Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 1. Лондонские оборотни
...и далеким внутри зазеркального пространства. Лицо это
парило, точно гуттаперчивая маска, искаженная кривизной стекла. - Ты не понимаешь,
Габриэль. Тебе не следует доверять оборотням. Мандорла безумна, жестока и зла. Она
обманывает тебя и не остановится ни перед чем в надежде подчинить своей воле.
На мгновение Габриэль опять стал девятилетним мальчонкой, стоящим перед
опытным и знающим взрослым. Он вновь вспомнил о послушании и долге. Но демон,
который принес адский огонь в его душу, не нуждался в соблюдении условностей,
которого требует вежливость. Те качества ума, которые недавно приобрел Габриэль, не
имели ничего общего с чувством смирения, ощущением своей малости и страхом
наказания. Миг сомнения возник и пропал.
- Теперь никто не может меня обмануть, - сказал ему Габриэль, хотя не знал
наверняка, правда ли это. - Все и каждый лгали мне всю мою жизнь, но теперь с этим
покончено навсегда. Теперь я силах понять, что ложь, а что нет.
- Это будет в твоих силах, - быстро ответил Харкендер, - И я порядком
ошибался, недооценивая силу, которую ты уже приобрел. Она растет очень быстро, и ты
стремительно движешься вперед по пути постижения истины. Но ты очень молод, и
неважно, какова сила твоего взгляда, ты еще не способен понять, чем можешь стать. Твоя
воля еще слаба. Мандорла позволит тебе видеть только то, что хочет показать сама. Ей
нельзя доверять.
- А почему? - Отпарировал Гэбриэл. - Она открыла мне больше правды, чем ты,
когда явился в Хадлстоун со своими благими обещаниями. Я тогда считал себя ребенком,
одержимым демоном, . Но в несколько кратких дней она показала мне, что я создание
иного рода, и то, чем я кажусь, только внешняя оболочка, маска. Ты говоришь, она хочет
меня использовать. Я тебе верю. Но почему мои цели должны быть отличны от ее
устремлений, ведь я из того же племени, что и она, а не из твоего?
- Ты не из ее племени, - ответил Харкендер. - Такого племени не существует, не
считая волков этой стаи, и один из них отступник, угрожающий ее замыслам. Мандорла
одновременно противостоит и человеку и Богу. У нее нет никакого дела, кроме
разрушения. Она использует тебя, если сможет, чтобы повергнуть род людской в хаос,
какого сможет добиться с твоей помощью. Но если ты на это пойдешь, не только маги из
людей нанесут тебе ответный удар. Есть и иные силы, которые оберегали и защищали нас,
людей с самого нашего сотворения. Ты можешь мнить себя божеством, когда пускаешь в
ход свою силу, чтобы заглядывать в души людей попроще или добиваться повиновения от
пауков, но должен понимать: есть создания, мощь которых превосходит твою настолько
же, насколько твоя превосходит паучью. Габриэль, умоляю тебя, не становись орудием
Мандорлы! - Но до странного женственные черты Харкендера не могли должным
образом передать, насколько он озабочен и встревожен. Его гнев на полных нежных губах
представлялся не боле чем раздражением; властность притуплялась мягкостью его щек. И
все же не следовало отрицать, что в этом человеке есть сила. Но было ли также что-то
исключительное в его глазах? Был в его зрачках магически отражен некий образ так же
ясно и четко, как лицо Харкендера отражалось в зеркале? Габриэль пристально
всматривался в черты человека, который мог быть его настоящим отцом, а мог и не быть,
но все, что скрывалось за этими глазами, оставалось черным, как ночь, и бесформенным...
Демон в засаде. Его природу и облик невозможно установить наверняка. Мальчика
терзали сомнения, слова Харкендера не убедили его.
- Ты тоже хотел меня использовать, - обвиняющим тоном заявил Габриэль, и его
вновь обретенный голос зазвенел, как металл, ударившийся о камень. - Но я видел тебя
за работой. В той комнате вместе с миссис Муррелл и девушкой. И теперь думаю, как и та
женщина, что несмотря на все свои магические фокусы, ты напыщенный дурак. Я не
человеческое дитя, Джейкоб Харкендер, хотя ты и пытался меня таким сделать, теперь,
когда глаза моей души открыты, я не боюсь ни тебя, ни других. Я согласен, чтобы меня
вела Мандорла, потому что она единственная честно сказала мне, что мне не нужно
бояться.
- Ты не человеческое дитя, - согласился Харкендер, - Но ты не знаешь мира, в
котором недавно родился. Это мир со множеством историй, ни одна из которых не
истинна. И ты не сможешь понять, что он на самом деле, из россказней оборотней. Не
откроется тебе это и в умах тех, чье внутреннее око слепо, так же, как ты не смог извлечь
ничего из поучений хадлстоунских монашек. Есть только один путь к истине, Габриэль, и
это странствие души, которому не препятствует лживая история. Только ничем не
скованный полет в медитации дает возможность постичь высшую реальность. Этому могу
научить тебя только я. Мандорла заключена в темницу своих ограниченных
представлений и фантазий, которые принимает за воспоминания. Так происходит со всеми
бессмертными, и так могло бы случиться с ангелами и демонами, если бы они не
остерегались соблазнов слепой веры в свою исключительность.
Габриэль не понимал, что пытается сказать ему Харкендер, но не хотел признаваться
в этом сейчас. Он уже достаточно в своей жизни наигрался в невинное дитя, а теперь он
обрел известную силу власти над своей демонической сущностью. И теперь он обрел
родичей - лондонских вервольфов.
- Что у меня общего с тобой, Джейкоб Харкендер? - Спросил он с горечью. - Ты
знал мою мать, как ты говоришь, но ты молчишь о том, в каких я отношениях с тобой. Ты
человек, а я нет. У нас с тобой нет общих дел, теперь, когда я знаю, какую шутку ты
сыграл со мной, отдав меня в Хадлстоун.
- Если я не твой отец, то я, безусловно, повитуха, которая тебя приняла. - сказал
Харкендер, - Хотя я не могу утверждать, что сотворил тебя, могу сказать наверняка, что
если бы не я, тебя не существовало бы. Глупо будет с твоей стороны немедленно
отвергнуть меня, потому что я знаю то, что ты отчаянно жаждешь узнать. И пока ты не
набрался сил, чтобы увидеть это в моей душе, ты можешь почерпнуть это только из моих
слов. Мандорла способна лишь питать тебя ложью и миражами, Габриэль, только я один
знаю правду об этом мире, ведь я предпринял великое путешествие во внутреннее
пространство, чтобы коснуться истинной сути вселенной. Возьми, что хочешь у
Мандорлы, но ты должен вернуться ко мне, если хочешь знать, что ты на самом деле, и
чем можешь стать.
Габриэль вглядывался в глубины зеркала с уже меньшей уверенностью, чем сначала,
когда только увидел уловленный им образ Харкендера. Мальчик больше не улыбался, и
сильное жестокое возбуждение, родившееся в нем, когда он наблюдал пиршество
Мандорлы, теперь прошло. Как будто демоническая сила внутри него опять впала в сон, и
как бы он ни боролся, чтобы пробудить ее вновь, он не мог не чувствовать: теперь он
всего-навсего Габриэль Гилл - человеческий найденыш, которого учили быть добрым и
набожным сестры Св. Синклитики.
- Оставь меня в покое, - прошептал он.
- Габриэль! - Харкендер почти что кричал, как в страшной муке. - Послушай
меня! Мандорла не может умереть, и потому свободна творить все, что воображает ее
безумная фантазия. Она не может умереть, что бы с ней ни произошло. Но тебя, увы,
можно куда легче погубить, чем ты себе представляешь. Ты не человек, но смертен, это,
безусловно, так. Ты можешь стать ангелом, но при этом, скорее всего, отдашь пламя своей
души одной-единственной вспышке. Ты в отчаянной беде, Габриэль, и еще не в состоянии
понять всю опасность, которой подвергаешься.
- Оставь меня в покое, - снова потребовал Габриэль, отворачиваясь от его
настойчивого взгляда.
- Ты не одинок, Габриэль, - сказал Харкендер, явно спеша, как будто знал, что
время ограничено. - Есть еще один, который явился из Египта за тобой, я в этом уверен!
Ради Бога, Габриэль, поверь мне! Есть опасность, смертельная опасность, от которой эта
сумасшедшая вряд ли может тебя защитить...
Судорожным движением Габриэль протянул руку и коснулся поверхности зеркала,
словно желая стереть образ, который оно поймало. Черты Харкендера вмиг расплылись,
но почему-то лицо задержалось в сознании мальчика, как яркий свет из зеркала некогда
задержался в его глазах, даже тогда, когда померк.
Габриэль хотел доверять вервольфам, хотел верить, что Мандорла желает ему только
добра, и уже знал, какое назначение ему должно исполнить. Но теперь это доверие не
было безоговорочным. Казалось, под напором доводов Харкендера, оно отчасти утратило
свою силу. Чему бы он ни хотел верить, он теперь будет вспоминать предостережения
Харкендера всякий раз, когда Мандорла что-либо ему пообещает или предложит, как
союзнику, участвовать в своем странном заговоре против рода людского.
Там, где ненадолго ему почудились безопасность и уверенность, теперь опять
обитало сомнение. И что, в конце концов, знает он о себе? Как вообще появился он на
свет? Он почти что желал стать просто обычным ребенком. Предстать перед лицом
сурового Бога сестры Клэр, невинным, маленьким, неискушенным, не одержимым
демоном...
Дверь отворилась и вошла Мандорла. Опять вернув себе людской облик, она была
еще великолепней прежнего. На ее губах осталось никаких следов крови, а ее зубы были
ровными маленькими и жемчужно белыми, лицо казалось свежим и сияющим даже в
тусклом свете, проникавшем через немытое оконное стекло.
- Все еще не спишь? - Спросила она не без скрытого смысла.
- Я люблю ночь, - ответил он, машинально вернувшись к голосу и повадкам
мальчика, каким казался на вид. - И я видел сон, который меня напугал.
- Ты увидишь еще много снов, - пообещала она, и пройдя мимо него остановилась
перед зеркальцем. Она коснулась стекла, и внутри вспыхнул желтый свет. Он был не ярче,
чем тот, что дает свеча, но, видимо, именно так ей и хотелось.
- Ты бы хотел увидеть новый сон? - Спросила Мандорла. - У меня у самой
бывают яркие видения, и я хорошо научилась их создавать. Это дешевый род магии, но
очень приятный. Мы с тобой можем разделить наши грезы, Габриэль, если ты этого
захочешь. А со временем сможем добиться, чтобы наши мечты осуществились.
Он прилег на кровать, не раздеваясь.
- Я теперь могу поместить свои видения в зеркальце. - сказал он ей, - И мне
вовсе не нужно в них жить.
- Это довольно простой фокус. - уверила она его, - Но лучшие видения мы
переживаем, а не просто наблюдаем. Иначе как еще нам узнать, какие бы из наших грез
мы хотели бы воплотить?
В неверном утреннем свете ее фиалковые глаза казались огромными и сияющими,
как будто светились изнутри. Он видел, как она смотрит на человека таким же странным
взглядом, прежде чем сожрать его, но он не боялся. Габриэль был уверен, что нужен ей
только живым для воплощения пейзажей и образов из ее грез.
- Ты не хочешь заснуть? - Спросила она медовым голосом, в котором слышалось
искреннее участие. - Ты заснешь, если я подарю тебе видение?
Он кивнул. Она несколько мгновений смотрела на него по-матерински нежно и
ласково, словно на щенка, которого надо приласкать и защитить.
Так она безумна, как сказал Харкендер? Или, может быть, именно одержимого
демоном Харкендера следует счесть безумцем?
Мальчик закрыл глаза, уступив ей, и почувствовал, как нежные пальцы касаются его
лба: а, когда прошло еще несколько мгновений, он позволил ей сотворить для него грезы и
снизошел до того, чтобы их пережить ненадолго. Но в глубине своего сердца не доверился
им.
Мир лишь прах, и силы, которые удерживают его частицы вместе, вот-вот будут
сметены. Плоть, слабейшее из его образований, разлагается на ветру перемен быстрее, чем
что-либо еще. Ветер срывает маски, лица стираются, остаются только взирающие куда-то
глаза, но вот исчезают и они, и обнажаются насмешливые улыбки очищенных до блеска
черепов. Там, где когда-то разгуливала гордая и блестящая толпа роскошно одетых
мужчин и женщин, теперь лишь невнятное стадо бесполых скелетов, окутанных
лохмотьями, а вот уже одно только костяное крошево. И наконец, остается лишь белая
блестящая пустыня, безводная и безмятежная.
Цветы никнут, трава увядает. Там, где когда-то стоял могучий зеленый лес, теперь
лишь мешанина изломанных стволов и нагих веток, увитых ползучими стеблями,
похожими на обрывки паутины, и вот уже россыпь тлеющей шелухи. Наконец, нет
ничего, кроме большого мрачного болота, зловонного и торжествующего.
Медленно осыпаются здания, почерневшие от дыма, кирпичи трескаются, делаясь
кроваво-красными, оконные стекла падают, точно угрюмые слезы, высокие трубы валятся,
точно пшеница под ленивым серпом. Лишь египетские пирамиды рассчитаны на то, чтобы
не утрачивать свой облик, они последними вернутся в котел Творения, как дождь
неотличимых друг от друга атомов, как безликий хаос первозданного огня. Пепел к пеплу.
Прах к праху.
Всяка видимость утрачена и всякая реальность сохранена. Время завершено, и нет
больше ожидания, нет надежд. Рождается новый мир, мир, который станет новой
историей.
Белые сияющие пустыни порождают новые сонмы существ, великие серые болота
облекают мир в краски. Руки работников приступают к делу и вновь придают всему
облик.
Но чьи это лица и чьи глаза? Где ангелы, и чьи это души? Снова пляшет прах, и
белый пепел вновь запылает пламя жизни. Но ветер не умер, он задует снова, и снова, и
снова. А все лица - это только маски, сотворенные ангелами для своих представлений.
Грезы развеялись, и Габриэль крепко уснул. И в этот промежуток до самого
пробуждения, для него перестало что-либо значить, божество он или демон, союзник
людей или волчья родня.
Были только тьма и мир.
Пока вновь не забрезжило утро, и не вынудило его встать перед абсурдным и
проклятым миром.
Вторая интерлюдия
Исследующее воображение
Первосущее воображение я считаю живой
силой и главным двигателем всего человеческого
восприятия в ограниченном сознании вечного акта
творения в беспредельном Я ЕСТЬ.
Сьюэл Тэйлор Кольрижд,
"Литературная Биография", 1817.
1
Слово "Вервольф", что означает "оборотень", могло возникнуть двумя способами.
Первый описан Жервезом из Тильбюри, а именно, что оно происходит от англосаксонского
"wйr-wolf", где префикс wйr означает просто-напросто "муж, человек". Он
имеет эквиваленты в латыни (vir), в прусском (virs) и в санскрите (вира). Но есть
альтернативное предположение, по которому префикс развился из скандинавского vargr,
что одновременно означает "волк" и "беспокойный", оно имеет эквиваленты во
французском (varou или garou) и в готском (vaira). Разумеется, имеется в виду, или имелся
более, чем один род вервольфов. Но мы намерены говорить лишь о тех, которых создал
Махалалель, и которые нынче называются лондонскими оборотнями, они, разумеется,
связаны со второй версией. Они vargr, looup-garou, vaira-ulf - не знающие покоя.
Вервольфы, которых создал Махалалель, не оборачиваются под влиянием луны, не
могут они и превращаться полностью по своей воле. Он создал их, чтобы они жили так,
будто родились людьми. В его планы не входило позволять им когда-либо, даже на
короткий период, возвращаться к волчьему облику. Увы, воли Махалелеля было
недостаточно, чтобы отказать им в этой привилегии, которой они с великой радостью
пользуются, когда допускает судьба. Но эта привилегия оборачивается для них трагедией,
потому что они мечтают стать волками навеки. Волчье эхо, что живет в каждом из них,
побуждает их всех горячо и страстно ненавидеть род людской и человеческий облик.
Когда вервольфы принимают волчий образ, у них сознание волков, хотя природа их
никоим образом не звериная. Будучи волками, они не имеют доступа к своим
воспоминаниям, как они были мужчинами и женщинами, к языку, на котором
изъяснялись, как люди. Их природа разделена весьма жестко, и когда они в волчьем
облике, они видят и чувствуют, как звери, хотя их инстинкты и цели искажены и
замутнены человеческими понятиями.
Оборотни в волчьем обличье - это чистая воля. И хотя она была записана в их
сердцах, когда они были просто волками, она изменилась из-за долгой жизни в отрыве от
дикой природы. Перед преображением людской рассудок вервольфа может направить
волчью волю в определенную сторону, дать указания своему другому я. Но как только
принят образ волка, изменение цели становится невозможным, и мощи желания может
оказаться недостаточно, если оно противоречит сокровенной волчьей воле. Именно
поэтому Махалалель сотворил уже перед самой смертью незадачливого Пелоруса,
исполнителя своей собственной воли, неизгладимо впечатав ее в душу своего любимца.
Многовекового опыта, в людском и волчьем обличии, оказались недостаточно, чтобы
справиться этой чужой волей, всецело довлеющей над Пелорусом, особенно, когда он
становится волком. Она сделала его чужим в своем племени.
По правде говоря, вервольфы не могут не питать ненависти и презрения к людям,
этим кротким наследникам мира, существам с темными сердцами и холодными душами.
Волк не может не желать отомстить за то, что сделано с ним давным-давно, за то, что его
вынудили стать тем, для чего он не предназначался природой. Вервольфы ненавидят
самую свою пересозданную природу и боятся ее, несмотря даже на то, что преображение
даровало им бессмертие. В этом отношении они существенно отличны от Адама Глинна,
которого Махалалель сотворил до них, и который не испытывает к своему создателю
ничего, кроме благодарности. И за сходство с людьми и за бессмертие.
Создавая вервольфов, Махалалель не сумел достичь того, ради чего трудился. Их
человекоподобие несовершенно, и души их - не холодные души людей, но и не жаркие
души Других. Они больше не истинные волки. Волчица, их предводительница, считает:
требуется ни больше, ни меньше, как полное преображение мира, при котором сгинут
люди и все, созданное ими, чтобы вервольфы вновь стали подлинными волками. Кажется,
у них нет места в нынешнем порядке вещей, и по этой причине они (не считая Пелоруса)
постоянно объединяются с людьми или Другими, целью которых становится сокрушить
или изменить этот порядок. Но, пожалуй, они заблуждаются касательно того, в чем их
благо, поскольку из того, что мы знаем о порядке вещей, верно одно: он не таков, каким
представляется. Конечные цели истины и жребия сокрыты пока ото всех сколь угодно
усердных пророков и ясновидцев.
Люсьен де Терр "Истинная история мира", 1789
Мир - единое целое, и его нужно признавать таковым. Магия фрагментов и
диссоциировнных объектов, симпатическая во всех ее видах, воздействует на связи,
неотъемлемые от изначальной целостности всего сущего, но, в основе своей,
тривиальные. Это уровень, на котором алхимик, волшебник-кустарь и знахарь работают с
некоторым успехом, но истинный маг должен пытаться пойти дальше манипуляций с
веществом и отдельными душами. Он должен стремиться к воздействию на самый мир,
как единое целое.
"Критика чистого разума" Канта показывает, что мы способны познать мир лишь,
как совокупность феноменов, вещей, какими они являются нашим чувствам. Сами же
вещи в себе, ноумены, мы постигаем только путем рассуждений. Конечно, мы охотно
предполагаем, что вещи действительно таковы, какими кажутся. Да и может ли
воображение легко и спокойно приноровиться к идее, что внешность откровенно
обманчива? Но нашему восприятию присуща хаотичность. Здравый смысл требует от нас
исходить из того, что вещи именно то, чем кажутся, видимость стабильна, и ноумены
будут всегда, как и прежде, отражаться в тех же феноменах.
Если видимость стабильна и достойна доверия, то наука, которая пытается познать
сокровенный порядок феноменов, - это единственная истинная и достижимая мудрость.
Но если видимое не полностью стабильно в пространстве и во времени (которые сами
скорее феноменальны, нежели ноуменальны), то наука ограничивается наблюдениями
лишь настоящего момента, и а видимый мир, который она описывает, может в любое
время полностью перемениться. Такое уже случалось несколько раз в течение
человеческой истории. Не исключено, что это происходило гораздо чаще, чем
представляется на первый взгляд, поскольку и сама людская память - это всего лишь
видимость. Мир движется в будущее, но его собственное прошлое сокрыто глубоко
внутри, он несет его в себе, не осознавая этого, так что всем и каждому чудится, что он
всегда был таким, каков и ныне.
Но, если видимый мир действительно меняется таким образом, что ноумены
постоянно порождают различные ряды связных феноменов, что определяет перемены?
Что создает один мир вместо другого? Не исключено, что все перемены определяет
неверное слово.
У нас под рукой есть кое-какие готовые ответы. "Бог" был изобретен как раз для
того, чтобы заполнить этот пробел в объяснениях. Он творит, и его орудия чудеса и
волшебство. Акт творения не требует ни причины, ни физической силы, но лишь Его
Власть и Волю. Но что мы можем знать о Боге, кроме того, что он непостижим, пути Его
неисповедимы, а чудеса велики? Можем мы действительно сделать вывод или даже
предположить, что он бессмертен, невидим, всемогущ и, как мы надеемся, благ? Хотя
некоторые из этих определений представляются позитивными, в действительности они
негативны и признают только, что Бог не феноменален, он вне видимости, и он, в
сущности, фундаментальная связь между феноменальным миром и ноуменальной
реальностью. Бог - это лишь бойкое словцо, которым подменяют искомый ответ. Таково
же и любое воображаемое разделение его на целый Пантеон или на великое множество
духов и душ, что способствует работе магов. То же можно сказать и о дуализме БогСатана.
Что же тогда предстает перед нашим Внутренним Оком? Простая иллюзия, которая
является нам в грезах и кошмарах, видениях и образах? Когда святые уверовали, что
беседуют с Богом и его ангелами, не были ли они просто безумны? Видим ли мы во сне
иную феноменальную реальность, значительно менее стабильную, чем та, которую видят
наши глаза, или мы проникаем в хаос, который лежит за пределами феноменального
мира?
Невозможно ответить на эти вопросы, на протяжении многих столетий их считали
неразрешимыми. И есть один и лишь один способ достичь определенности, а именно,
сказать: либо мир действительно таков, каким представляется, либо нет. Если нет, то это
мир, который мог бы, в принципе, быть другим, и его можно, в принципе, сделать другим
с помощью рассчитанного преображения и пересоздания. В этом случае, истинная
мудрость не в науке, но в магии, и подлинная цель мудрости - это божественное
прозрение, достижение истинной Власти и Воли.
Если это вопрос одной только веры, можно, безусловно, предпочесть тезис магов.
Необходимо работать с символическими представлениями, потому что нет другого
способа для разума охватить мир, а без такого охвата не возможно управлять им. Моим
символом мира станут крест в круге (Роза и Крест) и Птолемеева Вселенная, Колесо
Времени и Древо Сефирот, и все это я объединил в общий рисунок. Купол, освещаемый
солнцем, луной или звездами, есть способ признания и прославления перемен и
переменчивости. Расписанный пол - символ стабильности. Купол над головой и
Диаграмма под ногами вместе составляют карту Вселенной для моего внутреннего ока,
позволив мне поместить себя в самое сердце Творения.
Само призывание по сути своей интроспективно, и должно направляться скорее
внутрь, чем наружу. Если в грезах есть что-либо, кроме пены и накипи повседневных
мыслишек, то это средства, с помощью которых можно взрастить семена истины, власти и
мощи, заставить их расти, цвести и приносить плоды. Жизненно необходимо уйти за
пределы простых видений и образов на более глубокий и сокровенный уровень
внутреннего переживания.
Мы должны остерегаться слишком большого доверия к нашим видениям. Истинное
озарение может потребовать разоблачения всех создателей идолов, которые стоят между
отчужденной душой Небом, то есть, между человеком и космическим разумом, который
есть сумма всех Творцов. Но мы должны не только спросить: "Возможно ли это?", но и
"Может ли это продолжаться?"
То, что я делаю, опасно не в одном и не в двух отношениях. Главные опасности
образует абсурдная пара: Сцилла и Харибда. Между ними остается лишь очень узкий
фарватер. Это опасности войны и мира, борьбы и бездействия.
С другой стороны, когда бы я ни добивался стадии магического присутствия, я
отворяю свою душу царству конфликтов, поскольку выберу ли я оценку вселенской души
как единого Бога, или как целый пантеон, не может быть сомнений, что она различными
способами восстает против себя самой. Какие бы имена я ни произнес, желая помощи в
этих поисках озарения и мощи, призыв будет означать отрицание других, ведь почитать
одно божество, всегда означает отвергать другое. И великодушие одного божества может
не превзойти гнев другого.
С другой стороны, есть совершенно иная опасность, а именно та, что проникновение
мой души в макрокосм может стать целью, а не средством. Процесс проекции, который
некоторые открыто называют экстатическим, предлагает присущие ему награды, так что
те, кто приобретает известный опыт, часто теряют всякий интерес к делам материального
мира, став приверженцами трансцендентного. Возможно, здесь и причина того, что
Другие, которые, кажется, некогда существенно превосходили числом людей, теперь
почти не встречаются. Возможно, они слишком легко достигли экстаза, болевая преграда
слишком слаба, чтобы надежно сдержать их. Но, не исключено, это просто домыслы.
Указание для возможных учеников: я начертал все известные мне фазы отбытия.
Сперва теряешь ощущение массы и местоположения, так что душа, кажется, парит
свободно; тогда возможно пуститься в одиссею по миру и за его пределы, в царство звезд,
но соблазнов этого рода надо избегать.
Образы текут более свободно в этой фазе: Вавилон голосов, которые многие
принимали за голоса мертвых или наставления святых и пророков, но необходимо
усвоить, как не стать их жертвой. Их зов - это песня сирен, полная обещаний, которые не
осуществятся.
Далее следуют ярчайшие видения, на нас наваливаются зрительные образы. По сути,
они таковы, что труднее пренебречь ими, чем голосами. Следует обращаться
...Закладка в соц.сетях
