Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 1. Лондонские оборотни
..., но это был только бурный переход,
необычный для Английского Канала. Интересно, он испытывал и раньше нечто подобное?
Она аккуратно сложила синее платье и повесила его на нижнюю койку. Теперь она
снимала остальную одежду, неторопливо и ничуть не стыдясь. Видел ли он что-нибудь
подобное раньше?
Он пошарил у себя в мозгу в поисках других ускользающих воспоминаний.
Он довольно хорошо воспринимал окружающий мир, помнил язык, на котором
говорил, умел понимать шутки, не забыл правила игры в крикет, и достаточно хорошо
знал, как заниматься любовью, и как делать это так искусно, чтобы слыть светским
человеком. Но он совершенно не припоминал, занимался ли когда-нибудь этим. Он не мог
воскресить в памяти ни имени, ни облика какой-либо женщины, с которой ему случалось
лежать в постели. Он не знал, женат ли он, хотя отлично помнил Пикадилли и
всевозможные ночные существа, порхавшие взад-вперед вдоль границ Грин-Парка, но не
мог сказать, был ли он таким мужчиной, который мог бы заплатить проститутке, чтобы
она могла отдаться ему за полкроны.
Но что же, интересно, помнила она? И где, в каком месте ее таинственного сознания
отложились воспоминания?
Какое-то мгновение он думал, что она может залезть на нижнюю койку, но быстро
понял, что у нее совсем иные намерения. И, что бы там ни помнила - или, быть может,
совсем не помнила? - о мире и его путях, она не проявила смущения или застенчивости,
когда устраивалась рядом с ним. И, когда ее желтые глаза уставились прямо на него из
собирающихся теней наступающей ночи, ему показалось, что он видит в этом взгляде
странную восторженность. И еще, он почувствовал, возбуждение ее плоти, которое
означало: чем бы она ни была раньше, до того, как стала Лилит, это "что-то" было
намного холоднее и намного более чуждо, чем воплощали в себе сейчас человек, или
кошка, или даже бог.
И он, к собственному удивлению, обнаружил, что нечто от этого возбуждения было
и в нем, возможно, вызванное теплотой, какую она проявила по отношению к его
ослабевшей душе. Он желал ее с таким лихорадочным жаром, что совершенно забыл
думать о том, кем он прежде был и чем мог бы еще стать. Сейчас ему было вполне
довольно быть Адамом, пусть даже не Греем и не Грином.
Но когда этот экстаз исчерпал себя, и должно было настать удовлетворение и покой,
прийти благодатная слепота, чтобы спасти его от него самого, вместо этого он
почувствовал трепет орлиных крыльев. И это ощущение грозило швырнуть его вперед во
времени и в тот мир, каким он был в действительности, такой ужасающе яркий, каким
может быть только всепожирающий огонь. Он понял, что должен молиться, молиться так
неистово, как только может, всемогущему Богу, чтобы избавил его от любовных объятий
Сфинкса, чью загадку его иная суть еще не разгадала, и даже ни разу не слышал эту
загадку.
Он стал молиться и понял, его молитва падает в колодец вечности, как происходит
со всеми молитвами.
Но слова ничуть не тревожили Бога. И он этому даже порадовался, чувствуя, что не
может больше произносить молитву, обращенную к Богу, искренне. В своем сне он был
Сатаной, а Сатана был Прометеем, а Лидиард жалел его и разделял бремя его боли.
- Какая же ты добрая, что ждала меня у моей постели. - шепнул он, - Я бы хотел,
чтобы ты принесла мне воды, я чувствую жажду, из-за которой мне трудно говорить. -
Теперь давала о себе знать боль у него в ступнях, но скоро она снова стала тупой и снова
отступила.
- Что же ты видел? - спросила она, не поддразнивая и не угрожая. - Скажи мне,
что ты видел, и получишь воды. Только будь со мной честен, и получишь еду и одежду
получше. Только доверься мне, и путь боли станет для тебя не таким тяжким и
предательским. Но, прежде всего, что же ты видел?
- Сфинкс грядет, - ответил он ей. - Он теперь носит человеческий облик, как и
ты. Ищет тех же привилегий, имеет такую же соблазнительную внешность. Но, как и ты,
не полностью человек и презирает человеческий род. Ты не в силах принудить меня
видеть больше, если он сам не пожелает показаться, потому что у него есть власть
освободить меня от моей беды. Я - его заложник, и ты не можешь использовать меня
против него.
Он попытался было сесть, но, как только пошевелился, ощутил тот же дискомфорт.
- Лежи спокойно, - тихонько произнесла она.
Он облизнул губы и сказал:
- Тебе бы лучше дать мне то, в чем я нуждаюсь, и отпустить меня. Сфинкс - не
друг твоему племени, и у тебя не будет никакой роли в том, что грядет.
- А это еще следует определить, - возразила она.
Ей удалось вернуть на лицо улыбку, и он прочел в ней надежду. Она вовсе не
намеревалась отпускать его. Пока они с Габриэлем здесь, любой, кто в них нуждается,
может прийти сюда и должен приготовиться сражаться за право забрать их отсюда.
Мандорла понятия не имела, что могло бы выйти из такого столкновения, если это
столкновение состоится, но прекрасно знала, она-то в все равно ничего не потеряет. В
самом худшем случае, ее уложат отдохнуть, на десять лет или на тысячу, и Лидиард видел
в ее темных фиалковых глазах, насколько мало ее пугает такая перспектива. Он не мог
целиком обвинять ее за неизменную надежду на то, что необозримый пласт льда, который
приковывает ее к земле и человеческому облику, может когда-нибудь растаять в
очищающем огне.
Улыбка внезапно искривилась и превратилась в зловещий оскал, должно быть, она
заметила жалость в его глазах.
- Дурак же ты, Дэвид Лидиард, если пытаешься смеяться надо мной. Всегда помни,
слабый человек, я могу причинить тебе боль, и гораздо более сильную, чем ты можешь
себе вообразить, а любое избавление от этой боли, какое ты можешь получить - в моей
власти, и дано только мне. Только мне, пока твой Сфинкс не явится и не унесет тебя
отсюда.
И помни, что ты, в конце концов, принадлежишь к роду людскому, а я - нет. Я могу
тебе показать такое страдание, какого ты не вынесешь, и сможешь убедиться, при всем
том, что твой защитник может для тебя сделать, ему плевать на страдания тех, кого ты
любишь. Я достаточно люблю человеческую плоть, чтобы пить твою кровь, если у меня
будет такое настроение, или же кровь любого, кто тебе дорог. Бойся же меня, дорогой мой
Дэвид. Бойся меня!
Это было приказание, которое заставило его снова облизнуть губы. Он слишком
хорошо знал, что она может причинить ему боль, и понимал, если уж она решила с ним
играть, это будет так же, как кошка играет с мышью.
Это более смелая и увеличенная в размерах кошка, молча сказал он себе, и кошка,
которая может играть с тобой, как хочет, а может причинить такую боль, какую ни
ты, ни я не в состоянии себе вообразить. Но как это может меня спасти, если ярость
Ада обрушится на землю?
- Боюсь, я не смогу быть тебе благодарен за любую милость, которую ты можешь
проявить, не причиняя мне боли. - мрачно произнес он, - Так ты дашь мне воды или
только воспользуешься моей жаждой, чтобы заставить меня снова видеть сны?
Она приняла этот укор на удивление милостиво, не улыбаясь и не показывая свой
оскал.
- Ты не такой уж слабый, - констатировала она. - Ты не можешь за это нравиться
мне, но я достаточно долго прожила среди людей, чтобы ненавидеть лучших из них
наравне с худшими. Я причиню тебе боль не только ради этого, но я должна сделать тебе
больно, когда время для этого настанет. Я пришлю к тебе Амалакса с водой и одеялом,
чтобы ты согрелся.
С этими словами она встала и повернулась, чтобы уйти. Возобновившаяся головная
боль стала так сильна, что Лидиард захотел перенести всю ее тяжесть на матрац. Он был
почти рад, видя, как она подходит к каменным ступенькам, ведущим к двери, и
попытавшись улечься поудобней, вознамерился, наконец, отдохнуть. Но, как только он
расслабился, то опять начал ощущать близость того ада, который так часто требовал его к
себе. Холодная пронизывающая сырость этой комнаты смешивалась с неестественным
жаром его души и с болью, которая грызла ему обе ступни, от больших пальцев до самых
пяток. Покрытые слизью стены его тюрьмы сплошь светились, как будто обещая наличие
более яркого освещения снаружи.
Для того, чтобы отогнать видения и держать их на расстоянии, он очень тихо начал
произносить: "Pater noster, qui es in caelis..."* [Pater noster, qui es in caelis (лат.) - отец
наш, который на небесах... (начало молитвы "Отче наш")]
Но теперь он уже не знал, к кому обращена эта молитва.
15
В должное время Калеб Амалакс принес Лидиарду чашку с водой, которую тот
просил. Толстяк так посмотрел на своего ничтожного пленника, как будто он скорее
плеснет эту воду ему в лицо, чем даст ему выпить, и секунду-другую, издеваясь над ним,
он держал чашку так, что Лидиард не мог дотянуться до нее. Лидиард только терпеливо
ждал, и, наконец, Амалакс поднес чашку к его губам и стал держать так, чтобы пленник
мог пить с удобной для него скоростью. Вода была горькой на вкус и отдавала металлом,
но Лидиард с благодарностью глотал ее.
- Спасибо, - произнес он, когда закончил, но Амалакс вовсе не нуждался в
благодарности и не оказал чести ответить ему. Выполнив свои обязанности, он тут же
ушел. Чтобы добавить еще специально рассчитанную долю оскорбительного отношения,
он захватил с собой масляную лампу. Лидиард лишь только взглянул на убывающую
массу свечного сала на подносе, стоящем у его изголовья, понял, вскоре останется в
стигийском мраке*. [Стигийский мрак - прилагательное образовано от слова "Стикс" -
названия главной реки подземного царства, которую нужно переплыть, чтобы очутиться в
Царстве Мертвых (согласно греческой мифологии).]
Одеяло, обещанное Мандорлой, так и не принесли.
Лидиард тихо лежал какое-то время, показавшееся ему очень долгим, твердо решив,
что спать он не будет. Поначалу он пытался ослабить веревки, стягивавшие его запястья,
но не смог этого сделать, и только разозлился на себя, убедившись, что заставил
раздраженную кожу снова кровоточить. Теперь терзающая боль от веревок, стягивающих
его руки и ноги, казалась сильнее, чем тупая боль в обожженных ступнях.
Лидиард пытался сопротивлялся дремоте из-за того, что не хотел видеть свои сны,
но вскоре обнаружилась для этого более практическая причина, когда пламя свечи,
наконец, оплыло и погасло. Прошло еще всего несколько минут, и Лидиард услышал, как
по полу темного подвала забегали крысы. Они ни на секунду не прекращали свою
активную деятельность, и несколько раз одна из невидимых тварей вскарабкивалась на
кровать, вынуждая Лидиарда неловко спихивать ее. Он легко мог себе представить,
каково будет ощущение, когда крыса запустит свои желтые зубы в круглую мясистую
подушечку израненного большого пальца ноги, возможно, начиная приступ, и целая орда
этих тошнотворных тварей начнет очищать его кости от плоти.
Вскоре Лидиард перестал молиться. Два-три раза он пытался закричать, когда
слышал, как люди передвигаются в коридоре снаружи, но никто не приходил,
поинтересоваться, что ему надо. Когда Дэвид не получил ни еды, ни питья, он не мог не
подумать, что вероятно, мрачные друзья Мандорлы решили предоставить ему сделаться
пищей для крыс. Но, скорее всего, это было частью плана Мандорлы довести его до
полного отчаяния. Она не могла удовольствоваться только тем, что причиняла Лидиарду
боль - ей нужно его сотрудничество. Она собиралась довести его до такого безумия,
чтобы он был рад видеть ее, когда она снова придет, еще раз услышать ее утешающий
голос. Ее намерением было сделать его зависимым от ее милостей.
Или, возможно, сказал он самому себе в минуту черного юмора, меня предназначили
стать приманкой в ловушке, цель которой - собрать всех крыс в этом месте, чтобы
вервольфы могли здесь напасть на них и наслаждаться, поедая тех, кого им удастся
убить.
Еще одна крыса вскарабкалась к нему на кровать, на этот раз совсем близко от его
головы. Хотя руки у него были связаны и бесполезны, ему удалось отпихнуть тварь
локтем. Она пронзительно запищала, больше от досады, чем от страха, и Лидиард был
убежден, что она согласилась лишь на временное отступление, хитро приготовившись
дождаться своего часа.
Дом у него над головой не затихал. Казалось, он был полон людей, которые все
время расхаживали туда и сюда по скрипучим половицам. Они, должно быть, ходили там
целыми десятками, но среди них не нашлось ни одного, кто отозвался бы на зов Лидиарда.
Дэвид предполагал, что оказался в такой части Лондона, где ночные крики были в порядке
вещей, и никого не интересовало, откуда они доносятся.
Усталость вынудила его прекратить корчиться и извиваться, и он лежал неподвижно.
Так прошло секунд десять, и Лидиард почувствовал, как мягкий нос любопытной крысы
уткнулся ему в пятку. Охваченный внезапной яростью, он лягнул ее и одновременно изо
всех сил натянул веревки, державшие его. Дэвид отлично знал, что не в силах
освободиться с помощью одной только грубой силы, но почувствовал, что ему надо как-то
продемонстрировать свое сопротивление, даже если эта демонстрация будет выражена
только еще одним приступом боли.
И когда, в момент негодования, он принял эту боль и приветствовал ее едкий огонь,
он снова соскользнул в какую-то таинственную складку мировой субстанции и фактуре
времени.
Проходило время, он потерял себя в этом переходе, и все же, каким-то образом
умудрился сохранить это призрачный интерес, не до конца была вырванный из его мозга.
Снова его сознание совместилось с окаменевшим сознанием человека, который
утратил собственное имя и стал еще одним в бесконечной цепочке назначенных Адамами.
Мы были в Париже, думал этот человек, до странного медленно и неотвязно. Чтото
там произошло...
Чтобы собрать свои сопротивляющиеся мысли, Адам Грей дотошно-скрупулезно
собирал воедино те визуальные воспоминания о городе, какие его мозг позволял ему
сохранить: фасад Лувра, выходящий на Сену, Елисейские Поля, Нотр-Дам. Ничто из этого
не задевало никакой струны, крючок, свисавший с нити его мысли, осторожно опускался в
ту часть его сознания, которая была холодна и погружалась во тьму, ни на что не
натыкаясь.
Он вовсе не пришел от этого в смятение, безучастность ко всему, навязанная ему
странной возлюбленной, во многом была на благо, как лекарство, там, где требовалось
терпение. Он продолжал вызывать у себя в памяти виденные образы, затуманенные и
смазанные, как блеклые акварели или дагерротипы, покрытые сепией: Новый Мост,
позолоченный купол церкви Сан-Луи, поднимающийся над госпиталем; Центральный
Крытый рынок, скульптура церкви Сан-Сюльпис и окружающие ее мастерские,
производящие безвкусные религиозные статуэтки...
Совершенно невероятно, но именно скульптура Сан-Сюльпис высекла внезапную
искру и заставила вспыхнуть что-то в его сознании. Второй раз за несколько минут
Лидиард. Теперь только посетитель в душе другого человека, оказался отделенным от
идущего момента настоящего, падая в протяженность времени.
Он немедленно обнаружил, что находится в церкви, не в Сан-Сюльпис и не в одном
из крупных соборов, но в небольшой готической церквушке, невероятно холодной и
освещенной мрачными вставленными в канделябры свечами, их крошечные огоньки
отражались от свинцовых окон, чуть-чуть подсвеченные витражами. Он стоял на балконе,
глядя вниз, на прихожан, которых было не особенно много. Он был один.
Происходила какая-то церемония, но он сначала не принял ее за мессу, потому что
одежды священника и его подручных были такими необычными, рясы на них были
шелковые и черные. Латинские фразы невозможно было разобрать, и, хотя он совершенно
четко слышал священника, он не улавливал смысла его слов. Между ступенями алтаря и
оградой для причастия стоял низкий столик, оставляя только узкие проходы, по которым
мог передвигаться священник, появляясь перед этим столом и позади него.
Затем его внимание привлекли две статуи, расположенные на концах алтаря, и он
понял, как нарушена тончайшая связь в его памяти. Они были такие же грубые, как иконы
на фресках в Латинском квартале, сходство стиля и техники было несомненное. Но
странные персонажи были тут изображены: один из них изображал распорядителя шабаша
ведьм с козлиной головой, а другой - демоническую горгулью.
Тогда, и только тогда, он заметил, что крест над алтарем перевернут, потир черный,
точно уголь.
Лидиард вместе с Адамом Греем отступил в свою прежнюю сущность, и разделил
притупленные эмоции любопытного наблюдателя. Среди его обрывочных знаний о мире
он помнил слухи о перевернутой мессе Езидиев*. [Езидеи, езидии - последователи
религиозной секты, провозглашающие культ Сатаны.] И в его сознании медленно
проснулось понимание того, что он наблюдает обряд почитания Асмодея* [Асмодей -
злой дух, дьявол. В некоторых верованиях - главный над демонами, их царь.] и Астарты*
[Астарта - главное женское божества финикийцев и сирийцев.], темных идолов
поклонения сатанистов последнего времени.
И когда к нему пришло это понимание, он оглядел прихожан повнимательнее и
разобрал, что число их колебалось между тридцатью и сорока. Женщины стояли с
непокрытыми головами, мужчины же - в головных уборах, во всем остальном их одежда
ничем не отличалась от обычной, и была вполне обыкновенной.
Пока он наблюдал, один из помощников пошел к ризнице и вернулся оттуда, ведя с
собой девушку в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, не больше, она была полностью
обнажена, и только ее лицо скрывала маска. Она не дрожала от холода, и ее поведение
было странным, как будто бы она двигалась в летаргическом сне или в трансе, и это
открытие заставило его чувствовать неловкость, потому что он и в себе чувствовал
признаки подобного состояния. Она подошла к столику и легла на него навзничь, вытянув
руки вдоль тела. Затем священник поднес к ней чашу, и обмакивая руку в жидкость,
содержащуюся в ней, начал наносить на тело девушки магические знаки. Наблюдатель с
балкона мог определить эту жидкость только как кровь. Священник сделал отметки на лбу
и на груди и на животе нарисовал крест, причем скрещение пришлось ей на пупок, а
основание легло ей на лобковые волосы. Затем, поместив чашу возле головы девушки, он
поднес к ней диск с положенным сверху хлебом и тоже поместил ей на живот.
Месса продолжалась с должной торжественностью, теперь обряд казался более
знакомым, напоминая обычную церковную церемонию. Наблюдатель видел, как
предлагается хлеб, как добавляется в чашу вино. Только имя, которому посвящались хлеб
и вино, было не Божьим., и какое-то заклинание, только перевернутое, заменило молитву
"Отче наш". Он наблюдал, как преломили хлеб, как частицы его были положены в чашу,
но понимал, что символика всего этого действия не соответствовала истинному
церковному уставу. Поклонение адресовалось Творцам материи и тела, и его целью было
- изгнать того духовного Творца, который является Господом ортодоксальной церкви.
Видимо, это была черная месса, почитание Дьявола, и все же, как ему казалось, скорее
актом торжественного поклонения, нежели намеренным и рассчитанным богохульством.
В нем не было никакого распутства, несмотря на присутствие обнаженной девушки, не
было никакого жестокого жертвоприношения, несмотря на кровь, которая содержалась в
чаше. Эти люди считали себя добрыми и достойными уважения, и по-своему выполняли
свой долг.
Когда они, теперь все сгрудившиеся возле ограды причастия, склонили головы,
священник, поднявшийся с хлебом к алтарю, повернулся сначала в одну сторону, затем в
другую и произнес:
- Слава Асмодею, слава Астарте!
И еще что-то, чего наблюдатель не разобрал. Затем отправитель культа снова
повернулся, чтобы оказаться лицом к прихожанам, намереваясь спуститься со ступеней.
Перед этим он случайно оглянулся.
Он застыл на месте, не в силах одолеть первую ступеньку, потому что прямо над
телом обнаженной девушки, как будто паря над ней, появилась огромная и внушающая
ужас фигура. Идолопоклонники, многие из которых, должно быть, закрыли глаза, сначала
не заметили этой фигуры, но шок от ее присутствия передавался в толпе прихожан от
одного к другому, и один за другим они поднимали глаза, чтобы захлебнуться в
удивлении и ужасе от ее колдовской наружности.
Она никоим образом не напоминала изображения, покрывавшие алтарь, ее
очертания скорее напоминали тело, над которым она, как казалось, стояла, потому что,
начиная от шеи и ниже, она была обнажена и без сомнения принадлежала женщине.
Но все же, это вовсе не было копией цветущей девушки, силуэт этой фигуры казался
много полнее и круглее, скорее она была женской, чем девичьей в своих очертаниях. И
лицо этого существа вовсе не повторяло простую черную маску девушки, если это вообще
была маска, то ее выражение казалось необыкновенно умным, она поросла мехом, точно
кошачья морда, и ее окружали с полдюджины изогнутых рогов, а серые глаза сверкали,
точно горящие угольки. Высотой это существо достигало полных двенадцати футов, а
жуткая голова от макушки до подбородка имела длину около ярда или даже больше.
Затем существо произнесло:
- Ecce Astaroth! Ite, missa est!
И внезапно по воздуху разлетелся пронзительный крик, люди поднялись на ноги,
защищая руками глаза, и попытались убежать, в панике наталкиваясь друг на друга.
Священник уронил хлеб и тоже загородил глаза ладонью в тревоге и ужасе.
Единственным человеком в этой церкви, казавшимся неподвижным, как будто
охваченным чистым восторгом и истинным восхищением, оказалась девушка, лежащая,
распластавшись под ногами самозванного темного ангела, но лицо ее скрывалось под
маской.
Затем церковь наполнилась звуками неистового хохота, и казалось, будто он исходит
от самих камней, а окна засверкали разноцветными огнями, как будто царившая снаружи
ночь неожиданно обернулась в сияющий день. И рисунки на витражах больше не были
изображениями Христа и святых, но представляли вместо того демонов и чудовищ,
застывших в дикой безумной пляске.
Люди разбежались, в том числе священник и его помощники, все, кроме девушки на
столе, а она лежала настолько неподвижно, как мертвая. И душа ее пребывала в
чистилище, где ей пришлось выслушать, какой приговор будет вынесен за ее ересь и
глупость.
Человек, которому приказали быть Адамом, внезапно открыл глаза, чтобы взглянуть
из окна поезда на хорошо знакомое уныние и скуку английских лужаек и традиционный
пейзаж. В ушах послышалось торопливое постукивание, постепенно перешедшее в
какофонию.
Значит что же - я в плену у самого Сатаны? - подумал он, и неожиданная
тошнота, прорвавшаяся сквозь пелену беззаботности, окутывающую его ощущения,
поднялась из его желудка.
Но Лидиард, заключенный в одну телесную оболочку с ним, знал, что это вовсе не
подтверждение страхов и надежд священников святого Амикуса.
Все мысленные образы были заемными, они появились из сознания тех людей,
одержимых падшими ангелами. Этот появившийся ангел играл роль Астарты для
дьяволопоклонников только в шутку... Просто ради забавляющего его изучения
ничтожности человека.
И когда эта женщина-ангел ответила на невысказанную тревогу Адама Грея,
Лидиарду показалось, будто она обращается вовсе не к беспомощному своему орудию, но
к находящемуся в плену Лидиарду, чье тело все еще одиноко лежит в населенной крысами
тьме.
- Почему нет? - спросила она, сидя в углу кареты, прекрасная и блистательная в
своем человеческом облике. - Людей следует заставлять встречаться лицом к лицу с их
богами, чтобы они поняли, каких трусов сделало из них невежество. А что до богов, разве
мы не можем довольствоваться тем, что хотят сделать из нас люди?
- Так это и есть твой истинный облик? - спросил Грей голосом, прозвучавшим еле
слышно из-за тревоги. - Ты действительно великанша с лицом чудовища и с огромными
глазами?
И еще до того, как получил ответ, он понял, как давно уже понял Лидиард, что она с
ним играет, поддразнивая, заставляя трепетать от страха, хоть самую малость. Он даже не
мог ничего почувствовать без ее разрешения. И когда она не давала этого разрешения, он
ощущал, как на него опускается и окутывает его равнодушие, точно он погружается в
удушающую клоаку.
- Когда ангелы ступают по земле, им приходится выбирать для себя тот облик,
который лучше всего соответствует их цели. - объяснила она. - Они должны быть
прекрасными и сильными. Но облик их должен соответствовать тому, что ожидают люди
от воплощенной неземной мощи. Люди - это карикатуры, творящие химеры из своих
воображаемых искушений, а из своих противников - козлов с козлиными мордами,
огромными лохматыми ногами, копытами и раздвоенным хвостом. Эти люди любят
видеть уродство в тех, кого им хочется ненавидеть. Они стремятся, чтобы красота открыто
говорила о добре и великодушии. И таким образом они придают определенный облик и
фактуру ангелам, которые их посещают из глубин времени.
Она умолкла, чтобы выглянуть из окна и взглянуть на покрытые росой поля и
угрюмое небо, но вскоре продолжала с явной усталостью:
- О, мой Адам, как глуп этот мир, который я обнаружила. Те люди, покрытые
волосами, дурачки, обитавшие в нем, когда я в последний раз гуляла по земле, все же
находили кие-то разумные способы, чтобы продемонстрировать свою животную
сущность! Не устраивай же внутренней охоты на самого себя и не пытайся узнать, кто ты
на самом деле, иначе только и отыщешь, что грустную обезьяну с заметной претензией на
утонченность, которая есть иллюзия. Вместо того спроси себя, чем ты мог бы быть, если
бы мне захотелось выбрать для тебя лучшего предка.
Адам Грей с усилием пытался понять ее, но та часть сознания, прежде способная
уразуметь подобное, погрузилась на слишком большую глубину. Его мысли были крепко
заперты в ловушку, и их как будто бы обвивали прочные нити шелковой паутины - и все
же, он знал, не надо бороться за освобождение, потому что в его пребывании именно здесь
есть какой-то резон.
Лидиард не мог сказать, проникают ли каким-то образом его собственные мысли и
ощущения в мозг того, другого.
- Ты, без сомнения, проявляешь доброту и милосердие, давая мне возможность
вспомнить мир, откуда произошла моя скорбящая и печальная сущн
...Закладка в соц.сетях
