Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 1. Лондонские оборотни
...вел себя по отношению к Шепарду настолько же сдержанно, как и
Шепард вел себя по отношению нему, я со временем сумел сделать удивительный вывод:
Глинн верил, будто его друг - та самая личность, которая в "Истинной истории мира"
выведена под именем Пелоруса. В книге говорится, что Пелоруса создал тот же Творец,
что вылепил человека из глины и Пелорус - один экземпляр из большого числа квазичеловеческих
существ, сотворенных из стаи волков.
В то время я думал, Шепард только идет на встречу фантазиям больного Адама
Глинна, принимая эту отведенную ему роль, чтобы не травмировать его лишний раз. Но
сегодня, однако же, готов согласиться с вашим суждением о том, что Пол Шепард
действительно в полной мере разделял иллюзии Глинна. Теперь я сожалею, что не
потрудился прочесть три оставшиеся тома "Истинной истории мира", если бы я тогда с
ними ознакомился, то, вероятно, смог бы понять, чем эта книга так сильна, и почему
может привлечь и убедить не одного человека принять ее идеи. Возможно, мне удалось
бы узнать, каким образом Адам Глинн так глубоко проник в мысли автора, чтобы сделать
их своими собственными.
Если действительно существует группа мужчин и женщин, которые искренне
объявляют себя лондонскими вервольфами, я был бы в высшей степени заинтересован
встретиться с ними и понаблюдать за их превращениями. Хотя, даже если бы мне
представился такой уникальный случай, я все-таки был бы вынужден сохранить
скептический взгляд на истинную природу их возможностей. В течение моей
деятельности я научился уважению к силе внушения, независимо от того подкреплена она
тем, что нынче называется гипнозом или нет. Для того, чтобы согласиться с реальным
существованием волков-оборотней (даже безумных вервольфов, бредящих относительно
собственной природы и истории) не обязательно требовать от человека выбросить за борт
все наше современное научное понимание мира. Я убежден, вы не станете со мной
спорить, наши взгляды могут измениться, но лучше, если новые знания мы будем
получать минимальными дозами. Тогда, мне кажется, мы быстрее и легче придем к
согласию с теми явлениями, которые еще совсем недавно считались невероятными.
Но с другой стороны, если этим Творцам мира дана такая мощь, которую они могут
обернуть против человека, творя зло, лишая рассудка, создавая абсурдные представления
об этом мире, не произойдет ли так, что они сделают безумными всех людей и навяжут им
представления, настоящая цель которых - сделать невероятной истину?
Надеюсь, эти заметки, как бы туманны и нерешительны они ни были, смогут хоть
немного быть полезными в разрешении вашей загадки, и я жду полного отчета о вашем
приключении, когда оно, наконец, придет к удовлетворительному концу.
Искренне Ваш
Джеймс Остен
Часть четвертая
Гнев и невинность ангелов
Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.
Был правдою мой зодчий вдохновлен:
Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворен.
Древней меня лишь вечные созданья,
И с вечностью пребуду наравне.
Входящие, оставьте упованья.
Данте Алигьери "Ад"
Песнь третья, 1-9*
[Данте "Божественная Комедия", "Ад", перевод М. Л. Лозинского. Гослитиздат, М.-
Л., 1950 г.]
1
Душу Лидиарда полностью охватило страстное стремление бежать, очутиться в
безопасности, но безопасности невозможно было достичь. Он мог всего лишь отступить в
мир сновидений, но знал, нет, и не может быть никакой защиты посреди бури огня и
ярости, которая была Адом Сатаны. Не было ее и в пещере, где боги отбрасывают свои
шаловливые тени на освещенную огнем стену. Дэвид хотел лишь быть как можно дальше
от этих мест, полностью погрузиться в последнюю тайну Нигде и Никогда, заблудиться в
складках лабиринта времени, пространства и возможностей.
И по этой самой причине Лидиард заблудился.
Он искал и нашел только неизвестность, он сам себя вывел за пределы
существования, отделяясь от искривлений реальности и попадая в переплетение туманных
нитей видимых образов. Он сделался чистым призраком, но еще вынужден был со всей
скоростью, на какую был способен, убегать, мчаться, стремглав лететь...
Долгое время стояла полная тишина и ничего вокруг, кроме неясных теней. Пока не
прошел испуг, Дэвид был совершенно отъединен от всякой возможности какого-либо
распознаваемого ощущения, а ужас еще слишком силен, чтобы легко его затушить. Но
когда, наконец, его страх замер, Лидиард опять начал вглядываться в тени, пытаясь найти
среди них хоть какие-нибудь четкие очертания и ясные образы. Поначалу ему не
удавалось обнаружить какой-нибудь якорь спасения, благодаря которому он смог бы
вернуться к обычным ощущениям. Но он уже не был в смятении, а думал только о том,
насколько глубоко затерялся в этом мире. Лидиард почувствовал мрачное удовольствие от
того, что находится за пределами досягаемости чувственного опыта. На несколько
мгновений он почувствовал триумф от того, что таким образом освободился от всех
возможных угнетателей, но ему не понадобилось много времени, чтобы понять, это
спасение бегством неотличимо от нового рабства. Пока ему не удастся увидеть и
пощупать реальный мир, он не сможет и помыслить о том, что вообще существует.
Абсолютная слепота, как он понял, не была удобным пристанищем и утешением.
Нет, это было утешение смертью. Для того, чтобы быть, он должен был видеть, а для того,
чтобы видеть, он должен положиться на милость своего зрения и ввериться заботе тех
Творцов, которые состязаются за безраздельную власть над тайным миром его снов и
явленным миром его видений.
Людей, зловеще сказал Сфинкс, можно заставить смотреть в глаза их богам,
чтобы увидеть, каких трусов сделало из них невежество.
Но Сфинкс говорил и нечто более загадочное: боги могли бы удовольствоваться тем,
что сделали из них люди. Ведь именно в его воспаленном горячкой мозгу или в
рациональном мозгу сэра Эдварда увидел Творец то, что приняло форму и подобие
богини Баст* [Баст - в египетской мифологии богиня радости и веселья, ее священное
животное - кошка, поэтому ее изображали в виде женщины с кошачьей головой.], и из
этого создания был создан Сфинкс?
Неужели сами боги, размышлял Лидиард, проложили для него эту тропу? Неужто
они устали и потерпели поражение, и теперь бегут от тирании времени и эволюции,
живущих внутри них, и недостижимых, точно так же, как недостижима сама вселенная
внутри существования верховного Бога? И эта ли недосягаемость отвращала их от лица
земли с тех самых пор, когда закончился Век Чудес? И было ли новое вмешательство
таких, как Сфинкс, Паук, и другие, которые еще должны явиться, не более чем поисками
побежденных, чтобы объединиться с ними вновь, та самая задача, манящая теперь его?
А если так оно и есть, разве нельзя переиначить загадку Сфинкса? Разве не мог бы
Лидрард спросить сам: А что касается людей, то должны ли мы довольствоваться тем,
что сделают из нас боги, или мы можем стать собственными Творцами и
распоряжаться своим внутренним зрением сами?
Его воображение не пришло на помощь. За пределами страха и боли он не мог
ощущать ничего, кроме потерянности, к которой с таким рвением стремился, и
уединенности, которая была единственной верной и надежной пристанью.
Дэвид почувствовал, что теперь понимает, почему Адам Глинн отправился в могилу,
так же, как любой смертный человек мог бы отправиться в постель. Он почувствовал
также, что понимает, почему Мандорла Сулье и другие из ее племени были довольны тем,
что несут бремя бодрствования, играя с Судьбой в рискованные игры.
Но я-то не похож ни на кого из них, думал он. Как и Пелорус. Я пленник чуждой мне
воли. Заложник тех, чья цель мне неизвестна, чьим амбициям я не могу довериться, на
чью окончательную победу не смею надеяться.
Несмотря на все свои сомнения, Лидиард он отвернулся от мира теней, находящихся
за пределами Творения, чтобы начать путь домой. Но когда он попробовал напрячь свой
мозг, и увидеть другими глазами, услышать другими ушами, сначала просто не смог ни за
что ухватиться: все было так, будто бы в тот момент, когда он убежал в иной мир,
наступил Судный День, и каждый человек усомнился в предназначенной ему участи.
Попасть в Рай или в Ад.
Лидиард съежился от ужаса и ощущения беспредельного одиночества. Каким бы
призраком или ангелом он ни стал, он знал только, как воплотиться в человеческий облик
и как свои людские страсти. Его желание вернуться к миру стало острее, он страстно
хотел иметь тело, в которое могла бы вернуться его душа, даже если бы это была
совершенно призрачная душа.
И он не был один, Он понял это, как только почувствовал боль. Он обнаружил чье-то
присутствие, поистине, целую какофонию присутствий. Не так уж далеко от него
оказалась вселенная. По крайней мере, Ад был достижим, а также и Вавилон. Смешение
жалобных голосов, которое было землей, где люди с холодными душами боролись за то,
чтобы проникнуть в темные туманы иллюзий.
На очень краткие секунды перед Лидиардом возникло смутное видение погреба, и он
увидел человека, который мог быть им самим; этот человек спал и спокойно грезил. Возле
его кровати горела оплывшая потерявшая форму свеча, и колебания ее пламени были
единственным движением в этом помещении, где не было ни одного паука и ни одной
крысы. Лидиард слышал звук ровного дыхания спящего. Но он оставил этого спящего
лежать там и плавно поднимался по ступенькам в изгибающийся коридор. Так он и
двигался вдоль поворотов этого коридора, пока не приблизился к двери.
Коридор был темный. Тьма была густой и глубокой, полная воздуха и беременная
нерожденным звуком. Это была насыщенная темнота мира, а не бесплотная ночь теней
между измерениями. Это была та тьма, в которой скрыта возможность появления света.
- Fiat lux! - прошептал Лидиард и ждал, чтобы появился златовласый ангел и
принес с собой волшебный свет.
Никакой ангел не пришел, но вместо этого Лидиард увидел чью-то руку, возникшую
из темноты и испускавшую свое собственное тусклое красное свечение. Эта рука
протянулась вперед, ища что-то, натолкнулась на материальное препятствие и толкнула
его. И вот она исчезла в чем-то, имевшем плотность и фактуру дерева. Дэвида был
поражен, он никогда еще не испытывал подобного ощущения. Эта рука, оказывается,
принадлежала ему, но никогда еще не была способна погрузиться в такой твердый
предмет.
Он с усилием протиснулся сквозь дверь и вышел с противоположной стороны,
целый и невредимый. Здесь он увидел свет, но не дневной, это было всего лишь слабое и
отдаленное мерцание газовых фонарей, окутанных лондонским туманом. На коже он не
ощущал прикосновения тумана, но его внутреннее око не могло проникнуть сквозь
дымку. Мир, от которого он уже давно отделился, теперь окружал его, но прятался от
глаз, заслоняясь непроницаемой пеленой. Дэвид не знал, где находится, не видел никаких
ориентиров, но не мог стоять на месте и двинулся вперед. Он продвигался медленно, но
упорно, и, пока он шел, город вокруг него постепенно оживал, горожане предвкушали
приближающийся рассвет.
Люди, проходившие по улицам мимо него, напоминали призраки. Лидидард их
совершенно не слышал. Неестественная тишина делала людей нереальными, хотя иной
раз, когда они наталкиваясь на него, он хорошо ощущал их плоть. Дэвид не думал, что он
сам утратил всякую субстанцию, но, казалось, встречные совершенно не замечали его
присутствия.
Сначала Лидиарда озадачило, что эти призрачные прохожие шагали твердо и
уверенно, не так как он сам, но вскоре он понял: для него этот туман был гуще и плотнее,
чем для них. Значит, его воссоединение c миром было только частичным.
Один раз он случайно оказался на дороге у кого-то из бредущих призраков и изо
всех сил напрягся, чтобы его не сбили с ног. Хотя удар при столкновении был довольно
сильным и даже заставил встречного прохожего споткнуться, он не оттолкнул Лидиарда, а
просто прошел сквозь него. Восстановив равновесие и скорость шага, бедняга удивленно
огляделся, но тут же быстрым шагом двинулся дальше.
Дэвид вышел к крупному перекрестку, потоки людей экипажей, двигавшиеся во всех
четырех направлениях, здесь смешивались, превращаясь в настоящий хаос, кучера карет,
повозок, фургонов, омнибусов и кэбов сражались между собой за свободное
пространство, побуждая своих лошадей занимать малейшее преимущественное
положение в этой неразберихе. А там, где отсутствовали лошади и их грузы, мужчины,
женщины и дети шли пешком, прокладывая себе путь через эту сумятицу.
Происходящее внушало ужас и ощущение нереальности из-за полного отсутствия
звуков. Лидиард прекрасно знал, что с уличным движением должен быть связан грохот
колес и копыт, звон упряжи, стук и скрип шагов, какофония голосов.
Он отступил подальше от толчеи, решив, по крайней мере, недолго постоять в
стороне от людского водоворота. Дэвид испытал легкое головокружение, с облегчением
думая о том, что не имеет никакого отношения к этому вихрю движения, и является
существом совсем иного рода. Он попытался прислониться к кирпичной стене,
пристально вглядываясь в кишащую толпу, молчаливую, лишенную красок, имеющую
неясные очертания, составлявшую сердце и душу того мира, к которому Лидиард некогда
принадлежал. Он противился мысли, что со временем снова станет его частью. И еще
испытывал странное удовольствие, представляя, что если даже ему придется броситься в
самую середину толчеи, то это ничуть не прервет движение толпы. Люди, лошади и
экипажи просто будут двигаться сквозь него.
Лидиард даже содрогнулся, рисуя себе, как вся толпа, проходя сквозь его призрачное
тело, наполнит его ощущением ледяного холода, замораживающего самую душу. И это
случилось как раз в то самое время, когда он вообразил себе такую картину. Спешащий
пешеход, толкающий перед собой ручную тележку, резко свернул, чтобы избежать
другого встречного, и тележка сильно ударила Лидиарда в бок.
Он ощутил только толчок, сопровождаемый порывом холодного ветра в его душе -
ощущение, настолько близкое к боли, что оно заставило Лидиарда поморщиться от
полученного шока. Голова закружилась, и Лидиард почувствовал, как поскользнулся и
падает, теряя осязаемую связь с городом, куда привел его инстинкт ищущий пристанища.
И тут, на очень короткое мгновение, он увидел лицо Сфинкса, запечатленное в
взвихренной темноте. Громадные желтые глаза светились любовью. Но Лидиард видел
Сфиркса на очень большом расстоянии и понимал, что хотя воплощенная сущность
Сфинкса может быть и находится сейчас в Лондоне, но его горячая огненная душа где-то
в совсем ином месте.
Лидиард почувствовал, что продолжает падать, и с опозданием попытался
восстановить равновесие. Но когда взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах,
почувствовал, насколько бесполезно это движение. Когда пошатнувшееся тело Лидиарда
ударилось о землю, он не почувствовал толчка от соприкосновения с землей. Похоже, что
он упал в яму, наполненную туманом. Он проник внутрь земли, и ему показалось, что
падает в жерло самого Ада.
Но я не одинок, закричал он в агонии. Я не одинок!
И, как бы в ответ на свою мольбу, он обнаружил, что это действительно так.
Сэр Эдвард Таллентайр перевел дыхание в начале Шафтсбери Авеню, оглядываясь
через плечо на нескончаемый людской поток, спешащий к Кембриджской площади. Сам
воздух казался загрязненным и зловещим, хотя к вечеру в небе появились просветы между
облаками, и не осталось ни следа тумана, испортившего несколько предыдущих вечеров и
ночей. Сэр Эдвард чувствовал себя очень усталым, и злился на самого себя за то, что так
неразумно тратил силы.
Лидиард, в этот момент разделивший мысли своего друга, ясно и отчетливо понял,
как тяжело переживал Таллентайр свалившееся на него новое знание.
Целый день баронет находился в движении, пытаясь отыскать кого-то, кто когданибудь
слышал имя Мандорлы Сулье и знал, где ее можно найти. И не один раз звук этого
имени вызывал у собеседника живой отклик, чего и следовало ожидать, если доверять
описанию этой женщины, данное Лидиардом. Ничто не могло бы привлечь внимание
мужской части лондонского общества более, чем женщина и экзотическая и загадочная,
но ни один человек из тех, с кем разговаривал сэр Эдвдард, не знал, где эта женщина
живет или где можно найти того, кому это известно.
Вдвое больше он расстроился из-за того, что понимал, ни в коем случае нельзя быть
откровенным с собеседниками. Только Гилберт Фрэнклин знал все подробности дела, о
котором шла речь, со всеми остальными, как чувствовал Таллентайр, он должен
держаться крайне осмотрительно. Он ни в коем случае не должен проговориться и
упомянуть лондонских вервольфов, даже в скептическом тоне, и не потому, что подобное
заявление может пошатнуть его собственную репутацию здравомыслящего человека, но
это может отвлечь окружающих от серьезного отношения к данному вопросу. Таллентайр
уведомил полицию о том, что Лидиарда похитили, и дал описание человека, схватившего
Дэвида, сделанное Корделией. И, конечно, но он не упоминал о том, что произошло с
человеком, которого она подстрелила, и о том, как выглядел этот человек. Сэр Эдвард был
уверен, если к этой истории добавить хотя бы одну невероятную подробность, все
происшествие станет выглядеть неправдоподобным.
Таллентайр свернул за угол Греческой улицы, шагая намного медленнее, чем он
имел обыкновение ходить, и направился к дому, где жила Элинор Фишер. Он ощущал
странную изолированность, как будто бы мир, в котором он двигался, каким-то образом
отличался от того, где обитали остальные люди. Таллентайр в одинаковой степени
проклинал свою удачу и свое безрассудство, не зная, на кого возложить вину за то, что его
совратили. Как мог оп поверить в волшебный мир второго зрения и изменяющих внешний
вид сфинксов, детей-ангелов и волков-оборотней? Сэр Эдвард остро помнил суть того, что
сделал Лидиард. Как человек, крайне осторожный, чтобы требовать точных доказательств,
он оказался пойманным в ловушку и не мог припомнить, когда ему приходилось быть в
такой щекотливой ситуации. Раз он уже вынужден признать ту роль, какую
сверхъестественное сыграло в его исключительно необычном приключении, и теперь весь
его мир перевернут вверх ногами, для него нынче все возможно. Он лишь яростно
завидует всем тем, кто еще не сталкивался с вынужденным доказательством этого
воздействия.
Лидиард ощущал силу эмоций Таллентайра. Баронет, вопреки собственному опыту
упрямо продолжал утверждать, что мир существует, и этот мир, вероятно, можно
схватить, держать и сохранять в безопасности от тех, кто грозится его разрушить.
Когда Таллентайр подошел к дому Элинор, он машинально оглянулся назад,
украдкой пытаясь определить, не идет ли за ним кто-нибудь. Как только он осознал свое
бездумное действие, он выругал себя за него, и ругательство прозвучало еще сильнее от
того, что взгляд его остановился на человеке, одетом в черное, стоявшем напротив,
терпеливо выжидая, когда толпа вокруг схлынет.
В этом нет никакой нужды, услышал Лидиард его слова, произнесенные с
упрямством. Если мир не такой, каким я его считал, я все-таки прожил в нем более
сорока лет, и не припоминаю, чтобы мне приходилось останавливаться на каждом углу и
от страха отскакивать в каждую тень.
Но когда Элинор в ответ на стук отворила дверь, ее первые слова были:
- Что случилось, Эддвард, в чем дело? Я никогда не видела тебя таким
растерянным!
Таллентайр позволил себе роскошь снять пальто и шляпу, прежде чем ответить, а
затем удовольствовался кратким объяснением:
- Сегодня ночью ко мне в дом ворвались какие-то люди. Они силой увели с собой
Дэвида. Целый день я пытался узнать, где он может находиться, но у меня ничего не
вышло.
Элинор не удовлетворило такое краткое объяснение, и ему пришлось дать ей
подробный отчет, но даже ей баронет не хотел упоминать лондонских о вервольфах,
несмотря на то, что накануне обсуждал с ней возможность их существования
легкомысленным и недоверчивым тоном. Лидиард удивился, видя, с какой нежной
привязанностью относится Таллентайр к своей любовнице, и как эта привязанность
напрямую ведет к скрытности и обману.
- Что же ты будешь делать дальше? - спросила Элинор, когда он рассказал ей, что
именно сообщил полиции, и как после того, отослал свою дочь в Чарнли ради
уверенности, в ее безопасности. После он бродил по клубам и деловым домам города в
поисках кого-нибудь, кто мог знать таинственную Мандорлу Сулье.
- Я могу сделать только одно, хотя мне крайне неприятно об этом думать. -
ответил сэр Эддвард, - Шарлатан Джейкоб Харкендер или нет, но ему известно об этом
деле больше, чем кому бы то ни было другому, и у него имеются собственные причины,
вырвать с корнем эту шайку похитителей. Утром я должен отправиться в Уиттентон.
- Нет! - воскликнул Лидиард. Но, в то время, как он мог слышать внутренний
монолог Таллентайра, баронет оставался абсолютно глух к его словам. Этот дар
одержания не сопровождался умением владеть своими способностями.
Таллентайр уже плюхнулся на диван и теперь снимал сапоги с ноющих ног. Его
возлюбленная, выполняя свою обязанность, унесла сапоги и вернулась с бутылкой виски и
единственным стаканом.
Баронет принял выпивку и преодолел искушение при первом же глотке отшвырнуть
стакан.
- Послать за ужином? - спросила Элинор, догадываясь, как мало шансов на то,
чтобы сегодня вечером им вместе пойти куда-нибудь поесть.
- Пока не надо, - распорядился Таллентайр. - Для этого у нас еще много
времени. Мне нужно написать Фрэнклину, потому что утром у меня может не оказаться
возможности, если я рано выеду в Уиттентон.
- Почему ты думаешь, что кто-то захотел похитить твоего друга? - язвительно
спросила Элинор. - Если уж им нужен выкуп, разве не лучше ли им было похитить твою
любимую доченьку?
Таллентайр немного удивился сарказму, прорвавшемуся в этом вопросе, хотя
Лидиарда он ничуть не поразил.
- Кажется, что мой злополучный воспитанник проклят даром второго зрения, по
крайней мере, те люди так считают. - сухо заметил сэр Эдвард.
- Кто же такие те люди? - спросила Элинор, удивленная тем, что он говорил так,
будто знал, кто совершил похищение.
Таллентайр почувствовал, что если он будет продолжать не отвечать на подобные
вопросы, вся история выйдет наружу, и заколебался. Лидиард заметил, что хотя в
определенных отношениях Элинор была надежной поверенной сэра Эдварда, баронету
нравилось скрывать от нее некоторые стороны своей жизни, и он, неукоснительно
соблюдал это правило. Таллентайр был уверен, Элинор не должна участвовать в этих
событиях, ее задача, считал он, заключалось в том, чтобы обеспечить для него временное
убежище.
- Ради Бога, Нора, с меня на сегодня достаточно. - взмолился он, - Поговорим о
чем-нибудь другом, умоляю тебя.
Сэр Эдвард знал, что ей это не понравится, но, тем не менее, его поразила та
холодность, с какой она пожала плечами и отвернулась. Он раскрыл, было, рот, чтобы
кое-что добавить, но его перебил стук в дверь. Обрадовавшись такому предлогу прервать
неприятный разговор, он, тем не менее, выругался, чтобы выразить свое неудовольствие.
Таллентайр не стал поторапливать любовницу побыстрее избавиться от посетителя,
справедливо рассудив, что она и так сделает это по мере возможности. Лидиарда же
удивило, но только слегка, высокомерие этого человека, хотя на самом деле мог бы иметь
и большую причину для удивления: он считал-то, что слишком хорошо знает своего
друга.
Таллентайр следил глазами за Элинор, когда она пошла к двери, он не отрывал от
нее взгляда, пока она отпирала. Отворенная дверь загородила от него пришедшего, и он не
мог слышать, о чем при этом говорилось, но нахмурился, увидев, что Элинор отступила в
сторону, давая посетителю пройти.
Сэр Эдвард выпрямился, недовольно сжал губы, и на его лице появилась угрюмая
гримаса. Но, как только он увидел вошедшего, его самообладание полностью испарилось,
он порывисто вскочил, и Лидидард не понял, баронету ли принадлежит то
головокружение, которое он испытал, или ему самому. Он не нуждался в мыслях другого
человека, чтобы немедленно узнать нежданного гостя.
- Бог мой! - воскликнул Таллентайр. - Де Лэнси!
Довольно любопытно, но удивление Таллентайра не продлилось долго. Разделяя его
мысли, Лидиард увидел, что сэр Эдвард уже переступил некий порог воображения,
который не допускал дальнейшего удивления. Мир перевернул его надежды и ожидания.
Баронет почти смирился с тем, что окружающее воспринимается, как сон. Происходящее
стало не так уж важно, его просто необходимо было принять как факт. Лидиард был
свидетелем того, как Таллентайр понял: человек в черном плаще, стоявший на
противоположной стороне тротуара, наблюдая, как сэр Эдвард сворачивал на Греческую
улицу, был тот самый де Лэнси, бесследно исчезнувший в Восточной пустыне несколько
месяцев тому назад. Дэвид был также свидетелем того, что это открытие не показалось
Таллентайру особенно странным.
Де Лэнси не сделал никакого жеста, чтобы избавиться от шляпы и перчаток, он
просто неподвижно стоял, пока Элинор закрывала дверь. Таллентайр находил
неестественное спокойствие вошедшего странным, Лидиард же так не считал. Он уже знал
и понимал, что гость действует по принуждению.
Таллентайр сделал шаг вперед, намереваясь протянуть руку, но внезапно передумал
и тоже застыл в неподвижности.
- Де Лэнси? - неуверенно повторил сэр Эдвард.
- Мое имя не де Лэнси, - тихо произнес неожиданный посетитель. - Я Адам
Грей.
- Адам Грей? - эхом отозвался Таллентайр с деланным легкомыслием. -
Впрочем, почему бы и нет? Вы не первый человек из встреченных мной в последнее
время, который является двойником кого-то другого. В самом деле, почему бы и нет? И
что за дело привело вас сюда, мистер Грей?
Говоря это, Таллентайр искоса поглядывал на Элинор Фишер, которая смотрела на
него с интересом, очевидно, не намереваясь вмешиваться или затруднять себя обычными
проявлениями вежливости, показавшимися бы в этой ситуации просто абсурдными.
- Вы нужны моей госпоже, - объяснил
...Закладка в соц.сетях
