Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 1. Лондонские оборотни
... внутреннему зрению, мистер Лидиард, то, что оно запечатлевает - реально. Но
вам следует избегать его соблазны, так же, как вы должны побороть и соблазны сомнения,
ведь в мире существует зло, и Сатана всегда заботится о том, чтобы привлечь души
человеческие на сторону своего тщеславного дела. Одна только вера способна сказать нам
то, чего не в состоянии раскрыть зрение. Мне жаль вас, потому что вы должны нести
бремя внутреннего зрения, не вооружившись верой, но я не могу предложить вам
никакого иного ответа. Мы всего лишь люди, мистер Лидиард, и, как бы мы ни горели
желанием быть Создателями, не нам овладевать этой привилегией. А все те, кто пытается
это делать, являются слугами Сатаны, сознают ли они это или нет. Отправляйтесь же
домой, и молитесь, мистер Лидиард. И предоставьте Габриэля Гилла вервольфам, они
ведь его духовная родня. Вы не должны бояться ни этого несчастного мальчика, ни этого
ужасного Зверя, которого повстречали в Египте. Они не в состоянии украсть у вас то
наследие, которое ваше, благодаря добродетели Христа и Его милосердию, а оно есть
Царство Небесное, которое уже близко. - Он немного помолчал, затем добавил. -
Благодарю вас еще раз за то, что принесли кольцо брата Фрэнсиса и за ваш рассказ о его
смерти. А теперь вам следует уйти, потому что нет более ничего, о чем я могу вам
рассказать.
Лидиард позволил аббату проводить себя по извилистой тропинке назад, к арке
дверей. Но оставался еще один вопрос, который он намеревался задать прежде, чем уйти.
Когда они подошли к дверям, он повернулся к монаху и спросил:
- Верите ли вы в то, что человек может быть одержим дьяволом?
- Абсолютно в этом убежден. - ответил Зефириниус. - И я верю в силу ритуала
изгнания нечистой силы не меньше, чем в действенность молитвы. Но то видение, какого
вы удостоены, мистер Лидиард, само по себе не есть зло. Это вовсе не означает, что
какой-то чертенок посылается вам в наказание. Вы целиком сами отвечаете за свое
спасение, и без вашего разрешения никто не может ему угрожать.
Затем двери за ним затворились, и он услышал, как задвигают на место засов. С
опущенной головой Лидиард направился туда, где некоторое время тому назад он вылез
из кэба, но внезапно резко остановился, когда осознал, что теперь там стоит совсем не тот
экипаж: он был определенно больше и запряжен парой сильных породистых лошадей.
Из окна кареты на него смотрела самая красивая женщина, какую ему когда-либо
приходилось видеть. Она была блондинкой с очень длинными волосами, очень бледной,
но обладавшей совершенным цветом лица и примечательными фиалковыми глазами.
Зубы, обнажившиеся в очаровательной лукавой улыбке, были гладкими и белыми.
- Мистер Лидиард, - произнесла она воркующим нежным голосом, - я взяла на
себя смелость отослать ваш кэб. Я отвезу вас в любое место, куда вы захотите, и была бы
весьма благодарна, раз уж представился удобный случай, с вами побеседовать.
Лидиард и сам не знал, что заставило его так поступить, но он немедленно шагнул
назад и затравленно огляделся. Он поднял голову, чтобы взглянуть на кучера, но еще
прежде, чем узнал этого человека, догадался, кто эта женщина.
- Мандорла Сулье, - произнес он вслух, чувствуя себя одураченным, не зная, что
сказать дальше.
Женщина в карете только улыбнулась, но кучер, который оказался Перрисом,
братом Пелоруса, поднял с сиденья рядом с собой палку с серебряным наконечником и
потянул блестящую черную рукоятку, достаточно далеко, чтобы Лидиард мог убедиться в
том, что эта трость на самом деле является шпагой.
- Садитесь же, мистер Лидиард, - пригласила Мандорла, голос ее все еще был
напоен медовой сладостью. - Мы не собираемся причинить вам никакого вреда, обещаю.
Лидиард внимательно посмотрел из стороны в сторону, в надежде убедиться,
отыскать возможность снова быть впущенным в монастырь Св. Амикуса. Возможно,
Зефириниус сжалится, если он начнет барабанить в дверь. Вряд ли он сможет просто
убежать, если карета станет его с большой скоростью преследовать.
Пока он неистово озирался, из надежного укрытия выступил еще один человек,
появившись, как по волшебству из-за одного из кленов. В вытянутой вперед правой руке
он держал револьвер.
- Положи свою трость, Перрис, - скомандовал Пелорус, - или я отправлю тебя в
спячку на долгое-долгое время, и Мандорлу вместе с тобой. И чтобы у тебя не появилось
искушения разыграть из себя дурака, позволь мне сразу разъяснить тебе предназначение
этого предмета. Это не какой-нибудь старинный дуэльный пистолет, но боевое
американское оружие. С его помощью я легко могу отправить вас обоих в путешествие в
далекое будущее, если ты этого так хочешь.
Несмотря на удивление, Лидиарду удалось быстро повернуться, чтобы увидеть
реакцию Мандорлы. Он уловил на ее лице целую гамму эмоции, здесь сплавились
воедино холодный гнев и жгучая ненависть, но она быстро овладела собой, и
невозмутимое спокойствие тут же вернулось к ней.
- Как, Пелорус, - произнесла она даже еще более медовым голоском, чем тот,
каким она обращалась к Лидиарду. - Я с таким нетерпением ждала этой встречи. Сердце
мое было полно боли, так много лет я жаждала тебя увидеть. Ты и вообразить не можешь,
как я опечалена, что ты до сих пор так трагически находишься в рабстве. Если бы только
ты нашел силы повернуть это оружие на себя самого, как счастлив ты мог бы стать!
Пелорус как будто не услышал ее. Взор его сосредоточился на брате, и револьвер
тоже.
- Трогай, Перрис! - приказал он. - Уезжай, пока воля Махалаэля не опустила мой
палец на курок.
И Перрис, не ожидая никакого приказа от сидящей в карете женщины, схватился за
свой хлыст и громко щелкнул им, чтобы заставить лошадей немедленно тронуться с
места. Колеса экипажа застучали по затененной дороге, в то время как Пелорус
продолжал держать наведенный револьвер. Казалось, он действительно прилагал немало
усилий, чтобы удержаться от выстрела. Пелорус не опускал оружия до тех пор, пока
экипаж не повернул за угол и не скрылся из вида.
Лидиард уставился на своего спасителя, совершенно растерянный и ошеломленный,
чтобы произнести хоть слово.
- Отправляйтесь домой, мистер Лидиард. - сказал Пол Шепард резким и полным
горечи тоном, какой едва ли мог представлять собой более сильный контраст интонации
Мандорлы, - А на будущее, куда бы вы ни собирались, выходите из дому вооруженным.
Моя кузина боится, и полна жгучего желания узнать, что намеревается делать та тварь,
которая обеспокоила ваше сознание. Для того, чтобы это выяснить, она не остановится
перед тем, чтобы причинить вам страдание. И Харкендер сделает то же самое. Но
помните, пока Мандорлу невозможно убить, ее планы превратятся в ничто, если наслать
на нее сон. Пуля это сделает, и она не обязательно должна быть серебряной.
Затем голубоглазый молодой человек быстро повернулся на каблуках, и как будто
собрался уйти прочь, но остановился, когда Лидиард окликнул его и попросил подождать.
Хотя, когда он обернулся, на лице его появилось такое выражение, что оно напугало
Лидиарда не меньше, чем льстивое приглашение Мандорлы.
- Отправляйтесь домой, мистер Лидиард, - снова повторил Пелорус. - Я опять к
вам приду, если смогу это сделать в безопасности. Но вы, возможно, будете сожалеть,
если я действительно так поступлю. Я был бы для вас лучшим другом, если бы только мог
оставить вас в покое.
И, отпустив на прощанье эту парадоксальную реплику, этот человек, который мог
бы, или не мог бы, быть полуволком, бросился бежать, неуклюже переваливаясь, и очень
скоро исчез из виду.
У Лидиарда не осталось никакого выбора, кроме как и самому поспешить прочь,
постоянно оглядываясь через плечо, чтобы вовремя заметить, как его снова преследует
экипаж, запряженный двумя сильными лошадьми.
7
В то время как он и Корделия шли вдоль Серпентайна, направляясь в Лонг Уотер к
Кенсингтонским садам, Лидиард не мог перестать то и дело оглядываться, чтобы
убедиться, не следят ли за ними. Не было заметно никаких признаков преследования, но,
тем не менее, он был абсолютно неспособен расслабиться. Его не покидало ощущение
постоянного беспокойства, которое физически проявлялось в легком головокружении.
Оно частенько его посещало, с той роковой ночи посреди египетских надгробий, но
никогда не чувствовалось так настойчиво и в так сильно, как теперь.
Накануне Лидиард советовался с Фрэнклином о своем недомогании, но его
туманный и сбивчивый рассказ о ночных кошмарах поставил доктора в тупик, и тот не
смог толком ничего посоветовать. Он только бормотал что-то о "нервах" и предложил
принимать щадящие дозы настойки опия для укрепления сна.
Лидиард не стал принимать никакой настойки, его сны были и так достаточно
живыми и впечатляющими и без этого катализатора.
- Это чудовищно несправедливо. - заметила Корделия. - Мы уехали из дома для
того, чтобы избавить тебя от тяжких раздумий и бесконечных дискуссий с отцом и
доктором Фрэнклином, и все же ты уделяешь куда больше внимания оставшимся позади
нас призракам, чем мне. Чтобы добавить новую несправедливость к оскорбительному
обращению, ты, кажется, навсегда твердо намерен подписаться под решительным отказом
моего отца объяснить жене или дочери, какая тайна отнимает у тебя так много времени и
усилий.
- Извини, - сказал Лидиард. - Я надеялся оставить позади все несчастья, когда
мы покинем долину гробниц и курильщиков гашиша и уедем в Вади Халфу. Поверь, я
действительно был уверен, что тайна, которая еще осталась, превратится всего лишь в
забавную головоломку, над решением которой мы с сэром Эдвардом станем тренировать
свои мозги. Увы, мои неприятности вовсе не кончились, когда мы достигли туманного
берега Англии, и боюсь, я еще буду страдать от лихорадки, которую подцепил в Египте.
Это не так уж необычно, и ты не должна необоснованно об этом волноваться.
Она молчала, он тоже молчал вместе с ней, глядя на нее вполоборота. Корделия
протянула затянутую в белую перчатку руку, и дотронулась до его щеки, коротким
мягким движением. Жест был нежным и ласковым, но девушка, казалось, чем-то
недовольна.
- Несчастный Дэвид, - пробормотала Корделия тоном, в котором звучало больше
жалости, чем сочувствия. - Ты говоришь, что мои беды не так уж необычны, и поэтому
наставляешь меня оставить беспокойство. И все же, мне кажется, происходящее с тобой
необычно и загадочно. Ты не осмеливаешься даже допустить, чтобы кто-то из нас знал
природу и протяженность твоих страданий. Отец о тебе беспокоится, ты же знаешь, а ведь
он не из тех, кто легко приходит в волнение.
- Он, должно быть, считает, что я очень ослабел, - спокойно ответил Лидиард.
- Он считает, что в твоем организме еще осталось какое-то количество яда, -
поправила его Корделия. - Ему известно, что ты часто видишь во сне кошмары. Дэвид,
ты не должен стыдиться того, что болен, - никто не станет тебя в этом винить.
- Сама по себе лихорадка еще не вина, - сказал Лидиард, - но любая проверка
может обнаружить какой-то изъян в человеке. Ночной кошмар - всего лишь сон, но все
же у него есть власть дразнить и искушать. Он наполняет мир призраками, разрушает
основание веры и святости. Слишком легко во время сна поверить в невероятное. А когда
сны приобретают слишком большую силу над мозгом, они могут отражаться и на
бодрствующем сознании, точно разъедающая кислота, уничтожающая корни мудрости.
Каждый день я просыпаюсь в надежде, что мое состояние улучшится, и каждый день оно,
кажется, становится только хуже. Я не знаю, как бороться с этим ядом, если это яд, не
знаю, как защититься от внутреннего опустошения.
- И ты говоришь, что я не должна волноваться необоснованно?
В ее голосе было так много недовольства, что он вздрогнул от неожиданности.
- Никто, кроме меня самого, не может противостоять пыткам моих собственных
кошмарных снов, - сказал он Корделии. - В таком столкновении человек должен быть
одинок.
В этом и есть самая суть происходящего, - подумал Лидиард. - В моих снах я
одинок, как гладиатор на арене, вышедший против разъяренных монстров. Какие бы
чудовища меня ни посещали, я должен стоять перед ними один. Если только...
- Но когда ты просыпаешься, тебе вовсе не нужно оставаться одному. -
настаивала Корделия, - Когда ты бодрствуешь, ты не должен уходить в обособленный
мир терзающих мыслей, из которого исключаются остальные. Ты не должен пытаться
спрятаться, Дэвид, ни от меня, ни от моего отца. Или же твои сны настолько преобразуют
меня в твоих глазах? Я что, превращаюсь в этих твоих снах в гарпию или Горгону? Это и
есть причина, почему ты едва выносишь мой вид?
Она протянула руку, пытаясь очень нежно повернуть его голову к себе, так, чтоб
Лидиард вынужден был взглянуть ей в глаза. Глаза, карие и трезво глядящие на мир, она
унаследовала от отца, но черты лица повторяли мягкие контуры матери. В ней не было
ничего от вызывающего и блистательного великолепия Мандоролы Сулье, но она
отличалась по-своему мягкой и тонкой красотой.
Лидиард покраснел при ее прикосновении и криво улыбнулся:
- Все совершенно не так, - возразил он, чувствуя внезапный прилив горячей
признательности. - В моих снах ты - светлый ангел милосердия, он приходит и
становится надо мной, охраняя от темного ангела страдания и боли. Никогда мне не
бывает так хорошо, как в тех случаях, когда ты со мной, даже в моих снах.
Корделия снова бодро зашагала вперед, слегка прищелкнув языком, это было
выражением ее признательности за комплимент. Ее очень смутило проявление нежности,
которое она не привыкла показывать ему.
- Никогда не видела тебя таким загорелым, - поддразнила она. - Пока мы
торчали тут в Англии, страдая от зимних снегов и туманов Лондона, ты находился в
Египте и купался в солнечных лучах. Ты вернулся домой, чтобы обнаружить, что
холодные зимние ветры дуют здесь даже в апреле, а лицо у тебя бронзовое, точно у
греческого бога, и все же, ты жалуешься на нездоровье.
Когда Корделия это сказала, ей сделалось неловко, и Лидиард понял, что она
досадует сама на себя, точно так же, как он смутился, когда выдал свою тайну, и начал
нести такую же бессмыслицу.
- Я вовсе не страдающий кашлем больной человек. - заверил он Корделию, - Я, в
конце концов, отравлен. Кажется, я стал необыкновенно привлекателен для змей, и я
вполне допускаю, что все гадюки Англии сейчас спешат к Ланкастеру в надежде
встретить там нас.
- Чтобы встретиться с гадюками, - заметила она, - надо отправиться в Риджент
Парк.
- Только не с теми, которые покрывали голову Медузы вместо волос, - возразил
Лидиард.
- А для таковых больше всего подходит Грин Парк, особенно после наступления
темноты. - продолжила Корделия таким же легкомысленным тоном.
От ее слов Лидиард слегка покраснел. Ведь речь шла о таких вещах, о которых
молодым респектабельным женщинам не полагается знать, а если уж знают, то они
должны их игнорировать.
Они остановились возле моста и наблюдали, как люди в небольших лодочках,
скользящих по воде, налегают на весла. Парк так и кишел народом, потому что это было
первое по-настоящему весеннее воскресенье, и хотя ветер все еще навевал легкую
прохладу, он уже не был таким свирепым, чтобы удерживать людей дома. Роттен Роу и
Кольцо полны были галопирующих лошадей и прогуливающихся записных щеголей.
Сюда все еще слабо доносилась музыка военного оркестра, соперничающая с
неразборчивым гулом тысяч беседующих людей.
Неужели это тот мир, который скоро должен прийти к своему концу? - подумал
Лидиард. Неужели демоны, которые его разрушат, теперь гуляют среди этих нарядных и
беззаботных толп?
В такое невозможно было поверить, абсолютные посредственности, простые
городские обыватели, наполнявшие этот мирный пейзаж, составляли опору трону,
который устоял против революций и войн, политических бунтарей и религиозных
ниспровергателей. Здесь о брате Зефиринусе и о Джейкобе Харкендере можно было
вспомнить только, как о сумасшедших и фантазерах. Но тогда - он-то кто такой?
- Мне жаль, что наше возвращение домой испорчено моей странной болезнью,
глупыми тайнами и идиотскими интригами, - произнес Лидиард более серьезно. - Я бы,
безусловно, предпочел более веселое воссоединение.
- О нет, - не согласилась Корделия. - Я уже много лет не видела отца таким
пылким и взволнованным, ты же знаешь, он никогда не бывает счастлив, если его
чувствительность не задета достаточно, чтобы поднять в нем сильное негодование. Но
мама боится, что его мирские дела пострадают, если он будет продолжать налегать на
свои обязательства с таким неистовым нетерпением и напором.
Лидиард засмеялся:
- Для человека, имеющего отношение к литературе, у сэра Эдварда необычайно
агрессивные манеры. Он получает такое же наслаждение от того, что топчет и опровергает
глупость или болезненное тщеславие, как это бывает у менее значительных людей, когда
они следуют за охотничьими собаками или выслеживают львов в вельде. Но ведь не
только рутина обычных мирских занятия заставляет его быть нетерпеливым. Тайна того,
что произошло с нами в Египте, неразрешимая загадка, почему это случилось, становится
гордиевым узлом абсурда, и его расстраивает то, что он не видит никакой надежды найти
удовлетворительное решение. Он настолько же не терпит нерешенного вопроса, как
природа, по крайней мере, так говорят, не терпит пустоты.
- Но у тебя иные ощущения, разве нет? - резко спросила она. - В то время, как
он становится нетерпеливым и активным, ты начинаешь болезненно рефлектировать и
философствовать на отвлеченные темы.
Лидиард едва ли мог отрицать это, хотя ему очень хотелось скрыть это от нее.
- Хотел бы я, чтобы мы с твоим отцом больше походили друг на друга, - ответил
он уклончиво. - Я очень дорожу его добрым мнением, но реагировать так, как это делает
он, на те вещи, которые вызывают у него энтузиазм, не в моих силах. Вместе с ним я
поражался чудесам Египта, как и положено всякому любознательному туристу, но жара и
москиты подорвали мою способность к благоговению до такой степени, что я стыжусь в
этом признаться. Он по натуре своей исследователь, стремящийся все объяснить, в то
время как я... не знаю по-настоящему, кто я таков, или кем могу еще стать. Он был
достаточно добр и терпелив, чтобы обращаться со мной точно с собственным сыном, и
мне не хотелось бы его разочаровывать, но боюсь, во мне нет тех качеств, которые могли
бы оправдать его ожидания.
Лидиард понимал, эти слова звучат слишком мрачно. Он заставлял себя настроиться
светло и легкомысленно, и ради себя самого, и ради Корделии. Сэр Эдвард рассчитывал,
что Корделию совершенно не коснутся их дела, кодекс чести баронета особо утверждал,
что жен и дочерей следует защищать от всевозможных стрессов и борьбы. Ему было
неловко от сознания того, что девушка в теперь курсе всех его бед.
- Увы, у меня не получилось соответствовать его ожиданиям с самого момента
моего рождения. - голос Корделии прозвучал чуть громче шепота, - И у моей матери
тоже это не вышло, поскольку она не позаботилась о том, чтобы оказаться способной
произвести на свет еще детей и злонамеренно отказалась оставить его вдовцом.
- Тебе не следует так говорить, - Лидиард искренне оскорбился за сэра Эдварда.
- Да, не следует. - согласилась она, - И разве судьба не снабдила его тем, в чем
ему было отказано в небесах, где совершаются браки, таким сыном, какого только мог бы
пожелать мужчина?
На это он ничего не мог возразить.
После краткого молчания Корделия спросила:
- И этот темный ангел страдания часто посещает тебя в твоих снах?
- Часто, - серьезно отозвался Лидиард. - Но он не в силах ко мне прикоснуться,
когда на его пути стоит мой светлый ангел милосердия. Я не совсем понимаю, отчего я
так осознаю его присутствие поблизости.
- Отец показывал мне змею, которая тебя укусила, - сказала она. - Она, кажется,
такая крошечная, ему так легко было растоптать ее ногой.
- Полагаю, это самое худшее в нашем столкновении, - задумчиво произнес
Лидиард. - Он все еще намеревается послать ее туда, где могут определить, к какому
виду она относится?
- Он говорил, что сделает это, но пока пришлось отложить. А зачем к нему
позавчера приходил Джейкоб Харкендер?
Лидиард не позволил себе быть застигнутым врасплох этим неожиданным вопросом:
- Наверно, он приходил уладить какую-то старую ссору, - ответил он туманно. -
Сэр Эдвард не объяснил мне в точности, из-за чего произошла эта ссора, но я думаю, он
почти убежден в том, что надо простить этого человека.
- Не могу поверить, что в этом и заключалось все дело. - раздраженно сказала
Корделия. - Но, я думаю, если ты не ответишь мне, я должна быть довольна. Без
сомнения, я смогу узнать кое-что, расспросив слуг, как вынуждено это делать
большинство женщин.
- Тогда я думаю, слуги смогут больше разобраться в этом, чем удалось мне, - явно
раздраженно отрезал он. - Но мне бы не хотелось, чтобы ты вытягивала из меня то,
секреты, которые Эдвард запретил мне раскрывать. Я привел тебя сюда отдохнуть и
отвлечься от всего этого.
Корделия нахмурилась:
- Мне очень жаль, что ты находишь меня неподходящим компаньоном для своего
бегства, - произнесла она не без ехидства. - И ты, разумеется, вовсе не должен считать,
будто я пытаюсь заставить тебя поступить дурно только из-за того, что ты слушаешься
моего отца. Полагаю, я все еще чувствую обиду на то, что сэру Эдварду Таллентайру
никогда и в голову не приходило, пригласить дочь обозревать чудеса древнего мира.
Причем, я делала бы это с таким же удовольствием, как и его приемный сын. А теперь,
когда вы исключили меня из своих угрюмых дискуссий, касающихся тех событий,
которые приключились с вами там, я чувствую, что к несправедливости добавилось еще и
оскорбление. Я, несомненно, не права, но меня раздражает предположение о моей
ненужности, иначе я бы смиренно радовалась быть тебе полезной, в то время как ты
стремишься отвлечься от своих тревог. Очевидно, мы оба крайне нуждаемся в прогулке по
парку, посвященной исключительно остроумной беседе и флирту.
Это было очень точной формулировкой того, в чем, по мысли Лидиарда, они
действительно нуждались. Он снова нахмурился и, беспомощно барахтаясь в
растерянности и смущении, мог только повторить последнее слово из ее витиеватого и
туманного обвинения:
- Флирту! - воскликнул он. - Да я и не думал...
Но тут он осекся на полуслове, с запозданием поняв, все, что он будет отрицать, в
лучшем случае выставит невежливым дураком.
- Увы, я слишком хорошо понимаю, что ты привел меня сюда отнюдь не для
вульгарного флирта. - произнесла она саркастически, - Ты еще не обучился этому
тонкому искусству. Но это вовсе не должно делать из тебя лицемера. Все вокруг ожидают
от тебя, что ты станешь за мной ухаживать постепенно, медленно и вежливо, непреклонно
двигаясь от знаков целомудренной привязанности двоюродного брата к предложению
женитьбы по всей форме. Моему отцу это известно, моей матери это известно, и ты сам
это великолепно знаешь, даже при том, что все еще удивленно раздумываешь, как это ты
когда-нибудь сможешь набраться храбрости, и через все это пройти. Без сомнения, у всех
у нас имеются разные причины, чтобы одобрить подобные планы, если мы вообще их
одобряем. Но все мы знаем, именно такой путь нам предстоит, и он вымощен таким же
количеством добрых намерений, как и дорога в ад, хотя мы должны надеяться, что на
этот-то раз такой путь приведет к более надежной цели. Пожалуйста, окажи мне
любезность, притворись, будто тебя это шокирует или тебе хочется защитить мою
невинность.
Лидиард хотел бы расхохотаться. Ему и в самом деле хотелось бы превратить
жизнерадостный смех в увертюру к веселой литании комплиментов, которые помогут
должным образом использовать возможность, данную ею, чтобы показать себя умником,
но растерянность все еще его останавливала и сковывала язык. Ему пришлось
отвернуться, как будто припоминая какое-то исключительно выдающееся событие. Он
почувствовал себя исключительно несчастным, придя к убеждению, что бесчисленные
праздношатающиеся влюбленные, проходящие взад и вперед по мосту и под ним, могли
бы преуспеть в такой ситуации гораздо больше.
Когда же он, наконец, нашелся, то это лишь для того, чтобы сказать:
- Признаться, я уже бросил взгляд на подобную схему, но я понятия не имел, что
она открыта для обзора столь многим людям.
- А я тебя обидела, провозгласив это, - подхватила Корделия, - и теперь мне
придется воздержаться от того, чтобы тебя дразнить, не то я обижу тебя еще сильнее.
Насколько же острее, чем змеиный зуб, можно ранить человека, если он твой неловкий
возлюбленный!
- А я считал, что эту Корделию несправедливо считают неблагодарной дочерью, -
Лидрард почувствовал, что в толковании Шекспира можно обрести безопасность, но тут
же испортил все, добавив, - Но если мы возлюбленные и один из нас неловкий, то уж это
определенно не ты.
- Это "если" звучит весьма грубо. - возразила она. - Хотя ты ни разу не
потрудился сказать мне, что любишь меня, это может только добавить обиды за
оскорбление. Не хочешь же ты сказать, будто мог бы меня и не любить.
- Отказываюсь от этого "если", - немедленно заявил он, горячо желая проявить
достаточно запоздалое красноречие, чтобы укрепить свое положение. - И теперь, когда я
вижу, что схема нашей судьбы настолько же определенна и ясна, как и схема
метрополитена, я несомненно попрошу позволения твоего отца поухаживать за его
любимой дочерью.
- Тебе бы следовало сначала спросить позволения у меня, - поправила она менее
легкомысленно, чем он мог бы надеяться. - И я должна, как следует обдумать, хочу ли я
ухаживаний такого человека, который хранит так много секретов и предпочитает
культивирование тайн обществу той, которую, как предполагается, он любит.
Лидиард видел, что она говорит это намного более серьезно, чем намеревалась
обнаружить перед тем, как это сказала.
- Я не могу ничего тебе объяснить. - сухо вымолвил он. - Даже если бы не
запретили разговаривать на эту тему, это слишком уж невероятно. Мы слышали несколько
объяснений тому, что произошло с нам
...Закладка в соц.сетях
