Жанр: Научная фантастика
Филумана
...денные слепые щенята. И я щедро поила их
той же целебной влагой, которой омывала раны.
Дело было сделано.
Я глубоко вздохнула и открыла глаза. Спустилась темнота, костры догорали, мои
ладони лежали на коленях, и не было в них ни острого скальпеля, ни губки с живой водой.
Кто-то сидел передо мной все в той же позе, которую принял когда-то Никола, но это
был, конечно, не Никола.
- Имя! - громким шепотом подсказал сзади князь Михаил.
- Антон, - отчетливо, но удивленно произнесла я. И Антон открыл глаза.
- Госпожа... - прошептал он.
Не было в его голосе ничего, кроме бесконечной благодарности..
К Антону уже бежали люди... Первая, разумеется, Лизавета. Его осторожно хлопали по
плечу, помогали поднять на слабые, еще непослушные ноги. Бабы-поварихи утирали слезы.
"А что ж мне никто не помогает?" - удивленно подумала я.
Сил не оставалось ни на что. Качни сейчас дуновение ветерка листики на деревьях - и я
не выдержу, свалюсь прямо в багровые угли кострищ.
- Княгиня, - произнес мягкий голос Михаила.
Теплые сильные руки обняли меня за плечи, поправляя сползающую накидку.
По-моему, князь плакал. Или едва сдерживал слезы.
"Не надо, - хотела сказать я. - Ведь все получилось!"
Но вместо этого мои непослушные губы чуть слышно спросили:
- Князь, это был гипноз?
- Да, конечно. Разумеется Это был гипноз. Моя милая, замечательная, великолепная
княгиня! - со счастливым смехом откликнулся Михаил.
Я протянула руку к шее, чтобы поправить капюшон накидки, и отдернула пальцы. Они
наткнулись на горячее, как сковорода, сплетение нитей Филуманы.
- Ой, - неуверенно сказала я.
Потому что бояться, в сущности, было нечего - поверхность Филуманы, прилегающая
к шее, не жгла, не пекла, а все так же нежно обволакивав кожу.
Утро невозможно было отменить, а очень хотелось.
За окошками веселилось солнце, ржали лошади, перекрикивались люди, туда-сюда
носилась Лизавета, радостная как никогда. Я забилась под покрывало и занималась тем, что
боялась всего вокруг, всего, во что вляпалась.
- Лизавета, - попросила, чуть высунув наружу нос, - позови князя.
- Сейчас подам вам одеться, - побежала та к платьям.
- Князя! - истерично рявкнула я и вновь спряталась в темноту, горящую почти
полутора десятками мыслей и чувств людей вокруг избушки, суетящихся и собирающихся в
дорогу.
Лизавета выронила из рук гребешок и с недоплетенной косой юркнула в дверь.
Не прошло и минуты, как вошел князь, осторожно кашлянув.
Я откинула покрывало, села на кровати в одной сорочке - мне все было безразлично.
- И что мне теперь делать, князь? - спросила я с ожесточением, будто он был
виновником всего. - Выйди, Лизавета! - заорала я сунувшейся было белобрысой голове. -
Что, князь, делать? Обходить каждое утро все княжество, рассказывая каждому из
подданных, как я его люблю, и гладить каждого по голове, чтобы они не посваливались в
навьей истоме?.. Я не смогу так жить!
- Княгиня, - бодро заявил Михаил. - Загадка несложная, но требует времени на
объяснение. Мы с вами чудесно поговорим перед обедом...
- Нет! - вскрикнула я. - Я никуда не тронусь, пока вы все не объясните!
Михаил помолчал. Кивнул:
- Хорошо, княгиня, остановимся здесь.
Я тут же представила, что придется целый день смотреть на черные пятна костриш, что
они каждую секунду будут напоминать о моем господском рабстве, о том, что я больше
принадлежу не себе, а своим слугам, до которых мне и дела нет... И я вскрикнула:
- Нет! Мы поедем. Трогаемся немедленно. Но вы сядете в мою карету.
- Княгиня, - с некоторым сомнением начал Михаил, - если вам нездоровится...
- Я здорова, черт меня подери! Но... князь... я боюсь оставаться одна, наедине со
своими слугами, - добавила я почти умоляюще. - Не привыкла я так. И не смогу. Чтобы
люди зависели от меня до обмороков, до готовности немедленно умереть, сгореть заживо в
костре! Если вы сейчас же, в карете, не расскажете мне все-все и не поможете, я... Я сама
тогда сойду с ума - как бы потом не было плохо моим слугам!
Лицо князя на мгновение дрогнуло, но читать его мыслей я не могла и потому не знала:
то ли он испугался за меня, то ли, наоборот, меня? То ли просто подумал о чем-то совсем
другом? Он только сказал:
- Княгиня, я немедленно иду в вашу карету и жду вас. Коротко поклонился и мягко
прикрыл дверь за собой.
- Антон, трогай! - приказала я, запрыгивая в карету.
Мой новый кучер молодцевато щелкнул кнутом, и карета двинулась, мелко сотрясаясь
на рытвинах. Мы с князем, сидя друг против друга, то и дело соприкасались коленками.
- У вас не совсем удобная карета, княгиня, - наконец нарушил молчание Михаил. - Мы
могли бы поменяться - я отдал бы вам свою, а сам ехал в вашей. Или пересел бы на своего
Чернавца -я с удовольствием проедусь верхом...
- Вы меня обманули, это был не гипноз! - прервала я его.
- Княгиня, я не знаю смысла этого слова, - напомнил Михаил.
- Гипноз - это внушение.
- Тогда это был все-таки он. Вы внушили кучеру, что он умер, а новому человеку - что
он является Антоном.
- Человек под гипнозом как бы спит! - не сдавалась я.
- Тогда - не гипноз, - согласился Михаил, - Вокруг вас никто не спал. И вообще я не
слышал, чтобы кто-нибудь из князей и лыцаров отдават приказания спящим антам. Ха, это
было бы забавно! - развеселился он, видимо представив такую картинку.
- Еще гипноз нужно снимать, - поделилась я. - Сказать: "Раз, два, три!", хлопнуть в
ладоши - и чары гипноза спадут, а человек станет прежним.
- Вот этого точно не получится, - пригорюнился князь. - Ваш Никола умер. Смерть -
безвозвратна. Только Христу дано было вернуться...
- Вы уверены? - прервала я его, не желая слушать про воскрешение Христа. - Если я
сегодня вечером проделаю с моим кучером тот же фокус, что и вчера, я точно не смогу
отменить Антона и вернуть на место Николу?
- Никола умер, - терпеливо разъяснил князь. - Вы можете сегодня убить своего Антона
- никто вам и слова поперек не скажет. И можете на месте Антона создать нового человека.
Конечно, вашему кучеру трудно будет выдержать подряд два изменения в такой короткий
срок... Его тело может умереть вместе с душой Антона... Но если кучер выживет - это будет
уже третий человек.
- Но вы согласны, что тут все-таки внушение?
- Княгиня, тут больше чем внушение. Тут вера. Мы с вами верим в Бога, единого в трех
лицах, мы - рабы Божий, и нам для внутреннего спокойствия этого достаточно, хоть мы Бога
никогда не видели. И даже представить его, единого, но в трех лицах, можем с трудом. Анты
тоже в него верят, но им этой веры для жизни недостаточно. Они говорят, повторяя за нами,
что верят во Всевышнего, а на самом деле верят только в нас, своих господ. Мы для них -
Бог на Земле. И эту их веру нужно подкреплять, ведь человеку без веры - не жить. Хотя и
подкреплять нужно осторожно - по двум причинам. Одну причину вы мне давеча назвали: на
всех антов нас, господ, просто не хватит. А вторая причина - этого и не нужно! Достаточно,
если пятьдесят человек в моих теремах истово верят в меня. Потому что видят меня каждый
день, а то и по несколько раз в день. Они получают от меня приказания, похвалу или строгое
наказание - дйя подкрепления веры, что благость, что кара - все едино. На пятьдесят истово
верующих приходится тысяча пятьсот верующих горячо (я условно говорю, вы же
понимаете). Эти полторы тысячи видят меня совсем не так часто - хорошо если в месяц раз.
Но видят. А еще видят пример пятидесяти истово веряших в меня ближних слуг. А вера,
княгиня, вешь заразительная. Так что этим полутора тысячам хватает. Ну а уж они входят в
общение с пятьюдесятью тысячами остальных антов моего княжества. Те, конечно, верят
уже совсем не горячо. Остается место и для поклонения, например, нечисти. Небольшого, но
поклонения. И это не опасно. Потому что для каждодневной работы антов на полях и по
хозяйству их веры в меня хватает. Да и лыцары моего княжества берут I часть моих
княжеских забот на себя, поддерживая веру не только в свое, лыцарово, господство, но и в
мое. А если уж появлюсь я перед кем-либо из антов лично, то тут вера так всколыхнется!...
А Витвина поможет ей всколыхнуться еще выше. Видите, все просто, княгиня. И не надо вам
расстраиваться по таким пустякам.
- Хорошо вам говорить. А из-за меня человек умер.
- Это прискорбно, но тут случай особый. Я потом поразмышлял на досуге и думаю, что
особой вины вашей в навьей истоме кучера и нет, пожалуй. Есть обстоятельства, которые
сложились самым неблагоприятным образом.
- Какие такие обстоятельства? - сердито спросила я. А сама изо всех сил надеялась, что
Михаил сейчас как добрый волшебник снимет этот груз с моей души!
- Смотрите: кучер был в ближнем кругу кавустовских слуг, его вера в лыцара Георга
была крепка и благостна. Но появились вы. Вы и Филумана. И первое же ваше приказание,
отданное, может быть, даже самым небрежным образом, вырвало с корнем из его сердца
лыцара Георга, и сердце это открылось для вас. Если бы не обстоятельства, отвлекшие вас
для общения с другими людьми - с лыцарами, с княжеским представителем Селиваном, даже
со мной, вы бы, конечно, нашли минутку сказать своему - теперь уже своему - кучеру
несколько слов. И ему бы этого хватило для продолжения веры. Но слова не были сказаны, а
сердце - или, если хотите, душа - без веры долго не может. Вот и захлебнулся ваш Никола в
пустоте. Не упало семя веры в готовую - уже взрыхленную и унавоженную - почву. А раз не
упало, так и не взошло.
- И что, правда князь настолько могущественнее лыцара, что может одним своим
приказом искоренить, как вы говорите, веру в лыцара из сердца подданного? - с вновь
проснувшейся надеждой спросила я.
- Уж не хотите ли вы повернуть карету и направиться опять в гости к собаке Георгу? -
весело усмехнулся Михаил моей робкой надежде. - Полноте, княгиня. То, что без всяких
затруднений удалось с одним-единственным кучером, вряд ли возможно с тремя-четырьмя
десятками Георговых слуг - вместе-то хранить старую веру не в пример легче! Да и не было
у кучера установки от прежнего господина противиться вам, своей законной княгине. А
теперь-то уж Георг наверняка позаботился внушить слугам своим мысль об опасности
нежданно-негаданно явившейся госпожи. Вы, конечно, легко бы развеяли их опасения и
выкорчевали нехорошего лыцара из их душ - хватило бы одного-двух дней. Но убьют-то вас
много раньше! Так что не стоит возвращаться, все вы правильно сделали, княгиня. И сейчас
делаете правильно! - Ох вы и льстец! - пожурила я князя и засмеялась. Он так легко и
спокойно развеял мои утренние терзания, что я готова была простить ему все, даже если б он
назвал сейчас меня первой красавицей мира.
Но он почему-то не воспользовался представившейся возможностью. Впрочем, ему
простительно - он ведь тоже не мог читать моих мыслей. Пришлось переключиться на
другую тему.
- Хотите, и я открою вам страшную тайну, - все еще улыбаясь, сказала я, - Знаете, для
спокойной и комфортной жизни мне вовсе не обязательно верить в Христа, триединого Бога,
Будду, Аллаха или еще кого-нибудь. И в том мире, откуда я явилась, вера в божественное не
считается таким уж жизненно необходимым фактором.
- Мир без антов? - задумчиво прокомментировал Михаил. - То-то вы толковали о
равенстве людей... Тогда понятно. Без антов, пожалуй, да, различие между людьми не такое
уж значительное. Скажу вам по большому секрету, княгиня: я тоже прекрасно дышу, даже не
будучи уверен, что Всевышний каждую минуту пристально наблюдает за мной, оценивая
каждый мой вздох и взвешивая на своих божественных весах мою добродетельность или
порочность. Но давайте подержим наш маленький секрет в себе, не доводя его до сведения
Святой Церкви. Не потому, что я так уж сильно ее опасаюсь Просто завершающий Бог, Бог
небесный, с которым общение происходит только в церквах, да и то в одностороннем
порядке, - этот Бог тоже в какой-то мере необходим антам. Не могу сказать точно, в какой
мере, но ведь мы для них - живое воплощение воли Всевышнего, проводники божественного
смысла непосредственно в их тусклую жизнь.
- Князь, да кто такие анты? Как их отличить?
- О, княгиня, очень просто! Анты - это все. Кроме господ, нас, носящих гривну. Кроме
господского приплода, тех, кто кровь от крови, плоть от плоти господской. То есть
господские отпрыски, дети князей, лыцаров. Они без гривны, потому что их родовую гривну
уже носит кто-то другой. Возможно, гривна примет их, когда подойдет срок, возможно,
отвергнет - сие неведомо, поскольку не проверено, что бы там ни говорили волхвы. В числе
таких людей, например, мой брат Порфирий. Да и я был просто господским приплодом, пока
не возложил на себя гривну. И вы. Хотя нет. Вас господским приплодом не считали. Потому
что никто и подумать не мог, что вас может принять гривна! Будучи княжной, вы в глазах
всех являлись всего только голутвенной...
- Да, слышала это слово, - обрадовалась я. - Иннокентий, один из лыцаров Сурожского
княжества, называл так дядьку Георга Кавустова. Того дядьку, который и совершил подлое
убийство моего отца. Подстерег на переходе из одного мира в другой - я вам говорила про
этот переход. Есть такой в усадьбе Шагировых и сейчас заделан металлической дверью -
Еще бы, помню, конечно! - кивнул Михаил. - И про пса-дядьку знаю. Голутвенные - самые
опасные люди в мире. Я наш мир имею в виду. В вашем, как я понял, раз нет антов, нет и
голутвенных - все только господского рода.
- Ну, вообще-то и у нас более чем достаточно верующих людей, - вынуждена была я
развеять иллюзии Михаила о нашем мире.
- Но они верят в триединого Бога и других отдаленных. небесных богов - из числа тех,
которых вы назвали, так ведь? Им же не нужно верить еще и в господ, являющихся земными
богами?
- Некоторым и это нужно, - развела я руками.
- Но, наверно, никто из них не пойдет на смерть за своего земного господина и не
зачахнет от навьей истомы после господской смерти? - не сдавался Михаил.
- Боюсь, что даже и таких фанатиков у нас предостаточно, - вздохнула я.
- Значит, ваш мир не отличается от нашего столь уж решительным образом, -
вынужден был признать князь, - Он только чуть совершеннее, но состоит из всех тех, кто
есть и у нас. Только в других соотношениях. Видимо, антов у вас гораздо меньше.
- Чем-то все-таки отличается, - задумчиво сказала я. - Не припоминаю, чтобы в нашем
мире были возможны такие фокусы, как, например, мой вчерашний - с Николой-Антоном...
- Тпру-у! - зычно крикнул Антон с облучка. Карета остановилась.
Князь приоткрыл дверцу, спросил у подскакавшего Нико-дима:
- Что?
- Сурожская граница, князь! - бодро отрапортовал тот. А в мыслях у него был
радостный задор, готовность и желание подраться.
- Будет пограничный контроль? - удивленно полюбопытствовала я.
- Контроль? - переспросил князь, затворяя дверцу. - Нет, ничего не будет, но теперь
надо двигаться осторожнее. Мы поменяем наш порядок. Впереди поедут двое всадников. И
позади двое. Вашу карету, княгиня, уж не взыщите, мы поставим после моей. Оно и
безопаснее, и к тому же мы выехали из вашего княжества - вам больше незачем показывать
свое главенство.
- Так быстро мое княжество закончилось? Всего полтора дня пути? - грустно покачала
я головой. - А я - то считала себя богатой госпожой!
- Вы богаты, очень богаты, - смеясь, утешил меня Михаил. - Если хотите знать, по
богатству с Сурожским княжеством могут сравниться еще только два-три, не больше. Не
считая, конечно, Вышеграда. Я вот не в пример беднее вас. Хоть княжество Кравенцовское
даже пообширнее Сурожского, но угодья наши поплоше... Горы, камни, пустыни, глиноземы
- с вашими тучными плодородными равнинами и не сравнить! А Турское княжество, в
которое мы въехали, - оно просто длинным клином вдается сюда, в сурожские земли. И все
равно даже этот клин много плоше ваших, княгиня, угодий: гнилые леса, болотная ряска,
нечисть в изобилии. Сам же славный княжеский город Тур - малая деревенька по сравнению
с Су-рожем...
- Князь, вы верите в нечисть? - изумилась я. - Мне показалось, что это удел антов! -
Верить - да. Верить и подчиняться. Я же просто знаю, что нечисть существует. Виды
нечисти разнообразны, пользы от нее никакой, и подчиняться ей я не собираюсь.
- Знаете? Вы встречались с нечистью?
- Нет, не встречался, - с сожалением признал Михаил. - Да и как же мне с ней
встретиться, когда она господ как огня боится. Наши гривны для нее - страшнее страшного.
Тушки побитой нечисти видеть приходилось - тьфу, мерзкое зрелище. Мои ратники из
голутвенных хвастались, на копьях показывали эту пакость смердящую. А в живом виде -
куда там! Нечисть от наших с вами княжеских гривн на версту, поди, сейчас разбегается!
- Князь, - постучал в окошко подъехавший Порфирий. - Не прикажете ли на полянке
обед подать - вот подходящая. А то потом в буреломе такой хорошей и не отыщем.
Ненависть его не охладела ко мне даже после вчерашнего, когда уж все, а не только
мои личные слуги, прониклись ощущением моего господского права. Порфирий, как мог,
боролся с этой ненавистью, невыносимой ему самому. А мог только молитвой. Даже и
сейчас, при обращении к Михаилу, в его голове на заднем плане звучал плохо различимый
речитатив очередных молитвенных слов.
Князь обернулся ко мне: - Что, княгиня? Выйдем на солнышко, пока его не скрыли
ветки дикого леса? Погреемся, разомнем молодые косточки, а заодно и пообедаем!
Сидя вместе с князем, по обычаю, во главе импровизированного стола из полотняных
скатертей, расстеленных прямо на траве, я уже допивала бодрящий кисленький клюквенный
морс, когда кто-то чужой краешком своей воли задел мое внимание. Сам того не желая.
Я прикрыла глаза. Попыталась среди разноцветных шаровых молний сознаний моих
спутников отыскать этого чужого. И не нашла. Его не было.
Зажмурившись сильнее, я даже прикрыла глаза ладонью, чтобы убрать мешающее
красное марево света, проникающее через веки.
- Княгиня? - обеспокоенно спросил тут же Михаил.
Разговор за столом смолк.
Я покачала второй ладонью - не мешайте! - и огляделась вокруг еще внимательнее.
Чужой был. И не был. Какие-то неяркие светлые полоски. Туманные мазки. Они то
проявлялись, то исчезали. В центре каждой полоски легкой искоркой вспыхивала чужая
мысль- даже не сама мысль, а ее мимолетный отблеск - и гасла тут же.
За нами следили. Отовсюду - и как бы ниоткуда. Нами очень сильно интересовались,
но кто? Я не видела его личности. Все смазано, нечетко. Здесь - и как бы не здесь.
Открыв глаза, я бросила осторожные взгляды туда, где заметила посверкивание
отражений чужой мысли. И опять - ничего. Листья, трава, ветки покачиваются под
дуновением легкого ветерка. Вспорхнула, зачирикав, пичуга. По стволу, цепляясь коготками,
порскнула вверх белка.
- Князь, - вздохнула я, - вы должны мне поподробнее рассказать про обитающую в
здешних лесах нечисть.
- Мне нечего особенно вам и рассказывать, - огорченно развел руками Михаил. -
Нечисть - она маленькая, грязная, волосатая, одевается в невыделанные шкуры, в лохмотья,
дурно пахнет...
- Это я уже слышала. Но вы сказали, что эта малоприятная, неопрятная и вообще
нецивилизованная нечисть способна заставить подчиняться своей воле вполне
цивилизованных и законопослушных антов?
- Да уж, если бы не наше благородное влияние - господ князей и лыцаров, если бы не
церковь с ее стройной верой в подчинение верховному нашему Богу, да если бы не гривны
наконец-то, боюсь, по лесам и полям вокруг властвовали бы эти - как вы сказали? -
нецивилизованные. А тихие, законопослушные анты им бы служили, как служат сейчас нам.
- Ага, бремя белого человека!
- Какого человека, княгиня?
- Белого. У вас встречаются черные люди?
- Что вы, бог миловал! Нам и нечисти хватает.
- А в нашем мире встречаются. С черным цветом кожи. И с желтым. И с красным. И к
нечисти они никакого отношения не имеют - такие же люди, как и белые. Но это сейчас так
считается. А до распространения понятия равенства белые люди, лучше вооруженные,
приезжали - приплывали в основном - в страны, населенные черными, желтыми, красными
людьми. Завоевывали их, превращали в рабов. Но при этом оправдывали себя тем, что несут
свет цивилизации тому, кто сам такую цивилизацию создать бы никак не смог. Несут и
навязывают - насильно, с немалыми трудностями. Но, мол, куда ж денешься?! Это, мол,
наша обязанность. Высокая миссия. Бремя белого человека. Вот и вы несете свою власть
антам. Чем тоже очень горды. Так уж антов закабалили, что они без вас и не могут! А
оказывается, могут. Князь смотрел на меня несколько растерянно. Видимо, подобные мысли
никогда не приходили ему в голову.
- Да-а, - сказал он наконец. - Слушать вас, княгиня, - это дорогого стоит. Такие
истины глаголете...
И опять замолчал и впал на некоторое время в задумчивость. Покачал головой.
- Вам бы, княгиня, с Каллистратом Оболыжским поговорить. А я бы посидел
рядышком, послушал. Он очень любит разговоры такие - о мироустройстве, правильности
его, об истории. Я тут вам, княгиня, неважный собеседник.
- Каллистрат? Ну и имечко.
- Не нравится? А он гордится. Его так назвали в честь одного из пращуров -
достославного Каллистрата. Правда, тот не книжником был - все больше мечом махал.
- А что значит "книжник"? Какой-то чин при церкви, вроде летописца?
- Летописцы - то само по себе. Хотя летописцы - тоже книжники по большей части. А
книжник - это уважительное наименование. Книжники встречаются и среди церковных, и
среди господ, даже среди антов! Анту, правда, книжником прослыть сложнее. Некогда ему
старинные грамоты читать - служить надо. Землицу пахать, ремеслами заниматься. Но если
случится, что господин назначит ему службу писаря или еще какую, связанную с грамотой,
то может и ант стать книжником - почему нет?
- Но Каллистрат не ант?
- Каллистрат - господский отпрыск. Лыцары Оболыж-ские издавна князьям
Квасуровым служили. - Так он лыцар? - Отпрыск лыцара. - Князь! - затарахтел Порфирий в
каретное окошко. - Впереди завал на дороге. Старая ель упала, перегородила путь. Как бы
заночевать здесь не пришлось: пока расчистим проезд для карет - так и темнеть станет!
- С чего бы она упала вдруг? - засомневался Михаил, вылезая из кареты.
Я вышла следом, и давешнее ощущение чужого внимания охватило меня с новой
силой. Удвоенной. Неопределенность фокусировки источника этого внимания не помещала
понять, что этих источников уже не один, а два. Слишком уж ощутимо они различались.
Первое внимание было синевато-воздушным, не слишком напряженным, как бы
меланхоличным. Второе, наоборот, все было пронизано всполохами тяжелого предвкушения,
злой готовности к действиям.
- Князь, - тихонько предупредила я. - Нас здесь ждали.
- Это точно, - согласился Михаил. - Поглядите: ель-то не такая уж и трухлявая была,
чтоб самой падать. Тут крепко постарались, пока перегрызли ее.
- Перегрызли?
- Ну не топором же рубили - сами посмотрите, княгиня, как измочалено все! Ясное
дело - это засада. Место удобное. Да только мы здесь до темноты ждать не будем.
- Но Порфирий сказал, что каретам не проехать?
- Это если мы дорогу будем расчищать топорами.
- Имеется другой способ?
- Имеется, княгиня, - хитро улыбнулся Михаил. - Мы как цивилизованные люди -
правильно говорю, цивилизованные? - проложим себе дорогу не мечом, но огнем. Ролка! -
приказал он одному из спешившихся всадников. - Тащи сюда бадью с той мерзкой поганью,
что нам Каллистрат в дорогу дал - помнишь?
- Еще бы! - просиял Ролка и кинулся к подводе.
- Мерзкая погань?
- Сейчас увидите, княгиня!
Ролка шел, ступая осторожно. Руки его с трудом обхватывали огромную темную
бутыль, искусно оплетенную ошкуренной красноватой лозой.
- Трошка, помоги! - кивнул князь другому всаднику. Вдвоем Ролка и Трошка
взгромоздили бутыль на огромный ствол поваленной ели. Ролка - не без груда - вытянул из
горлышка громко чмокнувшую пробку. Запах пошел такой, что я сразу поняла, с чего вдруг
князь назвал содержимое поганью, да еще и мерзкой.
Мы невольно сделали шаг назад.
Отворачиваясь и стараясь не очень дышать, Ролка с Трошкой осторожно накренили
бутыль, и из нее на еловый ствол потекла бурая маслянистая жидкость, похожая на нефть.
Оба прекрасно представляли, что будет дальше - веселое быстрое пламя так и затанцевало в
их мыслях. Но действительность оказалась более впечатляющей.
- Достаточно, - скомандовал Михаил.-Уносите погань. Княгиня, давайте отойдем еще
чуть подальше. А ты, Никодим, поджигай, но осторожно, чтоб не получилось, как с
Тимохой.
- А что было с Тимохой?.. - начала задавать я вопрос, но ответ уже появился в голове
Никодима: обезображенная фигурка корчилась в жадном пламени.
- Сгорел, - подтвердил воспоминания Никодима князь.
Трагический опыт был учтен. Никодим, не подходя, цокнул кресалом, запаливая
ветошь. И когда небольшой факел занялся, все так же не приближаясь, точным броском
направил сноп огня на залитое мерзкой поганью место.
Ахнул метровый столб пламени, опаляя все вокруг. Я, закрываясь руками, еще
отступила, мои спутники возбужденно загалдели: сосна, прогорая посередине, на глазах
разваливалась пополам.
- Вот это скорость, - пробормотала я.
- Да, - гордо подтвердил Михаил. - Книжник-книжник, а иногда такие штуки
раскапывает в старинных рукописях!
Пламя выжрало довольно широкий проход и стало стихать на глазах. Окружающая
сырая зелень не занялась, и, похрустев сухими мертвыми сучками, огонь угас. Все
закончилось почти так же быстро, как и началось. Наступила оглушающая тишина.
Я закрыла ослепленные пламенем глаза и только тут поняла причину столь
оглушительной тишины чужое присутствие на чисто исчезло. И присутствие номер один, и
номер два. Я так привыкла к легкому, как зудение, фону чьего-то разлитого по пространству
внимания, что даже почувствовала себя одинокой и брошенной.
- Их не стало, князь.
- Кого? - спросил Михаил, наблюдая, как топорами расширяют проход, проделанный
пламенем.
Я кратко описала ему свои ощущения. Описания его не порадовали.
- И вы дума
...Закладка в соц.сетях
