Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 1. Лондонские оборотни
...знал: в то время, как его душа способна убежать отсюда, тело должно оставаться на
месте, и если Амалакс намеревается перерезать ему горло, он сможет сделать это
независимо от того, соединены ли душа и тело пленника. В сновидения нельзя убежать и
скрыться от врага, никакой темный ангел страдания не мог спасти Лидиарда от его участи.
Краешком глаза он заметил, что волки сделались всего лишь пятнистыми тенями,
существующими и двигающимися внутри стены, как он и сам некогда вжался в
субстанцию земли. И Лидиард понял, что все еще окружен колдовством и чудесами, и ими
можно было бы управлять, если только знать, как это делается.
Лидиард держал руки по возможности неподвижными. Он заглянул в страшные
нечеловеческие глаза Калеба Амалакса, и раскрыл рот, собираясь заговорить с этим
человеком, изо всех сил пытаясь хоть как-то овладеть своим голосом, не придавая
значения тому, будет ли это голос приказа или разума.
Ни одно слово так и не слетело у него с языка, потому что Лидиард знал и видел так
же ясно, как видел покрытые слизью стены и пламя свечи, что Калеб Амалакс находится
за пределами любого приказа, какой мог произнести Лидиард, и точно так же - за
пределами разума. Амалакс больше не был слугой Мандорлы Сулье, разумеется, он не
принадлежал и себе самому, потому что сделался демоном с затуманенными глазами, и
его подернутый пленкой взгляд стал теперь более злобным, чем способен быть взгляд
просто человека.
Теперь Лидиард вспомнил, как Амалакс кричал, кричал и кричал, когда пауки
вгрызались все глубже ему в тело, пожирая его плоть, пока в нем не осталось ничего,
кроме множества пауков, и не сохранилось ничего от его души, кроме грязной свисающей
клочьями паутины. Калеб Амалакс перестал быть человеческим существом, и его
намеренное убийство Дэвида Лидиарда будет жертвой более черному богу, чем тот,
который в последнее время появлялся перед злополучными сатанистами Парижа.
Лидиард снова попытался заговорить, чтобы отыскать те чары, которые могут
спасти его, и вновь ему не удалось это сделать.
Не властный голос приказа и не голос разума поднялся в нем, но совершенно иной
голос, не нуждавшийся в его пересохшем языке и окровавленных губах. Голос этот так и
кричал внутри Лидиарда, и крик этот был молитвой, обращенный не к Богу, в которого
так усердно учили его верить иезуиты, но вообще к любому богу, какой только смог бы
прийти и спасти его от демона с паучьей душой.
Эта молитва была такой страстной, что для нее не нужно было ни одного
произнесенного слова, ни одного крика, чтобы ее озвучить. И все же, Лидиарду пришлось
увидеть, как размахнулся назад кинжал, почувствовать, как мозолистая рука хватает его за
волосы и с силой отклоняет ему голову назад, чтобы обнажилось раненое горло. Лидиард
еще вынужден был задыхаться, и попытаться дышать, он еще не получил никакого ответа
на молитву.
Дэвид видел, как лезвие пошло вперед, чтобы нанести роковой удар. Вот оно
сверкнуло мгновенным блеском, отражая огонь. Он ощутил, как лезвие коснулось его
сонной артерии, представил, как это кинжал разрезает горло, обрывая тонкую нить его
жизни.
Он уже видел, какова будет его смерть... как мысли в мозгу будут медленно
разрушаться, по мере того, как станут умирать речь и воображение, становясь сущим
бредом задолго до того, как свет сознания полностью исчезнет. После того, как придет
смерть, понимал Лидиард, он еще будет способен произнести cogito, ergo sum* [cogito,
ergo sum (лат.) - Я мыслю, следовательно, я существую.], потому что еще будет мысль,
и благодаря этой мысли он еще будет существовать... но мысль станет медленно убывать,
точно мертвый лист в огне, постепенно исчезая и становясь ничем, только прахом и золой
существа...
И тут свершилось чудо.
Кинжал так и не завершил свой смертоносный путь. Не успел он дотронуться до
Лидиарда, как его с невероятной силой отвели назад, и кинжал ярко блеснув, точно
серебряное пламя, превратился в облачко бледной белой золы. Взгляд Амалакса,
устремленный на жертву с жуткой радостью, тоже как будто бы кто-то отвел в сторону, и
в то время, как эти ужасные паучьи глаза стали искать того, кто им воспрепятствовал,
Лидирард услышал, как хрустнула шея Амалакса, точно гнилой прутик, и увидел, как его
несостоявшийся убийца падает, точно сломанная тряпичная кукла.
И Лидиард увидел еще одно лицо - лик ангела с голубыми, точно небо, глазами.
Ангел протянул вниз тонкую нежную руку, и веревки, привязывавшие Дэвида к
кровати, загорелись, а огонь, которым они вспыхнули, прочистил и исцелил раненые
запястья и обугленные ноги.
И ангел поднял его, и сказал:
- Это милосердие, это истина, это справедливость. Sed libera nos а malo. Sed libera
nos а malo.* [Sed libera nos a malo (лат.) - Но избави нас от лукавого.]
И Лидиард ответил:
- Корделия! - произнес он. - Ради Господа и любви к нему, отпусти меня,
Корделия!
Сквозь серые вечерние тени мчалась волчья стая через Парк Остерлир, по Лэмптон
Хилл, перескакивая Хэттон Брук и железнодорожные пути в Лэнгдит Гров; бежали мимо
Биржи к Бернам Коммон, мимо верфи Хедсор и Кук Марш, упорно направляясь к Лесу
Риджли и к одному дому на его южной окраине.
Во время бега волки были свободны и полны радости, они чуяли место, куда
стремились, не как внушенную им команду или принуждение, но как свободную и не
вызывающую вопросов цель, в совершенстве сплавленную с инстинктом и внутренней
природой. Как волки, они были в полной гармонии друг с другом и с миром, не питали ни
малейшей надежды, ни горького опасения. Как волки, они представляли собой энергию и
движение, влечение к охоте и возможности хищного зверя. Как волки, они не были
обременены грузом человечности.
Как волки, они бежали все вместе, стаей, объединенной впервые за несколько
десятилетий. Враждебность, какую они проявляли друг к другу в иных обличьях, сейчас
была забыта, растворившись в огне радости. Как волки, они не имели никакого отношения
ни к Лондону, ни к какому другому месту, которое построили и назвали люди. Как волки,
они были свободны.
Они не могли бежать незаметно, потому что цивилизация расползлась по всем
лесистым местностям, как мчащаяся вперед болезнь, уничтожая все, что было дорого им.
Расчищая леса для посевов пшеницы и для пастбищ скоту, строя дороги для лошадей и
экипажей, прорывая каналы и канавы для шумных необузданных левиафанов* [Левиафан
- библейское чудовище.] из пара и стали - новорожденных детей человека и
Маммоны*. [Маммона - означает богатство или земные блага. Слово сирийского
происхождения, употребляетс в Библии.] Мир людей лежал вокруг них, точно большая
прочная сеть. Среди этих извилистых магистралей не было подходящих дорог. Там где
когда-то волки бродили своими путями, как вольные бродяги и хозяева, теперь
приходилось пробираться сотнями тропинок и дорог совсем иных, непривычных,
открытых. Но их не узнавали, когда они проскальзывали мимо, точно тени под живыми
изгородями. Их называли бродячими собаками или иллюзорными призраками, как
подсказывал своевольный рациональный разум.
Только горстка детей, сильно отделенных друг от друга реками и дорогами,
железнодорожными путями и каналами, осмеливаются кричать, что они видели
лондонских оборотней, отправляющихся на охоту, но все эти предупреждения вызывали у
старших и более глупых только смех, звучащий весьма жизнерадостно, благодаря
высокомерному недоверию.
Но это и в самом деле лондонские оборотни отправлялись на охоту. Они были
вервольфами, и забыли свои условные имена, свои отчаянные надежды и свои дикие
амбиции ради кратких промежутков времени, которые давались им дважды или трижды в
год. И пока они бежали, будучи кровными братьями и сестрами, они выглядели не
жалкими, но безжалостными, не мифическими, но реально смертельно опасными, не
блистательными, но поистине прекрасными, не самоуверенными, но гордыми.
Они собирались охотиться и отправлялись к Дьяволу, и стремились туда как волки,
как дикие создания, как сотканные из огня, земли и крови, а не вылепленные из
обыкновенной глины. Пусть их ждала тьма, точно волна зловонного дыма, пусть сам Ад
широко разинул свою жадную утробу, пусть лихорадка их бьющихся сердец звучала всего
лишь шепотом в полном молчании надгробья времени, они все равно бежали.
Потому что каждый из них, чтобы быть волком, прежде должен был просто
существовать и никогда не быть отвергнутым.
Волки мчались, и ангел взирал на них с высоты любящим взглядом, протестуя
против страшного правосудия Махалалеля, одевшего ледяной коркой их души,
предназначенные для служения. Ангел надеялся, что теперь Махалалель сможет понять,
как иной бог создал проклятие человека.
- Бегите же, - шептал ангел. - Бегите.
Еще до того, как явится тьма, чтобы потребовать его к себе, ангел знал, он не сможет
больше делать то, о чем просили его лондонские вервольфы. Не способен он на большее,
чем повернуть поток времени или задержать рост бесконечного пространства.
Но волки все бежали, пока тьма, окутавшая их, не вернула снова их имена.
Когда-то сестра Тереза была обыкновенной сиротой, более жалкой, чем остальные,
так как имела сомнительное преимущество родиться в приюте Хэнвелл, Теперь же она
была близка к тому, чтобы стать святой, и в надежде достичь такой цели лежала на голом
каменном полу своей кельи с распростертыми руками, наслаждаясь его холодной
неколебимой твердостью. Собственные голову и тело она ощущала чрезвычайно легкими
и была убеждена, что так происходит исключительно благодаря силе ее воли, а не из-за
закона тяготения, приковавшего ее к земле.
Царапины, оставленные терновым венцом, который она носила на голове, и
продолговатые раны на ладонях перестали ее беспокоить. Но постоянная грызущая боль в
желудке в ее воображении превратилась в разрушительное воздействие наконечника
копья, проникшего ей в бок. Боль постоянно давала о себе знать, точно ворчливые
проклятия рассерженного демона, приводя сестру Терезу в экстатически бредовое
состояние, когда она неизменно произносила молитвы.
У сестры Терезы не было четок, чтобы считать и отмерять, сколько раз она
произносит "Аве Мария", но перед ее внутренним взором всегда маячила тень стоящего
креста, освещенная сзади мрачным светом, который чудесным образом преображался
облаками и сверкал всеми цветами радуги.
Сестре казалось, что миновал большой промежуток времени с тех пор, как она в
последний раз слышала голоса святых. Она старалась, как могла, плыть по океану
вечности, почти не обращая внимания на смену дня и ночи или совсем не придавая этому
значения, полностью полагаясь на сестер, чтобы следить за чередой часов и недель. И все
же она не могла до конца преодолеть узы, которые связывали ее с землей и неумолимой
последовательностью времени: ее юное и упорное сердце билось внутри ее хрупкого тела,
отмечая ее отдаленность от Царствия Небесного. Она не осмеливалась испытывать
разочарование из-за того, что прекратились ее видения, и она перестала слышать голоса. В
самом деле, как может простая девушка вроде нее заслуживать особого внимания
посланцев Христовых? И все же, ощущение одиночества ложилось тяжким грузом на ее
усталую, принадлежащую земле душу.
Ее глаза были закрыты, как обычно, она предпочитала видеть мир внутренним
взором, и неважно, что он был неуверенным и неточным. Тень креста для нее означала
больше, чем выбеленные стены или улыбающиеся лица, весенняя зелень или голубизна
безоблачного неба. Если бы паук свалился сверху прямо ей на голову и прошествовал бы
своей плавной походкой по самым подошвам ее ног, сестра Тереза едва ли вообще
почувствовала бы его, и уж точно не испугалась бы. Нет, такой паук на нее не свалился,
но она почувствовала значительно более ощутимое прикосновение, как будто бы ей на
плечо опустилась чтя-то рука. Секунды две она не обращала внимания, но, когда это
ощущение прикосновения не оставило ее, она согласилась на то, чтобы приподняться на
правом локте, повернуть голову и открыть глаза.
Когда она увидела стоящего над ней ангела, ей на мгновение почудилось, будто она
вовсе не открывала глаз и видит его только внутренним оком, но тепло его сияния
проникло в ее исхудавшее тело, изгоняя холод и боль, пронизывающие ее легкие, и она
поняла, что действительно созерцает его наяву.
Она поднялась, чтобы открыто смотреть на него, более честно и щедро, чем она
когда-либо смотрела на любое простое человеческое существо.
И когда он принял ее в свои объятия, чтобы крепко прижать к себе, сестра Тереза не
сопротивлялась. Раны и царапины на руках и ногах внезапно исчезли, и она с радостью
признала, что так и должно быть. Он снял с головы терновый венец и растоптал его
ногами, и она не стала горевать.
И когда сияние его золотого нимба растворило тень от креста, которая была ее
постоянным спутником в течение половины жизни, сестра Тереза не ощутила никакой
потери.
Он пронес ее сквозь стену кельи и сквозь землю, и она посмотрела вверх, в ясное и
прекрасное небо, и начала проливать слезы чистого счастья, поняв, что, наконец, спасена
и свободна от насильственной клетки плоти, которая причиняла ей так много горя своими
оскорблениями и обвинениями.
Но она так и не увидела сияющих Райских Врат и не почувствовала близости
Божественного Сердца. Даже когда ее ангел пролетел над этой достойной жалости землей,
так ужасно страдающей и нуждающейся в прикосновении Спасителя, из самой
сердцевины Ада вырвался демон. Он был чудовищней всех тех, кого она когда-либо
встречала в лабиринте искушений: зловонное существо, сотканное из тьмы, тошноты и
удушающих дымов. Он закружился вокруг избавителя Терезы как торнадо, сокрушая
белые крылья и наполняя страхом ярко-голубые глаза.
И сестра Тереза поняла, что даже ангелам возможно причинять боль, и невинность,
которая лишает их страха, вовсе не милость.
И таков был ужас этого открытия, что сестра закричала в страшной неизмеримой
агонии, и кричала, кричала и кричала, пока демоническая тьма не заткнула ей рот
зловонной тошнотой и не унесла ее вместе с ее поверженным ангелом в необозримые
глубины Ада.
6
Корделия вскоре утратила всякое ощущение падения. Невозможно было ничего ни
увидеть, ни услышать, ни коснуться чего-нибудь в этой беспредельной тьме; и, так как
здесь не было ветра, ей казалось, что она совершенно неподвижна и парит в свободном
полете. Корделия не знала, достигла ли она центра земли или не находится вообще нигде,
но наступил какой-то момент, когда ей почудилось, будто она не имеет никакого веса,
никакой плоти. Она не слышала биения собственного сердца, не ощущала, как пульсирует
кровь у нее в голове, и ей было никак не сцепить пальцы, чтобы почувствовать
материальность собственных ладоней. Если она до сих пор одета, ее одежда не ощущается
у нее на теле, если в теле у нее что-то болит, боль эта замерла, а вместе с ней умерли
холод, голод, жажда, исчезли любая неловкость и натянутость телесных ощущений.
Странно, но она начала размышлять, не так ли чувствовал себя Господь перед тем,
как какая-то невероятная прихоть подвигла его к Его первому и самому большому Акту
Творения. Но Корделия обладала достаточным благочестием, чтобы удержаться от
любого богохульного шепота, даже невинного приказания свету появиться и дать ей
возможность видеть. И Корделия не стала молиться для облегчения, потому что находила
определенное необычайное утешение в своем полном одиночестве, изгонявшем страх из
ее души.
Она ждала, как будто бы того, чтобы вновь родиться.
И когда вернулись эмоции, и Корделия снова почувствовала тиски своего корсета и
ощутила легкое движение своего весомого тела, она поняла, что ее и в самом деле вернули
к существованию из какого-то колодца, наполненного душами. Хотя она все еще
продолжала падать, Корделия теперь парила легко, словно перышко, и не могла даже
поверить, что способна разбиться, если снова опустится на землю. Тревога вернулась к
ней, но только в форме легкого беспокойства, а не беспредельного ужаса. Она чувствовала
себя странно изолированной от грубых жестокостей внешних событий, как будто бы,
наконец, стала всего лишь существом из сна или просто призраком, и представляет собой
лишь образ того тела, которое при жизни принадлежало ей.
Когда через некоторое время Корделия остановилась, она уже была совершенно
уверена, что является спящей или призраком, поскольку обнаружила вокруг таинственный
подземный мир, который, как она сначала подумала, должен быть Страной Смерти.
В этом мире была почва, но отсутствовало небо, только его клубящиеся туманы
излучали слабое сияние, которое определенно не исходило от какого-нибудь солнца или
созвездия. На белых деревьях со сломанными кривыми ветками не было листьев, эти
деревья и напоминали скелеты. Дорожки были усыпаны жемчужными раковинами,
выбеленными костьми и лишенными челюстей черепами. Ничто не двигалось в этом
мертвом мире, кроме вялых могильных червей да дряхлых жаб, а самые слабые ветры не
шевелили ничего, кроме тумана, и все же, пролетая над ландшафтом, издавали слабый
звук, похожий на вздох, словно жалобы призраков, которым отказано как в радостях, так и
в мучениях Ада.
Это был гиблый и зловещий мир, но страх, испытанный Корделией, когда она
впервые увидела его, скоро испарился, потому что каждое проявление его говорило ей о
фальши и обмане. Когда-то давно, когда Корделия была ребенком, отец повел ее в
Египетский Зал, чтобы посмотреть на диараму Альберта Смита, изображающую подъем
на Мон Блан. И хотя Корделия так и не призналась в этом отцу, она была разочарована,
потому что световые изображения, крупные и необычные, показались ей настолько
призрачными, настолько очевидно наложенными на грубую вульгарную реальность
театральной сцены, что выглядели по-дурацки. Ее отец, который когда-то видел панораму
Кенига в Лейпциге, был очарован намного больше дочери. И ей показалось тогда
странным, что такой человек как он подавляет в себе скепсис и сомнение, которые он так
страстно воспитывал в себе, ради всего лишь каких-то жалких картинок. Этот Подземный
мир, как показалось Корделии, походил на Мон Блан Смита: сходство ухвачено, но
попытка сделать картину полностью реальной не удалась.
Если это Ад, подумалось ей, тогда Джейкоб Харкендер и в самом деле должен
быть Дьяволом, и если это так, то мир должен гораздо меньше бояться дьявольских
махинаций, чем набожные люди до сих пор настаивают перед нами.
Корделия двинулась в путь через этот лес, который был таким безжизненным, что
казался окаменелым, хотя не был таким твердым как камень. Деревья были мягкими и,
вместе с тем, хрупкими, как будто были сделаны из бледной золы. Эти деревья были эхом
тех растений, которые давным-давно сгорели в каком-то удивительном мистическом огне,
и ни одно небрежное прикосновение или случайная дрожь не еще не успели искрошить их
в прах.
Корделия почувствовала, что за ней пристально наблюдают, в то время как она идет
по этой заброшенной местности. Жабы глядели на нее выбеленными и слепыми
невидящими глазами, а у червей вообще не было глаз, и все же нечто наблюдало за
Корделией. Нечто любопытное, хищное, и странно испуганное. Корделия понимала, что
она полностью во власти чего-то неизвестного, телом и душой. Она была всецело жертвой
божественного каприза, видела только то, что ей позволяли видеть, чувствовала только то,
что ей давали почувствовать, Может быть она была только тем, чем ей позволяли быть. И
все-таки, это существо пряталось, отчаянно желая оставаться невидимым, этот
неуловимый создатель мировых иллюзий, который, сплетая их, сам не знал, что именно он
может или должен поймать.
Корделия знала, предполагается, будто она очень напугана, но это было вовсе не так.
Она была достойной дочерью своего отца, сэра Эдварда Таллентайера. Страх, который в
ней жил, был подчинен ее рациональному восприятию, которое оценивало все
окружающее вовсе не как часть знакомого ей мира, но как всего только сцену, где
декорации грубы и изображают придуманную трагедию.
Если Ад и в самом деле существует, рассуждала Корделия, и умерший однажды
человек окажется там, что ему делать, если не начать в нем жить и устраивать жизнь
так, как он сумеет? Когда приговоренные души подходят к Вратам Судьбы, когда они
видят написанные на этих Вратах слова, приказывающие им оставить надежду, что
еще могут они делать, кроме как отказаться?
Она поняла, что за эти мысли отец смог бы ею гордиться, если только у отца еще
осталась способность испытывать гордость.
Когда Корделии стало ясно, что в Подземном мире есть еще и другие бродяги, кроме
нее, ей подумалось, что эти другие не так материальны, как она. Это всего лишь призраки
и тени, не сознающие ее присутствия, и, вероятно, они не могут передвигаться по
собственному побуждению, но что-то непрерывно тащит их сквозь серебристые туманы,
какой-то своевольный магнетизм. И только в результате внезапной вспышки озарения
Корделия поняла, что эти передвигающиеся по чужой воле силуэты, сотканные из света и
теней, в точности такие же, как она сама, и ее восприятие собственной материальности -
только отражение прошлой жизни. Она встревожилась и испытала небольшой шок, когда
обнаружила, что ей только кажется, будто она плывет куда-то по собственному желанию,
на самом деле она была полностью беспомощна, увлекаемая какой-то силой, которая
мягко, но неумолимо влекла ее к предназначенной судьбе.
Что ж, решила она, в конце концов, возможно, я уже умерла. Кто бы мог
подумать, что это мрачное окружение и есть подлинное место Страшного Суда? Какой
был бы абсурд, если бы разочарования жизни и потрепанный вид городов были бы только
предварительной репетицией вечности и мрачной бесконечности!
Но Корделия не думала отчаиваться. Даже при всем этом она не отчаивалась.
Задолго до того, как она увидела крест и висящую на нем человеческую фигуру, она
убедилась, что скорее всего уже умерла и ее призывают к ответу за грехи. Сам по себе вид
этого креста был только еще одним небольшим штрихом, добавленным к общему
количеству впечатлений. Кордлия не ощущала особого стыда от того, что, возможно, ей
придется держать отчет перед тем, кто страдал и умер ради всего человеческого рода, за
все мелкие грешки и ошибки. Она, разумеется, почувствовала приступ ужаса, но
поспешно ответила на него.
Я любила, произнесла она с вызовом. Не так честно и не настолько всем сердцем,
как следовало бы, но всеми силами моей души, с надеждой в сердце, я любила. И если я
принесла какой-то вред миру, большую часть ошибок я совершила пассивно, потому что
силою обстоятельств, просто не имела иного выбора.
Тот, кто висел на кресте, не был Христом, как она ожидала. Это был ребенок,
мальчик, не более девяти лет от роду, с лицом ангела. И он вовсе не казался страдающим,
несмотря на гвозди, вколоченные в его запястья и лодыжки. Глаза его были закрыты, как
бы во сне, а спокойное выражение его лица убедило Корделию в том, что кошмары не
мучили его.
У подножья креста стояли два призрачных силуэта, они устремили взгляды вверх, на
ребенка. Одна из них, которая стояла на коленях, казалась слишком опечаленной и
усталой, чтобы держаться на ногах, она была молоденькой девушкой, исхудавшей и
находящейся на грани голодной смерти. Второй был мужчина настолько тонкого
сложения, что казался сотканным из теней.
Корделия понимала, каких усилий стоило девушке поднять голову, чтобы смотреть
на распятого ребенка, но видела, что та не в состоянии отвести от него недоверчивых глаз.
Мужчина же, напротив, стоял в странно надменной позе, несмотря на то, что явно был в
чем-то не уверен и растерян. Девушку Корделия не знала, но разглядела, что мужчина -
Джейкоб Харкендер.
Харкендер не повернулся, посмотреть на Корделию, и не проявил никаких
немедленных признаков, что заметил кого-то еще, кто встал рядом.
Корделия остановилась чуть подальше от креста, чем остальные. Она не знала,
насколько испуганно выглядит в глазах того, кто за ней наблюдает, и понятия не имела,
что может теперь произойти, просто стояла на месте, и ждала. Она так и ждала, пока ктото
не тронул ее за плечо, а тогда обернулась и увидела лицо Дэвида Лидиарда.
Хотя они оба были призраками, но они обнялись с более сильным жаром, чем
позволяли себе прежде, когда были так нелепо живы и вынуждены были жить в реальном
верхнем мире.
- Дэвид! - Она произнесла это имя, сдерживая рыдания. - Ох, Дэвид, мы умерли
и заблудились на громадном кладбище душ!
- Нет. - ответил он, не так твердо и уверенно, как ему хотелось, несмотря на то,
что он пытался овладеть своим голосом. - Мы не умерли, хотя я и сомневаюсь, найдем
ли мы снова дорогу в страну живых. Мы стали жертвами одного крошечного Акта
Творения, предпринятого Темным Ангелом, который долгое время жил в самом сердце
скал Англии. Здесь центр его сети, куда он заманил нас, а кроме нас еще многих других,
но я не знаю, что тут собираются с нами сделать. Не бойся того, что ты здесь видишь,
потому что это место соткано из ткани наших собственных кошмарных снов. Этот крест,
на котором висит бедный мальчик, выкован в человеческом воображении, и если ангел,
который находится здесь - преображенный Дьявол, он взял себе это имя и свою природу
из наших тревожных представлений и ожиданий. Осмелься же надеяться, если сможешь,
мы сумеем спастись, если только овладеем магией спасения.
И тогда Харкенлдер повернулся в их сторону, но совершенно их не увидел. Это
ничуть не удивило Корделию, потому что глазницы колдуна казались абсолютно
пустыми, вернее, глаз у него не было вовсе, и на лице не было никакого выражения -
пустота и безнадежность.
Краткая вспышка недоумения появилась на слепом лице Харкендера, но быстро
исчезла в темных тенях. Харкендер снова повернулся к кресту. Его он каким-то
таинственным образом мог видеть пустыми глазницами, заменявшими глаза, и обратился
к ребенку:
- Габриэль! - позвал он в печальной мольбе. - Ты не должен на это соглашаться!
У тебя есть собственная мощь, она еще не иссякла. Слезай же с кре
...Закладка в соц.сетях
