним махом разрушили все мои прекрасные мечты. Я же говорил
не о том, чтобы бросить все из прихоти, забыв свой долг; я говорило заслуженном
отдыхе человека, хорошо потрудившегося и хорошо заработавшего. Это совсем не
одно и то же... Ну ладно. Главное - могу я рассчитывать на вашу поддержку в этом
деле?

Рассмеявшись, она коснулась его руки. Ее негромкий смех потонул в громогласном
урчании внутренностей матки, в котором слышалось что-то зловещее...
- Не могу же я бесконечно препираться с вами все эти два года! Разумнее сдаться
сразу и спокойно работать.
- Совершенно верно.
- В конце концов, вы действительно не причините Гнезду вреда. Они даже не будут
знать о том, что произошло. А если наше предприятие увенчается успехом и там, у
себя, мы сможем воспроизвести их генетическую линию, то у людей и повода не
будет беспокоить их еще раз.
- Да, конечно, - сказал Африэль, но на уме у него были сказочные богатства
астероидов Бетельгейзе. Рано или поздно неизбежно наступит день, когда
человечество предпримет массированное наступление на далекие планеты, и будет
нелишне как следует изучить к тому времени всю подноготную своих потенциальных
соперников.
- Сделаю все, что в моих силах, - сказала Мирная. - Если вы здесь все уже
осмотрели, тогда; может быть, двинемся дальше?
Когда они покинули покои матки, она откровенно призналась:
- Сначала вы мне не понравились, и я думала, что мы не сработаемся. Но теперь вы
мне нравитесь больше. В отличие от большинства других сотрудников Службы
безопасности, у вас есть чувство юмора.
- Это не чувство юмора, - ответил он печально. - Это ощущение иронии судьбы,
замаскированное под чувство юмора.
В бесконечном потоке бегущих друг за другом часов не было дней и ночей, он
прерывался лишь нерегулярными периодами, когда они спали - сначала порознь,
потом вместе, держась друг за друга в безвоздушном парении. Сексуальное
возбуждение, ощущение чужого тела было живой нитью, связывающей их с их общим
домом, с уставшим, разобщенным человечеством, которое находилось от них так
далеко, что какое-либо рациональное представление о нем стало утрачивать смысл.
Единственной реальностью было существование в этих наполненных вечным движением
туннелях и переходах, где они, подобно двум микроорганизмам в кровотоке,
крутились, подчиняясь ритму естественной пульсации. Часы перетекали в месяцы,
ощущение времени терялось.
Эксперименты с феромонами были хотя и сложными, но вполне выполнимыми. Первый из
десяти феромонов стимулировал стадный инстинкт: передавая химическое вещество
щупальцами друг другу, симбиоты собирались большими группами, ожидая дальнейшей
команды. Если команды не следовало, они через некоторое время опять
разбредались. Для того чтобы действие феромонов было результативным, нужно было
давать их либо в смеси друг с другом, либо в определенной последовательности,
как команды в компьютере, - комбинируя, к примеру, первый феромон с третьим,
приказывающим рабочим перенести все содержимое одной из камер в другую. Наиболее
эффективным был девятый феромон, отдававший приказ на строительство. Получив
команду, рабочие кидались собирать туннельщиков и землекопов и заставляли их
работать. Некоторые из феромонов оказывали раздражающее действие; номер десятый
побуждал симбиотов скрести и царапать все, что им попадалось под их когтистые
щупальца, и вскоре от костюма Африэля практически ничего не осталось. Восьмой
феромон отсылал рабочих собирать материал на поверхности астероида, и однажды,
увлекшись наблюдением за ними, исследователи чуть было не улетели в открытое
пространство.
Воины им были больше не страшны: крохотной дозы шестого феромона было
достаточно, чтобы они немедленно бросались на защиту хранящихся яиц, за которыми
под действием того же феромона ухаживали рабочие. Путем химического подкупа
Африэль с Мирной подрядили землекопов, вырывших им пещеру для жилья, и воина,
охранявшего вход. Они завели собственную грибную плантацию, где одни виды
освежали воздух, а другие, чей вкус им особенно нравился, служили пищей. На
плантации они держали специального рабочего для поедания грибов и подготовки их
к употреблению. От постоянного жевания и неподвижного образа жизни симбиот
раздался до необъятных размеров и свисал чудовищной гроздью с одной из стен.
Африэль очень устал. Он не спал уже довольно долгое время - а сколько, и сам не
знал. Внутренний биоритм его организма не успел приспособиться к здешним
условиям так же хорошо, как у Мирной. У него бывали приступы раздражительности и
депрессии, которые он подавлял с трудом.
- Скоро вернутся Инвесторы, - сказал он. - Теперь уже скоро.

Мирную этот вопрос не особенно волновал.
- Инвесторы! - бросила она, сопроводив это фразой на скрипучем наречии
ногохвосток, которую Африэль не разобрал. Несмотря на специальную языковую
подготовку, он так и не научился общаться с ногохвостками так же легко, как
Мирная. Его филологическое образование было скорее даже помехой: язык
ногохвосток был предельна примитизирован и не подчинялся почти никаким правилам.
Африэль умел отдавать простейшие приказания, а тот факт, что он до некоторой
степени мог справиться с воинами, поддерживал его авторитет. Симбиотята,
прирученные Мирной, превратились в двух перекормленных избалованных тиранов,
которые могли запросто задать жару любому из своих более взрослых сородичей, но
Африэля они побаивались. Однако Африэлю было не до того, чтобы изучать поведение
ногохвосток, равно как и других обитателей Гнезда. Все его время уходило на
решение более насущных практических задач.
- Если Инвесторы вернутся слишком скоро, - сказала Мирная по-английски, - я не
успею закончить последнюю серию моих экспериментов.
Африэль стащил инфракрасные очки и обмотал их вокруг шеи.
- Всему есть предел, Галина, - сказал он, зевая. - Все равно у тебя нет
специального оборудования, а без него ты не запомнишь всех данных наизусть. Нам
остается теперь только ждать момента, когда мы сможем вернуться домой. Надеюсь,
мой вид не повергнет Инвесторов в шок. Боюсь, что вместе с костюмом я многое
потерял в их глазах.
- После того как был запущен последний рой самцов и самок, здесь стало очень
скучно, - пожаловалась она. - Не знаю, что бы я делала, если бы не эта новая
загадочная поросль в камере крылатых симбиотов. - Она обеими руками отвела назад
засаленные пряди, свисающие ей на лицо. - Ты что, собираешься спать?
- Да, если получится.
- А ты не посмотришь вместе со мной, что это за явление? Я уверена, это что-то
важное. Возможно, какой-нибудь новый вид. Во всяком случае, это наверняка не
один из крылатых симбиотов. У него такие же глаза, но он Прилепился к стене.
- Ну да, и вообще он из другой расы, - устало пошутил Африэль. - Просто паразит,
имитирующий крылатых, наверное. Если тебе так уж хочется, пойди пер смотри, а я
подожду здесь.
Он слышал, как она ушла. Темнота была неполной даже без очков: грибные заросли в
соседнем помещении излучали слабое люминесцентное сияние. Набитый пищей грибоед
пошевелился на стене; внутри у него что-то урчало. Африэль заснул.
Когда он проснулся, Галины все еще не было. Такое случалось часто, поэтому он
нисколько не беспокоился. Первым делом он заглянул в наружный туннель - а вдруг
вернулись Инвесторы. В этом не было никакого смысла - пункты соглашения
Инвесторы всегда соблюдали четко - но он боялся, что как-нибудь они прилетят, а
он не будет об этом знать, и, подождав немного, они улетят без него. Подождатьто
им в любом случае придется. У Африэля был договор с Мирной, что та займет их
на какое-то время, пока он забежит в питомник, чтобы взять клетки у
развивающегося яйца. Заранее сделать это было нельзя: яйцо должно быть как можно
более свежим, Затем Африэль поел. Когда он жевал гриб, у входа в пещеру
появились два Галининых питомца.
- Что вам надо? - спросил он на их языке.
- Кормилка нехорошая, - проскрипел один из них, возбужденно размахивая передними
конечностями. - Нет работы, нет сна.
- Нет движения, - добавил второй и спросил с надеждой:
- Еда сейчас?
Африэль дал им часть своих грибов. Симбиотята ели без особого аппетита, скорее
по привычке, и это его встревожило.
- Ведите меня к ней, - приказал он.
Ногохвостки помчались прочь, но Африэль легко успевал за ними, давно научившись
без помех пробираться через толпу, заполнявшую коридоры. Пролетев несколько
миль, они достигли камеры крылатых симбиотов. Здесь ногохвостки в замешательстве
остановились.

- Нет, - сказал тот, что был покрупнее. В камере было пусто, и это казалось
странным. Не в правилах Роя оставлять такое большое помещение неиспользованным.
Африэль почувствовал страх.
- Ищите кормилку, - приказал он. - Ищите запах.
Симбиотята без особого энтузиазма обнюхали одну из стен. Они знали, что у
Африэля нет с собой корма, а работать за просто так они не любили. Наконец один
из них что-то унюхал или сделал вид, что унюхал и нырнул в вертикальный туннель,
проделанный в потолке. Африэль поспешил за ним. В пустом помещении без
инфракрасного излучения почти ничего не было видно.
Сначала он услышал рев разъяренного воина и полузадушенный вопль симбиотенка.
Затем тот пулей вылетел из туннеля. Из его разорванной головы сгустками била
жидкость. Он кувыркался, словно брошенный кубик, пока со слабым хрустом не
ударился о противоположную стену и не затих.
Его товарищ немедленно обратился в бегство, визжа от ужаса и отчаяния. Африэль,
приземлившийся у самого входа в туннель, припал к стене. Откуда-то из глубины
туннеля доносились звуки строительных работ; даже рычание стражника, издававшего
едкий феромонныи запах - настолько сильный, что и Африэль его чувствовал, - не
могло их заглушить. В считанные минуты, хуже того - секунды, на этот запах
примчатся десятки воинов. С одним воином Африэль, пожалуй бы, еще справился, но
не с двумя же или тем более с двадцатью. Он оттолкнулся от стены и пустился
прочь.
Первым делом он попытался найти второго симбиотенка - узнать его было нетрудно,
поскольку он был гораздо крупнее других ногохвосток, - но не смог его нигде
отыскать. С тонким своим обонянием тот мог при желании легко избежать встречи.
Мирной в их убежище не было. Один за другим текли томительные часы. Он снова
заснул. Проснувшись, опять отправился в камеру крылатых симбиотов. Там он
столкнулся со стражниками-воинами, которые не хотели принимать от него пищу и
скалили громадные пасти-пилы при его приближении. Им явно ничего не стоило в
любую секунду разорвать его в клочья. В помещении, словно туман, сгустилось
облако агрессивных феромонов. Никаких других симбиотов поблизости видно не было.
Даже огромные клещи, обычно цеплявшиеся за шкуру воинов, исчезли.
Африэль вернулся к себе, чтобы обдумать положение. Ни в одной из ям для отбросов
тела Мирной не оказалось. Конечно, нельзя было исключать вероятность, что она
стала чьей-то жертвой в другом месте, но Африэль инстинктивно чувствовал, что,
живая или мертвая, она находится в том туннеле, где был убит симбиотенок.
Африэль никогда не заглядывал в этот туннель раньше - как, впрочем, и во
множество других. Может быть, ему следует достать из вены оставшиеся феромоны и
постараться проникнуть в этот туннель силон?
Его сковывали страх и нерешительность. Если он затаится и ничего не будет
предпринимать, то может дождаться Инвесторов, которые вот-вот будут здесь.
Совету Колец он может сообщить о гибели Мирной все, что ему заблагорассудится.
Если он доставит им генетический код, то никто и не подумает допытываться, как
все произошло. Он уважал ее и испытывал по отношению к ней дружеские чувства, но
любил не настолько, чтобы пожертвовать ради нее своей жизнью или достоянием всей
фракции. Он давно уже не вспоминал о Совете Колец, и сейчас мысль о нем
подействовала отрезвляюще. Да, ему придется отчитаться перед Советом...
Эти размышления прервал легкий свист воздуха, вырвавшегося из наружного
помещения. Это прилетели три воина, за ним. Но запаха агрессивных феромонов не
ощущалось. Воины вели себя спокойно и двигались с осторожностью. Африэль
понимал, что сопротивляться бесполезно. Один из воинов аккуратно взял Африэля в
свою пасть и потащил с собой.
Они отнесли его в тот самый строго охраняемый туннель. В конце туннеля была
вырыта новая большая камера. Все пространство ее до отказа заполняла живая белая
масса, испещренная какими-то темными пятнами. В центре этой мягкой пятнистой
массы находился рот и два влажных блестящих глаза на стебельках. Из толстой
складки над глазами свисали, покачиваясь, длинные усики, или ножки, похожие на
желобы для стока воды. Внизу усики заканчивались розовыми и пухлыми, как
тампоны, утолщениями.
Один из усиков пронзал череп Галины Мирной. Ее обмякшее тело свободно висело в
воздухе. Глаза ее были открыты, но ничего не видели.
Другой усик был воткнут в череп симбиота-рабочего, имевшего несколько необычный
вид. Тело его, еще сохранявшее бледный личиночный оттенок, было деформировано и
съежилось; глаз не было, а рот представлял собой сморщенное подобие
человеческого: он был окаймлен белой полоской наподобие зубов, а внутри
виднелась клякса, очень похожая на человеческий язык. Рот произнес голосом
Мирной:

- Капитан-доктор Африэль...
- Галина!..
- Это не мое имя. Можете называть меня Роем.
Только тут Африэль разглядел, что масса, заполнявшая все помещение, была
огромной головой, мягким колышущимся мозгом, почти вытекавшим наружу. Его
стошнило.
Деликатно дождавшись, когда Африэль прочистится, голова произнесла полусонно:
- Опять меня разбудили... Хорошо хоть, что не надо срочно спасаться от какойнибудь
смертельной угрозы. Всего лишь очередная мелкая неприятность. - Голова
сделала паузу. Тело Мирной слегка покачивалось в воздухе. Она дышала с
неестественной равномерностью, как механизм, глаза ее открывались и
закрывались. - Еще одна молодая раса, - закончила свою мысль голова.
- Ты кто?! - спросил Африэль.
- Я Белый Рой. Точнее, я представитель Роя, его мозговой центр. Потребность во
мне возникает нечасто, и потому приятно, когда к моей помощи прибегают в
очередной раз.
- Вы находились здесь все это время? Почему вы не установили контакт с нами
раньше? Мы были бы рады. Мы не замышляли ничего плохого.
Влажный рот на конце усик издал нечто вроде смешка.
- Подобно вам, капитан-доктор, я люблю иронию. Судьба сыграла с вами неплохую
шутку. Вы собирались заставить Рой работать на вас и вашу расу. Вы хотели
изучать нас, разводить нас и использовать в своих интересах. Что ж, план
неплохой. Только мы додумались до него задолго до того, как на свет появилось
человечество.
В панике ища выхода, в голове Африэля метались мысли.
- Вы мыслящее существо, - сказал он. - Какой смысл уничтожать нас? Мы можем
оказаться полезными. Мы с вами можем договориться.
- Да, - согласилась голова, - вы можете быть полезны. Мысли вашей подруги уже
помогли мне узнать, что наступает период повышенной интеллектуальной активности.
При этом всегда возникает масса всяких неприятностей и неудобств.
- Что вы имеете в виду?
- Вы раса развивающаяся и потому полагаетесь на свои интеллектуальные
способности. Как и все молодые расы, вы не понимаете, что интеллект не
способствует выживанию.
- Но почему? - Африэль вытер пот со лба. - Разве мы сделали что-нибудь не так?
Мы сумели добраться к вам с мирными исследовательскими целями...
- Вот-вот, - подхватила голова. - Об этом я и толкую. Именно ваше неуемнее
желание развиваться, исследовать и захватывать новые пространства вас и погубит.
Вы наивно полагаете, что можете бесконечно и безнаказанно удовлетворять свое
любопытство. Вы повторяете ту же ошибку, какую до вас сделало великое множество
других рас. Через тысячу лет - ну, может, чуть больше - ваш вид исчезнет.
- Вы собираетесь нас уничтожить? Предупреждаю, это будет не так легко, как вы
думаете.
- Опять вы ничего не поняли. Знание - сила! А какой силой могут обладать ваши
хилые тела с этими смехотворно маленькими ручками и ножками? Где, скажите на
милость, могут храниться все необходимые знания в вашем крошечном мозгу, почти
не имеющем извилин? Вы своими экспериментами сами роете себе могилу. Вы
совершенствуете человеческий организм и меняете его до неузнаваемости. Вы сами,
капитан-доктор, недоусовершенствованный подопытный экземпляр. Через сотню лет вы
и вам подобные будут анахронизмом, а через тысячу лет всякая память о вас
сотрется. И вся ваша раса покатится по той же дорожке, что и тысячи других.
- И куда же ведет эта дорожка?
- А я знаю? - На конце усика опять раздалось хихиканье. - Я потеряла с ними
связь. Они все что-то там открыли, что-то узнали и вышли за пределы моего
понимания. А может быть, и за пределы самого бытия. Я, по крайней мере, не могу
обнаружить их нигде. Не видно ни результатов их работы, ни каких-либо следов их
вмешательства. С какой стороны ни погляди, их нет. Исчезли начисто. Может, они
стали богами, а может, призраками. Я не хочу присоединяться к ним ни в том, ни в
другом случае.

- Тогда, значит, вы... У вас...
- Интеллект - палка о двух концах, капитан-доктор. Он полезен лишь в
определенных границах. А по большей части он просто-напросто мешает нормально
жить. Жизнь и интеллект далеко не так хорошо совмещаются друг с другом, как вам
кажется. Это вещи разного порядка.
- Но вы ведь сами... Вы мыслящее существо...
- Я - орудие расы, предназначенное для мышления. - Из устройства на конце усика
раздался вздох. - Когда вы начали свои эксперименты с феромонами, матке поступил
сигнал о нарушении химического баланса. Автоматически в ее теле включился
генетически заложенный механизм, вызвавший к жизни меня. Происшествия и
нарушения, связанные с химической системой, относятся как раз к тому роду
проблем, которые лучше всего решаются с помощью интеллекта. А я создана как
совершенный разум, намного превосходящий интеллект любой развивающейся расы. Мне
потребовалось три дня, чтобы полностью восстановить свою работоспособность. Еще
два дня ушло на расшифровку вот этих отметин на моем теле. Тут записана вся
история нашей расы. Ну и еще за два часа я изучила возникшее затруднение и
поняла, как от него избавиться. И вот теперь, на шестой день, я от него
избавляюсь.
- И что вы собираетесь делать?
- Ваша раса обладает мошной потенциальной энергией. Лет через пятьсот, если не
раньше, вы начнете прибывать сюда в больших количествах, чтобы захватить часть
нашей территории. Мы должны быть во всеоружии и как следует изучить вас. Поэтому
я приглашаю вас остаться здесь на постоянное жительство.
- Зачем? Я не понимаю...
- Я предлагаю вам стать симбиотом. Вы и ваша подруга - два качественных
экземпляра с усовершенствованными генами и составите идеальную пару для
размножения вида. Это существенно облегчит мне задачу. Отпадет необходимость
выводить людей вегетативным путем.
- И вы полагаете, что я соглашусь предать свою расу и нарожать вам тут целые
поколения рабов?
- Ваш выбор очень прост, капитан-доктор. Либо вы делаете это сознательно,
оставаясь таким же мыслящим, полноценным человеком, либо превращаетесь в
бессловесный подопытный материал, как в данный момент ваша подруга. Все функции
как ее, так, и вашей нервной системы я возьму на себя.
- А что, если я покончу с собой?
- Это было бы очень нежелательно. Мне пришлось бы разрабатывать методику
вегетативного размножения. Я вполне могу это сделать, но это вредно для моего
организма. Я генетический артефакт, и во мне заложен предохранительный механизм,
запрещающий мне использовать ресурсы Гнезда в собственных целях. Это было бы
возвратом на ту же губительную стезю интеллектуального прогресса, по которой
идут другие расы. По той же причине срок моей жизни ограничен тысячей лет. Я
буду жить до тех пор, пока не угаснет вспышка вашей интеллектуальной энергии и
вновь не восстановится мирное равновесие.
- И что тогда? - с горечью спросил Африэль. - Вы уничтожите всех моих потомков
за ненадобностью?
- Нет. Мы ведь не уничтожили представителей других пятнадцати рас, также взятых
нами для изучения в целях самозащиты. Взгляните вон на того мусорщика, который
крутится возле вас и подъедает то, что вы выбросили из организма. А ведь пятьсот
миллионов лет назад его предки наводили страх на всю галактику. Когда они напали
на Рой, нас спасло только то, что мы выставили против них армию, состоящую из
воинов их же расы, которых мы вырастили сами. Мы сделали их более сильными и
сообразительными, чем их сородичи, и, естественно, они были преданы нам,
поскольку не знали другой родины, кроме наших гнезд. Они дрались с такой яростью
и отвагой, какие вряд ли можно было ожидать от наших собственных воинов. И если
людям вздумается напасть на нас, мы, естественно, прибегнем к той же тактике.
- Люди - это совсем не то же самое, что другие расы.
- Разумеется, разумеется.
- И через тысячу лет мы останемся такими же. Когда вы умрете, наши потомки
возьмут управление Гнездом в свои руки и будут здесь хозяевами. И темнота не
будет нам помехой.

- Конечно. Зрение вам здесь не нужно. Как и многое другое.
- Вы оставите меня в живых и позволите учить моих детей всему, что я сочту
нужным?
- Разумеется, капитан-доктор. По сути дела, мы оказываем вам неоценимую услугу.
Через тысячу лет ваши потомки в нашем Гнезде будут единственными представителями
человеческой расы. Рой бессмертен, но он щедр и позаботится о вас.
- Ты не прав, представитель Роя. Ты не прав в отношении интеллекта и в отношении
человечества. Вы можете превратить в паразитов кого угодно, но не людей. Мы не
такие, как все.
- Конечно, конечно. Так, значит, вы согласны?
- Да, я принимаю ваш вызов. И победа будет за мной.
- Вот и замечательно... Когда прилетят Инвесторы, ногохвостки им скажут, что вы
убиты, и велят никогда сюда больше не возвращаться. Они и не вернутся.
Следующими посетителями будут, по всей вероятности, посланцы человечества.
- И если я сам не успею вас победить, они довершат за меня мое дело!
- Возможно, возможно. - Голова снова вздохнула. - Хорошо, что вы согласились,
капитан-доктор, а то и поговорить-то было бы не с кем.
Брюс Стерлинг
Ужин в Одогасте
"А затем путешественник попадает в Одогаст, большой многолюдный город, стоящий
на песчаной равнине... Жители его ведут приятную жизнь и купаются в роскоши. На
рынке всегда множество людей. Толпа столь огромна, а говор ее столь громок, что
говорящий с трудом слышит свои собственные слова... В городе много красивых зданий
и очень элегантных домов".
"Описание Северной Африки", Абу Убайд аль-Бакри (1040 - 1094)
Сладостный Одогаст! Прославленный во всем цивилизованном мире - от Кордовы до
Багдада - город, распростершийся в роскоши под вечерним небом Сахары.
Садящееся солнце заливало розовым и янтарным светом саманные купола, каменные
виллы, высокие глинобитные минареты и площади, густо обсаженные финиковыми
пальмами. Мелодичные выкрики базарных торговцев сливались с далеким добродушным
хохотом гиен пустыни.
В побеленной и выложенной плиткой галерее сидели на ковре четыре джентльмена.
Овеваемые вечерним бризом, мужчины потягивали приправленный пряностями кофе.
Радушный и просвещенный работорговец Манименеш принимал гостей. Тремя его
гостями были караванщик Ибн-Ватунан, поэт и музыкант Хайяли и Багайоко - врач и
придворный убийца.
Дом Манименеша стоял на склоне холма в аристократическом квартале, откуда он
сверху взирал на рыночную площадь и глинобитные дома низкорожденных. Настойчивый
бриз уносил в сторону городскую вонь и приносил с собой подхваченные в доме
аппетитные запахи яств - барашка с тархуном и жареной куропатки с лимонами и
баклажанами. Четверо мужчин удобно расположились вокруг низкого
инкрустированного столика и, потягивая из фарфоровых чашечек приправленный
специями кофе, наблюдали за бурлением рыночной жизни.
Сцена, раскинувшаяся перед ними, располагала к философической отрешенности.
Манименеш, у которого было почти пятнадцать книг, считался покровителем наук. На
его пухлых смуглых руках, уютно сложенных на толстом животе, поблескивали
бриллианты. На нем была длинная туника красного бархата и парчовая ермолка.
Хайяли, молодой поэт, изучал архитектуру и стихосложение в школе
Тимбукту[[01]ТОМБУКТУ (Тимбукту) (Tombouctou, Timbuktu), город в Мали, на р.
Нигер, административный центр обл. Томбукту. 20,5 тыс. жителей (1987). Узел
транссахарских путей. Торговый пункт. Основан в 11 в.; в 13-15 вв. важнейший
экономический и культурный центр государства Мали, в кон. 15-16 вв. -
государства Сонгай, в 1591 завоеван марокканцами (до нач. 20 в. был важным
центром транссахарской торговли), в 1893 - французами. Мечети Джингеребер (13
в.), Санкоре (14 в.), Сиди Яхья (ок. 1440).]. Он жил в доме Манименеша в
качестве личного поэта и восхвалителя, а его сонеты, газели и оды можно было
услышать в любом уголке города. Одним локтем он уперся в круглый животик своей
двухструнной гитары-гуимбри. На инкрустированном корпусе из черного дерева были
натянуты леопардовые жилы.

У Ибн-Ватунана были орлиные глаза под нависшими веками и руки, покрытые мозолями
от верблюжьей упряжи. Он носил ярко-синий тюрбан и длинную полосатую джеллабу. В
течение своей тридцатилетней карьеры моряка, а затем караванщика, ему
приходилось покупать и продавать занзибарскую слоновую кость, суматранский
перец, ферганский шелк и кордовскую кожу. Теперь любовь к чистому золоту привела
его в Одогаст, ибо "африканские слитки" из Одогаста славились во всем исламском
мире как эталон качества.
Цвета черного дерева кожа доктора Багайоко была покрыта рубцами,
свидетельствующими о его принадлежности к посвященным. Его длинные, вымазанные
глиной волосы были украшены резными костяными бусинами. На нем была туника из
белого египетского хлопка, увешанная ожерельями из амулетов гри-гри, а его
мешковатые рукава были набиты травами и талисманами. Он был коренным жителем
Одогаста, придерживался анимистских убеждений и служил личным врачом у князя
этого города.
Близкое знакомство Багайоко с порошками, зельями и мазями сделало его
наперсником смерти. Он часто выполнял дипломатические поручения в соседней
Ганской империи. Во время его последнего визита туда вся анти-одогастская
группировка была вдруг смертельно поражена загадочной вспышкой оспы.
Над компанией витал дух приятельства, присущий джентльменам и ученым.
Они допили кофе, и рабыня убрала пустой горшок. Вторая девушка, рабыня при
кухне, внесла плетеное блюдо с маслинами, козьим сыром и крутыми яйцами,
обрызганными киноварью. В это время муэдзин прокричал с минарета свой призыв к
вечерней молитве.
- Ах, - сказал заколебавшийся было Ибн-Ватунан. - Как раз, когда мы собирались
начать.
- Не обращайте внимания, - сказал Манименеш, набирая горсть маслин. - В
следующий раз мы вознесем две молитвы.
- А почему сегодня не было полуденной молитвы? - спросил Ибн-Ватунан.
- Наш муэдзин забыл про нее, - ответил поэт.
Ибн-Ватунан приподнял косматые брови.
- Это смахивает на небрежность.
Доктор Багайоко сказал:
- Это новый муэдзин. Предыдущий был более пунктуальным, но, скажем так, заболел.
Багайоко очаровательно улыбнулся и откусил кусочек сыра.
- Нам, жителям Одогаста, новый муэдзин нравится больше, - сказал Хайяли. - Он -
один из нас, не то, что тот, другой, который был из Феса. Наш муэдзин спит с
женой христианина. Это очень забавно.
- У вас тут есть христиане? - удивился Ибн-Ватунан.
- Семья эфиопских коптов, - сказал Манименеш, - и пара иностранцев.
- А, - сказал с облегчением Ибн-Ватунан. - А я подумал, что настоящие христианечужестранцы
из Европы.
- Откуда? - озадаченно поинтересовался Манименеш.
- Очень далеко отсюда, - ответил, улыбаясь Ибн-Ватунан. - Уродливые маленькие
страны - и никакой прибыли.
- Когда-то в Европе были империи, - вставил образованный Хайяли. - Римская
империя была почти такой же большой, как современный цивилизованный мир.
Ибн-Ватунан кивнул.
- Я видел Новый Рим, называемый Византией. У них есть тяжелая кавалерия, как у
вашего соседа Ганы. Яростные воины.
Посыпая яйцо солью, Багайоко кивнул.

- Христиане едят детей.
Ибн-Ватунан улыбнулся.
- Уверяю вас, византийцы ничего подобного не делают.
- Правда? - удивился Багайоко. - А наши христиане едят.
- Наш доктор просто шутит, - сказал Манименеш. - Иногда о нас распускают
странные слухи, потому что мы пригоняем своих рабов с побережья, где живут
каннибальские племена ням-ням. Но, уверяю вас, мы тщательно следим за их
рационом.
Ибн-Ватунан смущенно улыбнулся.
- В Африке всегда что-нибудь новенькое узнаешь. Иногда приходится слышать
невероятные истории. Например, о волосатых людях.
- А, - сказал Манименеш. - Вы имеете в виду горилл. Из южных джунглей. Не
хочется вас разочаровывать, но они ничуть не лучше зверей.
- Понятно, - сказал Ибн-Ватунан. - Какая жалость.
- У моего дедушки была когда-то горилла, - добавил Манименеш. - За десять лет
она еле-еле научилась говорить по-арабски.
Они прикончили закуски. Рабыни убрали со стола и внесли блюдо с откормленными
куропатками. Куропатки были фаршированы лимонами и баклажанами и лежали на
подстилке из мяты и листьев салата. Четверо едоков придвинулись поближе, и их
руки заработали, отрывая ножки и крылышки.
Ибн-Ватунан обсосал мясо с косточки и вежливо рыгнул.
- Одогаст славен своими поварами, - сказал он. - Мне приятно видеть, что хоть
эта легенда правдива.
- Мы, жители Одогаста, гордимся утехами стола и постели, - откликнулся
польщенный Манименеш. - Я просил Эльфелилет, одну из наших лучших куртизанок,
почтить нас визитом сегодня. Она приведет свою труппу танцовщиц.
Ибн-Ватунан улыбнулся.
- Это было бы замечательно. На тропе так надоедают мальчики. Ваши женщины
великолепны. Я заметил, что они ходят, не закрывая лица.
Подал голос Хайяли, запевший:
Когда появляется женщина из Одогаста,
Девушки Феса кусают себе губы,
Дамы Триполи прячутся в чуланы,
А ганские женщины бегут вешаться.
- Мы гордимся столь высоким статусом наших женщин, - сказал Манименеш. - не зря
за них платят на рынке самые высокие цены.
Внизу под горой, на рыночной площади, торговцы засветили маленькие масляные
лампы, бросавшие трепетные тени на стенки палаток и оросительные каналы. Отряд
княжеской стражи, вооруженный копьями и щитами, одетый в кольчуги, прошагал
через площадь, заступая на ночное дежурство у Восточных ворот. У источника
сплетничали рабыни с тяжелыми кувшинами, полными воды.
- Около одной палатки собралась целая толпа, - сказал Багайоко.
- Вижу-вижу, - отозвался Ибн-Ватунан. - Что это? Какая-нибудь новость, которая
может оказать влияние на рынок?
Багайоко собрал соус комком мяты с салатом.
- Ходят слухи, что в городе появился новый прорицатель. Новые пророки всегда
входят в моду на какое-то время.
- Да-да, - сказал, поднявшись Хайяли. - Они называют его "Страдальцем". Говорят,
что он делает весьма диковинные и забавные предсказания.
- Я никогда бы не принял всерьез их предсказания о торговых делах, - сказал
Манименеш. - Если хочешь знать рынок, надо знать сердца людей, а для этого нужен
хороший поэт.

Хайяли склонил голову.
- Господин, - сказал он, - живи вечно!
Темнело. Рабы принесли керамические лампы с сезамовым маслом и повесили их на
балках галереи. Другие собрали косточки куропаток и принесли голову и заднюю
часть барашка, а также блюдо с требухой, приправленной корицей.
В знак уважения хозяин предложил бараньи глаза Ибн-Ватунану и после трех
ритуальных отказов караванщик с наслаждением впился в них.
- Я лично, - сказал он, жуя, - вкладываю большие деньги в предсказателей. -
Очень часто им ведомы необыкновенные тайны. Не всякие там оккультные, а те, что
выбалтывают суеверные люди. Девчонки-рабыни, переживающие из-за домашнего
скандала, мелкие чиновники, озабоченные продвижением по службе, частные секреты
тех, кто приходит к ним консультироваться. Это может оказаться полезным ...
- Если это так, - сказал Манименеш, - может быть нам следует позвать его сюда.
- Говорят, что он чудовищно уродлив, - сказал Хайяли. - Его зовут Страдальцем
потому, что он совершенно немыслимо исковеркан болезнью.
Багайоко элегантным движением вытер подбородок о рукав.
- Теперь мне становится интересно.
- Тогда решено. - Манименеш хлопнул в ладоши. - Приведите юного Сиди, моего
посыльного.
Тотчас появился Сиди, отряхивающий с ладоней муку.
Этот высокий чернокожий подросток в крашеной шерстяной джеллабе был сыном
поварихи. Его щеки украшали стильные шрамы, а в густые черные локоны была
вплетена медная проволока. Манименеш распорядился. Сиди соскочил с веранды,
сбежал через сад вниз и скрылся за воротами.
Работорговец вздохнул.
- Это одна из трудностей моей профессии. Когда я купил свою повариху, она была
стройной очаровательной девушкой, и я наслаждался ею от души. Теперь, благодаря
многим годам преданного служения своему искусству, она стала стоить в двадцать
раз больше, но при этом растолстела, как бегемотиха. Но это к делу не относится.
Она всегда утверждала, что Сиди - мой сын. А поскольку я не собираюсь продавать
ее, мне приходится делать кое-какие поблажки. Боюсь, я испортил его, ведь я
сделал его свободным. Когда я умру, мои законные сыновья жестоко расправятся с
ним.
Караванщик, разгадавший смысл этой речи, улыбнулся.
- Он умеет ездить верхом? Он умеет торговаться? Он знает счет?
- О, - сказал с напускной небрежностью Манименеш, - он достаточно хорошо знаком
с этими новомодными действиями с нулями.
- Вы знаете, я отправляюсь в Китай, - сказал Ибн-Ватунан. - Это тяжелый путь,
который может привести к богатству, а может и к смерти.
- Он рискует в любом случае, - философски промолвил работорговец. - Аллах
наделяет богатством по своей воле.
- Это правда, - сказал караванщик.
Под столом, чтобы не заметили остальные, он подал тайный знак. Хозяин ответил
тем же. Так Сиди был приглашен и принят в Братство.
Покончив с делами, Манименеш расслабился и серебряным молотком вскрыл
приготовленную на пару баранью голову. Они ложками вычерпали мозг, а затем
принялись за требуху, фаршированную луком, капустой, корицей, рутой, кориандром,
гвоздикой, имбирем, перцем и слегка припудренную серой амброй[[02]АМБРА (фр.
ambre, араб. 'ambar), воскообразное ароматическое вещество, образующееся в
пищевом тракте кашалота и употребляемое в парфюмерии для придания стойкости
запаху духов.]. Вскоре кончилась горчичная подливка, и они потребовали еще. Но
есть стали медленнее, ибо приближались уже к пределу человеческой вместимости.

Потом они откинулись на своих сиденьях и оттолкнули от себя тарелки с
застывающим жиром. Их наполняло чувство удовлетворения от столь разумного
устройства мира. Внизу, на рыночной площади, летучие мыши, населявшие
заброшенную мечеть, гонялись за мошками, которые вились вокруг фонарей на
палатках торговцев.
Поэт учтиво рыгнул и взял в руки свою двухструнную гитару.
- Бог милостив, - сказал он. - Это чудесное место. Смотри, караванщик, как
улыбаются звезды, глядя сверху на наш возлюбленный Юго-Запад.
Леопардовые жилы струн издали певучий звук.
- Я чувствую, как сливаюсь с Вечностью.
Ибн-Ватунан улыбнулся.
- Когда я нахожу человека в таком состоянии, мне обычно приходится его хоронить.
- Вот речь делового человека, - откликнулся доктор. Он привычным жестом посыпал
последний кусок требухи ядом и съел его. Он приучал свой организм к отраве.
Профессиональная предосторожность.
За забором на улице стал слышен приближающийся перезвон медных колец. Страж у
ворот прокричал:
- Леди Эльфелилет с эскортом, господин!
- Оказать им гостеприимство! - сказал Манименеш.
Рабыни унесли тарелки и поставили в просторной галерее бархатную кушетку. Едоки
протянули руки к рабыням, и те дочиста вытерли их полотенцами.
Из-за финиковых пальм, густо росших в саду, появилась Эльфелилет со своими
спутниками. С ней были два телохранителя с длинными, увенчанными золотыми
наконечниками копьями, с тяжелыми звонкими кольцами из меди; три танцовщицы,
куртизанки-ученицы, одетые в голубые шерстяные накидки поверх тончайших
хлопковых шаровар и расшитых блуз; четыре носильщика паланкина - быковатого вида
рабы с намасленными торсами и с мозолями на плечах. Носильщики, застонав от
облегчения, опустили паланкин на землю и отдернули парчовые занавески.
Из паланкина вышла Эльфелилет - женщина со светло-коричневой кожей, с ресницами,
припорошенными углем, с рыжими от хны волосами, в которые была вплетена золотая
проволока. Розовая краска покрывала ее ладони и ногти. Под ее вышитой голубой
накидкой скрывался замысловато украшенный жилет. Накрахмаленные шелковые
шаровары с завязками у щиколоток блестели от покрывавшего их мирабаланского
лака. Легкая россыпь оспинок на одной щеке приятно подчеркивала округлость ее
луноподобного лица.
- Эльфелилет, моя дорогая, - сказал Манименеш. - Ты как раз вовремя, к десерту.
Эльфелилет грациозно прошлась по выложенному плиткой полу и улеглась ничком на
бархатную кушетку. В таком положении общеизвестная красота ее ягодиц представала
в наиболее выгодном свете.
- Я благодарю моего друга и покровителя, благородного Манименеша. Живи вечно!
Высокоученый доктор Багайоко, я Ваша служанка. Привет, поэт.
- Привет, милочка, - сказал Хайяли, улыбаясь с природным дружелюбием,
свойственным поэтам и куртизанкам. - Ты - Луна, а твои красотки - кометы на
нашем небосклоне.
Хозяин произнес:
- Это наш высокочтимый гость, караванщик Абу Бекр Ахмед Ибн-Ватунан.
Ибн-Ватунан, сидевший с открытым от изумления ртом, вздрогнул и пришел в себя.
- Я простой человек из пустыни, - сказал он. - Я не обладаю тем даром слова,
который есть у поэтов. Но я - Ваш слуга, госпожа!
Эльфелилет улыбнулась и встряхнула головой. В оттянутых мочках ее ушей зазвенели
тяжелым золотом филигранные сережки.
- Добро пожаловать в Одогаст.

Подали десерт.
- Ну, - сказал Манименеш, - все, что мы ели до сих пор, - это простая и грубая
еда. Вот где мы блистаем более всего. Позвольте соблазнить вас вот этими
ореховыми пирожными "джузинкат" и прошу отведать нашей медовой лапши - надеюсь,
что здесь хватит на всех.
Все, кроме, конечно, рабов, принялись наслаждаться легкой рассыпчатой лапшой
"катаиф", щедро посыпанной каирванским сахаром. А ореховые пирожные были
воистину несравненными.
- Мы едим джузинкат во время засухи, - сказал поэт. - Потому что ангелы начинают
лить слезы от зависти, когда мы их вкушаем.
Манименеш героически рыгнул и поправил свою ермолку.
- А теперь, - сказал он, - пора насладиться капелькой виноградного вина. Имейте
в виду, по чуть-чуть. Ибо грех пития - один из наименьших грехов, и мы замолим
его без особого труда. После этого наш друг поэт продекламирует оду, сочиненную
им как раз к этому случаю.
Хайяли стал настраивать свою двухструнную гитару.
- А также по требованию публики я буду импровизировать лирические газели в
двенадцать строк на заданную тему.
- После того, как наши желудки успокоятся под звуки эпиграмм, - сказал хозяин, -
мы насладимся танцем справедливо прославленной труппы нашей госпожи. Затем мы
удалимся в дом и насладимся их другим не менее прославленным искусством.
Тут снова закричал привратник.
- Ваш посыльный вернулся, господин! Он вместе с прорицателем ждет Ваших
указаний.
- Ах! - сказал Манименеш. - Я совсем забыл.
- Это неважно, сэр, - сказал Ибн-Ватунан, распаленный программой предстоящего
вечера.
Но тут заговорил Багайоко:
- Давайте взглянем на него. Контраст с его уродством сделает этих женщин еще
прекраснее.
- Что иначе было бы совершенно невозможно, - добавил поэт.
- Что ж, ладно, - согласился Манименеш. - Введите его.
Сквозь сад к ним приблизился Сиди, мальчик-посыльный, за которым следовал
отвратительно медлительный, размахивающий костылями прорицатель.
Человек вполз в круг света, как искалеченное насекомое. Его огромный пыльный
серый плащ, весь в пятнах пота, был перемазан чем-то немыслимым. Он был
альбиносом. Его розовые глаза туманила катаракта, а проказа сожрала одну его
ступню и несколько пальцев на руках. Одно плечо было намного ниже другого, что
свидетельствовало о его горбатости. Обрубок голени был изъязвлен грызущими его
плоть червями.
- Клянусь бородой Пророка, - воскликнул поэт, - воистину, это пример
непревзойденного уродства.
Эльфелилет сморщила носик.
- От него разит чумой!
Сиди сказал:
- Мы спешили, как могли, господин!
- Иди в дом, мальчик, - сказал Манименеш, - замочи в ведре десять палочек
корицы, затем принеси ведро сюда и вылей на него.
Сиди тут же ушел.

Ибн-Ватунан пристально рассматривал этого страшного человека, стоявшего,
покачиваясь, на одной ноге у самой границы освещенного круга.
- Почему ты до сих пор жив, человек?
- Я отвернул свой взор от этого мира, - произнес Страдалец. - Я обратил свой
взор к Богу, и он щедро пролил на меня знания. Я обрел знания, выдержать которые
не под силу никакому бренному телу.
- Но Бог милостив, - сказал Ибн-Ватунан. - Как можешь ты говорить, что это
сделал Он?
- Если тебе неведом страх Божий, - сказал прорицатель, - бойся Его, увидев меня.
Ужасный альбинос, медленно агонизируя, опустился на землю за пределами галереи.
Он снова заговорил:
- Ты прав, караванщик, полагая, что смерть будет для меня милостью. Но смерть
приходит ко всем. В свое время придет и к вам тоже.
Манименеш откашлялся.
- Так ты, значит, видишь наши судьбы?
- Я вижу весь мир, - ответил Страдалец. - увидеть судьбу одного человека все
равно, что проследить путь одного муравья в муравейнике.
Появился Сиди и вылил на калеку ведро ароматной воды. Провидец сложил ладони
горстью и пил эту воду, удерживая ее изуродованными ладонями.
- Спасибо, мальчик, - сказал он и обратил свой затуманенный взор к юноше. - Твои
дети будут желтыми.
Сиди засмеялся от удивления.
- Желтыми? Почему?
- Твои жены будут желтыми.
Танцовщицы, отошедшие к дальнему краю стола, захихикали. Багайоко вытащил из
рукава золотую монету.
- Я дам тебе этот золотой дирхем, если ты покажешь мне свое тело.
Эльфелилет мило нахмурилась и заморгала начерненными ресницами.
- О, высокоученый доктор, пожалуйста, пощадите нас.
- Вы увидите мое тело, если наберетесь терпения, сэр, - сказал Страдалец. - Пока
еще жители Одогаста смеются над моими пророчествами. Я обречен говорить правду,
горькую и жестокую, а потому - абсурдную. Однако слава моя будет расти и
достигнет ушей князя, который прикажет тебе устранить меня, как угрозу
общественному порядку. И тогда ты всыплешь свою любимую отраву, сушеный яд
аспида, в миску с гороховой похлебкой, которую я получу от своего клиента. Я не
сержусь на тебя за это, поскольку ты всего лишь выполнишь свой гражданский долг.
К тому же избавишь меня от болей.
- Какие странные мысли, - нахмурился Багайоко. - не понимаю, зачем князю
прибегать к моим услугам. Любой его копейщик проткнет тебя, как бурдюк с водой.
- К тому времени, - ответил пророк, - мои оккультные силы вызовут такое сильное
беспокойство, что наилучшим выходом покажутся крайние меры.
- Так, - сказал Багайоко, - это убедительно, хотя и звучит гротескно.
- В отличие от других пророков, - сказал Страдалец, - я вижу будущее не таким,
каким мы хотим, чтобы оно было, а во всей его катастрофической тщетности. Вот
почему я пришел сюда, в ваш прекрасный город. Мои многочисленные и абсолютно
достоверные пророчества исчезнут вместе с этим городом. Это избавит весь мир от
любых неприятных конфликтов, вызванных столкновением предначертанного и
свободной воли.
- Он - богослов, сказал поэт. - Прокаженный-теолог. Как жаль, что мои профессора
из Тимбукту не могут сейчас с ним подискутировать!

- Так ты предрекаешь гибель этого города? - спросил Манименеш.
- Да. Могу рассказать поподробнее. Сейчас 406 год хиджры[[03]ХИДЖРА (араб. -
переселение), переселение Мухаммеда и его приверженцев из Мекки в Медину в
сентябре 622. При халифе Омаре I (634-644) год Хиджра объявлен началом
мусульманского летосчисления. Исходным для него принято 1-е число 1-го месяца
(мухаррама) 622-16 июля 622.] Пророка и 1014 год от рождества Христова. Через
сорок лет среди мусульман зародится фанатичный пуританский культ. Его
приверженцы будут называть себя альморавидами. В это время Одогаст заключит союз
с Ганской империей. А они, как известно, идолопоклонники. Ибн-Ясин, воин и
святой альморавидов, осудит Одогаст как гнездилище неверных. Он напустит на
город свою орду мародеров, распаленных сознанием собственной правоты и
жадностью. Они перебьют мужчин, изнасилуют и уведут в рабство женщин. Одогаст
будет разграблен, колодцы отравлены, а пашни высушит и унесет ветер. Через сотню
лет песчаные барханы похоронят под собой руины. Через пятьсот лет от Одогаста
останется лишь десяток строк в книгах арабских ученых.
Хайяли пошевелил гитарой.
- Но ведь библиотеки Тимбукту полны книг об Одогасте, включая, с вашего
позволения, нашу бессмертную поэтическую традицию.
- Я еще ничего не сказал про Тимбукту, - подхватил пророк. - Его разграбят
мавританские захватчики, ведомые светловолосым евнухом-испанцем. Они скормят
книги козам.
Компания взорвалась недоверчивым хохотом. Не обращая на них никакого внимания,
пророк продолжал:
- Разгром будет таким полным, таким основательным и всеобъемлющим, что в
грядущих веках будут считать, что Западная Африка всегда была страной дикарей.
- Кто на свете посмеет изрыгнуть такую хулу?
- Это будут европейцы, которые поднимутся из своего нынешнего жалкого состояния
и вооружатся могучими науками.
- Что будет потом? - спросил, улыбаясь, Багайоко.
- Я могу разглядеть грядущее, - сказал пророк, - но предпочитаю этого не делать.
У меня от этого начинает болеть голова.
- Итак, ты предрекаешь, - сказал Манименеш, - что наша достославная метрополия с
ее высоко вознесшимися минаретами и вооруженной милицией канет в небытие?
- Как ни печально, такова правда. Но ни вы сами, ни то, что вам дорого, не
оставит на Земле никакого следа. Разве что несколько строк в сочинениях
чужеземцев.
- И наш город падет перед дикими племенами?
Страдалец ответил:
- Никто из присутствующих не станет свидетелем этой беды. Вы проживете свои
жизни год за годом, наслаждаясь роскошью и покоем. Но не потому, что вы
заслужили такую милость, а по прихоти слепой судьбы. Со временем эта ночь
позабудется. Вы забудете все, что я вам наговорил, точно так же, как весь мир
забудет про вас и ваш город. Когда Одогаст падет, этот мальчик Сиди, этот сын
рабыни, будет единственным живым свидетелем этого вечернего собрания. Но к тому
времени и он забудет Одогаст, любить который у него нет ни малейших оснований.
Он станет к тому времени старым богатым купцом в Шань-ани. Этот китайский город
так фантастически богат, что мог бы купить десять таких Одогастов. Он будет
разграблен и уничтожен гораздо позже.
- Это безумие какое-то, - сказал Ибн-Ватунан.
Багайоко наматывал на свой гибкий палец перемазанную глиной прядь.
- Твой привратник - здоровый парень, друг Манименеш. Что, если, скажем,
приказать ему проломить башку этой злобной вороне и выкинуть эту падаль на корм
шакалам?
- А вот за это, доктор, я расскажу, как умрешь ты, - сказал Страдалец. - ты
будешь убит ганским королевским гвардейцем, когда попытаешься отправить на тот
свет коронного принца путем вдувания неуловимого яда в его задний проход через
полую тростниковую трубку.

Багайоко вздрогнул.
- Ты, идиот, там нет никакого коронного принца.
- Он был зачат вчера.
Терпение Багайоко иссякло и он повернулся к хозяину.
- Давайте избавимся от этого умника.
Манименеш сурово кивнул.
- Страдалец, ты оскорбил моих гостей и мой город. Но тебе повезло - ты уйдешь
живым из моего дома.
Страдалец с мучительной медлительностью поднялся на свою единственную ногу.
- Твой мальчик говорил, что ты щедр.
- Что? Ни медяка не получишь за свою чушь.
- Дай мне один из трех золотых дирхемов, что лежат у тебя в кошельке. Иначе я
буду вынужден продолжать пророчествовать, причем в гораздо более интимном русле.
Манименеш обдумал это.
- Может, так и правда лучше.
Он бросил Сиди монетку.
- Отдай ее этому сумасшедшему. И проводи его обратно в его конуру.
Они терпеливо наблюдали за тем, как предсказатель, скрипя костылями, уползал в
темноту.
Манименеш резким движением откинул красные бархатные рукава и хлопнул в ладоши,
требуя вина.
- Спой нам, Хайяли.
Поэт натянул на голову капюшон своего плаща.
- В моей голове звенит ужасная тишина, - сказал он. - Я вижу придорожные камни
со стертыми надписями. Я вижу радостные приюты удовольствий, превращенные в
голые пустоши. В них селятся шакалы. Здесь резвятся привидения, а демоны
гоняются друг за другом. Изящные залы, роскошные будуары, сиявшие когда-то
подобно солнцу, охвачены запустением и похожи на разверстые звериные пасти.
Он взглянул на танцующих девушек, и его глаза наполнились слезами.
- В моем воображении я вижу этих дев, погребенными в пыли или рассеянными по
дальним странам. Раскиданными рукою изгнания, разорванных на куски пальцами
чужбины.
Манименеш ласково улыбнулся ему.
- Мальчик мой, - сказал он, - если другие не услышат твоих песен, не обнимут
этих женщин, не выпьют этого вина - это их утрата, а не наша. Так давай
наслаждаться этими тремя вещами, а сожалеть - удел неродившихся.
- Твой патрон - мудрый человек, - сказал Ибн-Ватунан, похлопывая поэта по
плечу. - Вот ты видишь его здесь, осыпанного милостями Аллаха и купающегося в
роскоши. И ты видел того грязного безумца, одержимого чумой. Тот лунатик,
прикидывающийся мудрецом, каркает про беду, тогда как наш трудолюбивый и
предприимчивый друг делает этот мир лучше, ибо взращивает благородство и
просвещение. Разве может Бог покинуть такой город, полный красоты и очарования,
ради того, чтобы сбылись отвратительные предсказания того дурака?
Он поднял свою чашу за Эльфелилет и выпил ее залпом.
- Но чудесный Одогаст, - прорыдал поэт. - Вся его красота затеряется в песках.
- Мир велик, - сказал Багайоко, - а годы долги. Не нам претендовать на
бессмертие, даже если мы - поэты. Но утешься, друг мой. Даже если эти стены и
здания рухнут, на свете всегда найдется такое место, как Одогаст. По крайней
мере, до тех пор, пока люди стремятся к наживе! Шахты неистощимы, а слонов - как
блох. Мать-Африка всегда будет давать нам золото и слоновую кость.

- Всегда? - с надеждой спросил поэт, вытирая рукавами слезы.
- Ну и, конечно, всегда будут рабыни, - сказал Манименеш и улыбнулся. И
подмигнул.
Остальные рассмеялись вместе с ним, и за столом снова воцарилось веселье.
notes
[01]
ТОМБУКТУ (Тимбукту) (Tombouctou, Timbuktu), город в Мали, на р. Нигер,
административный центр обл. Томбукту. 20,5 тыс. жителей (1987). Узел
транссахарских путей. Торговый пункт. Основан в 11 в.; в 13-15 вв. важнейший
экономический и культурный центр государства Мали, в кон. 15-16 вв. -
государства Сонгай, в 1591 завоеван марокканцами (до нач. 20 в. был важным
центром транссахарской торговли), в 1893 - французами. Мечети Джингеребер (13
в.), Санкоре (14 в.), Сиди Яхья (ок. 1440).
[02]
АМБРА (фр. ambre, араб. 'ambar), воскообразное ароматическое вещество,
образующееся в пищевом тракте кашалота и употребляемое в парфюмерии для придания
стойкости запаху духов.
[03]
ХИДЖРА (араб. - переселение), переселение Мухаммеда и его приверженцев из Мекки
в Медину в сентябре 622. При халифе Омаре I (634-644) год Хиджра объявлен
началом мусульманского летосчисления. Исходным для него принято 1-е число 1-го
месяца (мухаррама) 622-16 июля 622.

Закладка в соц.сетях