Жанр: Научная фантастика
Филумана
...ся ко мне отче. Но я отстранила его и, морщась, сказала:
- Ступайте, ступайте! И распорядитесь, властью данной вам свыше, чтобы мне в покои
принесли лучших блюд. Отведать. Проследите - лучших!
Батюшка затряс головой, мелко кивая, и торопливо прикрыл за собой дверь.
А я подивилась тому, как быстро вошла здесь в образ владетельной княгини, как
естественно и непринужденно отдаю всем и каждому приказы, нисколько не сомневаясь, что
они будут выполнены. Причем самым тщательнейшим образом.
Всему виной отношение окружающих. Не зря говорят, что короля играет свита: если
все вокруг, лишь завидев Филуману на моей шейке, тотчас упадают на колени, то как не
почувствовать себя высшим существом, которое не только вправе, но и обязано говорить со
всеми вокруг исключительно языком приказов?
Но было и еще что-то: почти физическое ощущение податливости окружающих, будто
они все из мягкого пластилина. Казалось, прикоснись я к любому из них, вылеплю что
угодно - зайчика, шарик, а захочу - вообще раскатаю в лепешку
Раздражаясь, я тряхнула головой: мистика да и только! Придумается же такое...
А мысли окружающих читать - не мистика?
Я медленно прошлась по уютному помещению предбанника. Заглянула в следующую
дверь. Обнаружила нечто вроде изысканной ванны, наполненной водой.
Вода была теплая, приятная, с нежным мятным запахом. Я ополоснула в ней ладони,
осторожно смыла с талии подсохшие корочки крови.
Не перенести ли мне свою резиденцию сюда? Здесь так приятно... И наверняка все
устроено моим отцом. Вряд ли демонический Георг-Аполлон мог додуматься до такой
версальской изысканности. Это наше, шагировское! - горделиво отметила я. Хорошо хоть
пригретый отцом отпрыск рода Кавустовых не спешит разрушать великолепие княжеской
усадьбы, а сохраняет как может.
Пригретый на свою голову.
Мысли вернулись к Георгу, и я услышала его голос. Обращенный к собеседнице,
Алевтине.
Ее я тоже увидела - глазами Георга. Впрочем, могла бы и догадаться - по ее
собственным мыслям, направленным исключительно на Георга и пропитанным таким
густым любовным медом, что удивительно, как на объект обожания еще не слетелись все
насекомые округи.
Может, потому, что мысли самого объекта были горше любой горчицы?
Алевтина с Георгом разговаривали, но слов я услышать не могла, я ощущала образный,
эмоциональный подтекст произносимого. И этим выгодно отличалась от собеседницы
господина лыцара. Она горечи подтекста как раз не улавливала, слышала только спокойную
речь своего возлюбленного, не понимая, что же на самом деле творится в его голове. И была
счастлива.
Потом - не очень. Потому что в головах обоих одновременно возник мой образ. Мой и
Филуманы.
По-видимому, Георг ласково (а душа-то клокотала!) интересовался: откуда у
новоявленной княгини взялась Филумана?
На что от нее следовал поток образов (вероятно, соответствующих произносимым
словам), простодушно иллюстрирующих всю историю неудачного покушения брошенной
любовницы на невесту.
По мере того как Георг слушал, градус горечи в его чувствах почти зашкалил, но
внешне это, вероятно, совсем не проявилось, потому что рассказ Алевтины был
благополучно завершен, а сама она, выговорившись, почувствовала себя гораздо спокойнее,
чем в начале беседы.
Георг что-то произнес. И столько ненависти к собеседнице содержалось в его мыслях
при этом, что я была крайне озадачена реакцией Алевтины: та пришла в восторг! Потом
восторг приобрел конкретную формулировку: "Я буду любить тебя вечно". Очевидно, это
были именно те слова, которые произнесли губы Георга.
Алевтина восприняла их как райскую музыку. Я, зная подтекст, - как произнесенный
приговор. И, затаив дыхание, ожидала в ужасе, что Георг убьет ее прямо сейчас. Но
произошло обратное. Ненависть, соединившись с желанием убивать, приобрела в голове
лыцара очертания бешеной похоти. В свою очередь чистое, незамутненное счастье Алевтины
перешло в любовное томление.
И после этого всякая осмысленность в головах обоих пропала - на поверхность
всплыли ощущения. Столь сильные, что я, кажется, покраснела.
Именно это показало зеркало напротив. И еще оно показало, что я, по-прежнему голая,
сижу на остывающем мраморе предбанника.
Плеснув на горящее лицо чистой прохладой водички из ближайшего перламутрового
тазика в виде большой раковины (а может, это и на самом деле была какая-нибудь громадная
морская раковина, поставленная сюда для украшения интерьера), я начала одеваться,
покряхтывая от неудобств в правом боку.
Финал моего одевания как раз совпал с финальным взрывом любовной страсти, отзвуки
которой по-прежнему доносились до меня. Несмотря на подчеркнутое невнимание к ним с
моей стороны.
Я попыталась целиком переключиться на мысли батюшки, который в это время на
кухне пытался объяснить поварам причины своего желания лично заняться отбором блюд
для ужина княгини.
Попытка удалась лишь частично: на заднем плане моего обострившегося восприятия
все еще глухо погрохатывали заключительные раскаты лыцаровой любовной канонады.
Одернув изрезанное на боку и перепачканное кровью платье, я направилась обратно по
темному коридору. Часть лампадок в нем успела погаснуть, и коридор выглядел неуютным.
Тем более что в конце его меня ждали подданные. Одновременно и мои, и Георга. А это
означает неизбежную борьбу за власть, и ставкой в ней, как ни печально, была моя жизнь.
Тронный зал встретил меня тишиной. Последующая анфилада комнат, скупо
освещенных мерцанием свечей в редких подсвечниках, - тоже. За стенами теремов на мир
опустилась ночь. Сквозь поблескивание больших закрытых окон угадывалось неслышное
шевеление темных парковых деревьев.
Создавалось впечатление, что обо мне все внезапно забыли, и от этого становилось
как-то не по себе. Слово "терема" опять стало созвучно слову "тюрьма". Отчаянно
захотелось выйти отсюда - на воздух, на волю.
Прихватила подсвечник и осторожно приоткрыла стеклянную дверцу в парк. Аллеи
успокаивающе поскрипывали под ногами светлым песочком. Парк был большой, я шла
наугад и очень обрадовалась, услышав впереди журчание старого знакомого - фонтана. Того
самого, что располагался возле калитки, разделяющей миры.
С бьющимся сердцем я повернулась туда - а вдруг пост с проделанного мною лаза уже
снят и удастся сбежать обратно, домой, к маме!... Бог с ней, с княжеской властью, со
слугами и парками, зато живой останусь.
Моим надеждам не суждено было сбыться. Караул был на месте, но дело даже не в
карауле - при появлении княгини дюжие молодцы (уже не те, что чуть не порешили некую
никому не нужную княжну при прибытии) дружно повалились на колени, и прошмыгнуть
мимо них назад к маме ничего не стоило. Было б куда прошмыгивать...
Мой лаз успели заделать. Аккуратные швы на месте прорезей вернули жестяному
листу, прикрывающему ход между мирами, первоначальную неприступность. Уж не знаю,
как это Георгу удалось - не очень-то верилось в существование сварочного аппарата в
окружающем меня дремучем средневековье, - но против фактов не попрешь! Мой лаз был
намертво заварен.
Я так расстроилась, что позабыла разрешить бородатым караульным подняться с колен.
Только вытерла с ресниц побежавшие было слезинки и, гордо вскинув голову, зашагала по
знакомым дорожкам обратно - на бой за папино наследство.
На этот раз я не стала пробираться по узким боковым тропиночкам на женскую
половину, а гордо взошла по парадным ступеням прямо в высокий, гулкий вестибюль
отцовских теремов.
Вокруг по-прежнему не было ни души. Но в то же время я явственно ощущала, что
вокруг были люди. Стоило прикрыть глаза - и светящиеся клубки их мыслей загорались
вокруг, как созвездия крохотных шаровых молний.
В одной стороне таких молний скопилось довольно много - целое озерцо огней. Я
направилась туда.
Это был угрюмый в своей темной громадности внутренний двор. Чадили факелы. По
углам прятались тени, колеблющиеся будто в подпитии. Многочисленная теремная челядь
стояла спиной к двери, из которой я появилась, и лицом к помосту, где несколько слуг
устанавливали громоздкий багрово-красный трон - почти такой, как в тронном зале, только
поменьше. Явно намечалось некое мероприятие, куда организаторы меня не удосужились
позвать. Что ж, тем более стоит поглядеть!
Вскоре явился и хозяин трона, как всегда весь в красном. Он был суров ликом, ничто, в
том числе и мысли, не указывало на только что пережитый любовный экстаз. В его мыслях я
прочла желание убивать, столь сильное, что мне стало зябко. Судя по лыцаровым мыслям,
предстояла казнь. Смущало только отсутствие на помосте плахи, виселицы или еще
чего-нибудь этакого.
И еще отсутствовал приговоренный. Но как только на помост понуро взошла Алевтина,
я сразу поняла, ради кого все затеяно. Плечи моей несостоявшейся убийцы были понуро
опушены, руки висели плетьми, двигалась она как механическая заводная кукла, и в голове
была полная пустота
Я зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на ее мыслях, но сосредотачиваться было не
на чем. Зрительный образ Алевтины резко отличался от вихрящихся разнообразными
мыслями образов остальных присутствующих. Он был сродни круглому молочно-белому
плафону, внутри которого стоваттной лампочкой горело одно слово: "Да!"
Только это "Да!" - и ничего другого. Может быть, таким образом расшифровывалась
бесконечная покорность, охватившая ее сознание?
Голос Георга разнесся над безмолвной толпой:
- Все знаете, что сегодня случилось? Знаете. Чудо. К нам явилась княгиня. Которая
завтра станет моей женой.
"Ну это вряд ли!" - скривилась я. Впрочем, и у Георга при слове "женой" ничего
радостного в мозгах не мелькнуло. Одно злобное напряжение, полыхающее, как красный
сигнал тревоги.
- И все так и будет, но... - Голос господина лыцара исполнился глубокой печали. -
Свершилось преступление. Я должен был преподнести княгине знак ее княжеского отличия -
Филуману. Вы знаете, что она всегда хранилась на самом почетном месте: за образами в
княжеской часовне. В дорогом ларце. Я был уверен: когда-то придет тот, кому
предназначена Филумана, и молил Бога, чтоб это произошло скорее. Я берег нашу
Филуману, чтобы торжественно, со всей пышностью, как и подобает, вручить ее княгине.
Ложь была просто чудовищной. Знай Георг заранее, что меня признает папина
княжеская гривна, - умертвил бы сразу по прибытии! Как, собственно, и собирался. Его
обманул мой пол. Он даже представить не мог такого извращения, как гривна на тоненькой
бабьей шейке! Однако придуманная сейчас Георгом небылица была столь несообразной, что
даже могла сойти за правду. Во всяком случае, ни в одной из голов вокруг не шевельнулся
даже самый маленький червячок сомнения.
- Но отыскалась преступница, - голос Георга был ровен, - которая пошла против моей
воли и против всей Прави! Она! - Господин лыцар указал пальцем на понурую Алевтину,
как на некий неодушевленный предмет.
"Не допущу казни! - Лихорадочное решение само созрело в моей голове. - Княгиня я
или нет?! Как только дойдет до убийства, громко прикажу прекратить этот балаган. А заодно
и установлю свою власть - сейчас самый удобный случай! Через толпу Георг со своими
кинжалами быстро не доберется, а когда доберется, я уже прикажу слугам защитить меня, их
госпожу. А потом будет княжеский суд - настоящий, а не эта самодеятельность!"
Георг же продолжал, и голос его преисполнился ласковой укоризны, будто речь шла о
невинной детской шалости, а не о поступке, за который он собрался карать смертью:
- Она взяла Филуману из ларца украдкой. И украдкой вручила княгине. Так нельзя. И
так не будет! Подойди сюда.
Алевтина, в мозгу которой сияло только "Да! Да! Да!", качнулась к Георгу, будто
былинка под дуновением вихря, и пала перед троном на колени.
- Бери, - почти с нежностью произнес Георг.
Дальнейшее произошло почти мгновенно, я и охнуть не успела.
Алевтина сомнамбулически протянула руку к багровому чудовищу на троне, что-то
взяла у него. Это "что-то" тускло блеснуло, и пока я соображала, что это, Георг вручил
любовнице один из своих фирменных кинжалов (не тот ли, которым исцарапал мне весь
бок?), Алевтина все тем же механическим движением с размаху воткнула лезвие себе в грудь
по самую рукоятку. И повалилась вперед уже безжизненным кулем.
Лампочка ее сознания погасла. Гулкий удар головы о помост громко разнесся в тишине
внутреннего двора.
И опять никто, ни один человек из всех присутствующих не усомнился в правильности
произошедшего. Толпа молча взирала на неподвижную самоубийцу, и в головах
присутствующих нарастало что-то вроде удовлетворения. Некое смутное подобие того
"Да!", которое секунду назад освещало сознание Алевтины. Ведь все было правильно:
Хозяин свершил суд. И приговор осуществился, как и положено. Феодальная ясность была
восстановлена. Выйди я сейчас вперед и попытайся заявить о своих притязаниях на власть,
на меня долго таращились бы в удивлении. Настолько долго, что Георг вполне успел бы не
спеша подойти и прикончить меня. И это опять никого не удивило бы и протеста не вызвало.
Толпа и эту смерть восприняла бы всего лишь как продолжение хозяйского суда. Который он
вправе и даже обязан вершить по своему хозяйскому положению.
Я тихонько ретировалась.
Уже после, почти добравшись до своих палат на женской половине, я обнаружила, что
запыхалась, - так стремительно улепетывала с показательной казни, учиненной Георгом.
Вот и попробуй тут свергнуть с трона захватчика! Загипнотизировал он их всех, что
ли? Вроде не похоже. Ну Алевтина-то перед смертью явно не в себе была, а толпа слуг?
Что-то тут непонятно...
Я упала на кровать под балдахином, едва не утонув в мягчайшей пуховой перине.
Неплохо устроено тут все для хозяев. Не зря Георг готов на любые убийства, только б
не упустить власть из рук. А как же - хочется ведь мягко спать, вкусно есть...
Кстати, о еде! Как там батюшка, позаботился ли об ужине для госпожи княгини? На
церемонии казни он, кажется, не присутствовал. Может, хоть один человек до сих пор
считает меня госпожой и еще занят исполнением именно моей воли, а не воли Георга по
фамилии Кавустов?
Я сомкнула веки и принялась изучать созвездия живых огней, снующих по усадьбе.
Пару раз ошибалась, принимая за священника то лакея при лыцаровой опочивальне, то
вообще конюшенного работника.
Батюшка отыскался в непосредственной близости от Георга. Оба они, судя по
ощущаемым ими запахам, находились на кухне. Запахи ласкали даже мое обоняние
(опосредованно), но только не палачу-лыцару. Он весьма злобно выговаривал кому-то.
Пытаясь рассмотреть происходящее, я невольно прищурилась, только потом осознав,
что не глазами же я читаю чужие мысли и незнакомые ощущения! Не знаю чем, но глаза
утруждать тут явно ни к чему.
И все же - то ли прищуривание помогло, то ли я научилась уже управлять свалившимся
на меня даром гораздо лучше, - но картинка и вправду прояснилась.
Злоба Георга, как оказалось, была направлена как раз на батюшку. Злоба была в его
мыслях, но не приходилось сомневаться, что ею же наполнены и произносимые им слова.
Судя по тому, что кулинарные образы в его голове постоянно перемежались с моим
собственным ликом, речь шла как раз о заказанных мною кушаньях.
Георгу совсем не нравилось искреннее желание батюшки угодить мне. Георг орал,
брызгал слюной, священник незаметно вытирался рукавом рясы, не осмеливаясь перечить
важному господину.
По сравнению с только что увиденной мною казнью эта сценка могла показаться даже
забавной: Георг только что отправил одного человека на тот свет, собирается туда же
отправить и меня, а сейчас исходит злобой из-за каких-то там кушаний! Но батюшке вовсе
не было забавно. В душе у него царило уныние.
Святой отец сник, мысли мельтешили совсем уж боязливые. Он готов был отказаться
от своего опрометчивого поступка, готов был отказаться даже от угощения, причитающегося
ему за присутствие на обряде. Да если б он так не боялся, то прямо сейчас опрометью
бросился бы подальше от господской кухни! Батюшку было жалко. Хотя и непонятно: с
какой стати ему-то бояться этого выскочки? На представителя церкви Георг руку не
поднимет - я это ясно чувствовала. Даже из прихода выгнать не осмелится. Чего тогда
святой отец так уж трясется? Я озадаченно вгляделась в муравейник его торопливых мыслей.
Муравейник был еще тот - мысли так и бегали, перебирая короткими ножками. Испуганный
ребенок, да и только! Захотелось утешить его, успокоить, провести рукой по вставшим
дыбом волосам, мол, нету же ничего страшного, ну погляди сам! По сравнению с батюшкой
я сама себе казалась такой взрослой, большой, все на свете понимающей...
Я смотрела и смотрела. И под моим внимательным взглядом мысли святого отца тоже
начали успокаиваться. Потекли более плавно, ровно. А сам он выпрямился во весь свой
невеликий рост и даже посмел что-то ответить Георгу. Не дерзкое, боже упаси! Но что-то
разумно-успокоительное. Что-то насчет ненужности доведения невесты господина льщара до
голодных обмороков.
Ответная вспышка ярости Георга была ослепительна, но мгновенна. Потому что ее
вдруг сменил четкий зрительный образ. И ему не надо было искать названия - я его
прекрасно знала: Филумана. И тут же вслед за этим - обвал страха.
Страха передо мной, явившейся, чтобы забрать все, что у него есть: княжеские
владения, покорность слуг, все - даже тот кусок детских воспоминаний, где притаился ужас
перед свершившимся убийством благодетеля-князя, ужас, с которым Георг уже сжился,
сроднился, которому он исправно служил многие годы, тщательно оберегая огромное
княжеское наследие не только от разорения, но и от малейшего изменения в когда-то
заведенных князем порядках.
Сейчас я для Георга стала еще большим ужасом, чем детский страх. Я оказалась той
силой, что способна лишить смысла само его существование и оставить его самого - после
стольких лет! - ни с чем.
Агастра... Он нежно провел пальцами по тонким проволочным волоскам шейной
гривны. Агастра прекрасна, но что она значит в сравнении с княжеской Филуманой?.. И
Георг принял решение.
Он сказал что-то батюшке. Слов я не разобрала, но это было что-то вполне мирное и
позволяющее. Все позволяющее: отобрать любые блюда, снести их княгине, попотчевать
ее... Батюшка облегченно перевел дух и принялся отбирать. Перед моим мысленным взором
замелькали дивные блюда, увиденные глазами священника.
Батюшка отбирал тщательно, придирчиво, временами даже пугаясь своего
самоуправства и оглядываясь на господина лы-цара: можно ли? Но Георг только спокойно
кивал: можно! И батюшка деловито продолжал свое занятие.
Одна я знала причину спокойствия Георга. Основой служила простая и четкая мысль,
сразу все поставившая на место. Георг принял решение не ждать завтрашнего вечера и убить
меня сегодня. Слишком уж опасной оказалась княгиня с Филуманой на шее. Сколь бы ни
были благоприятны перспективы существования Георга в княжеских владениях после
венчания с наследницей, они не могли перевесить опасности оставления этой наследницы в
живых еще почти на пятнадцать часов.
Таким образом, участь моя была решена. Осталось только принятое решение привести
в исполнение.
Господин лыцар чуть качнул пальцем, и ближайший из слуг тотчас оказался возле него.
Батюшка еще увлеченно перебирал кушанья, а в ладонь слуги уже перекочевала
маленькая склянка. Из нее надлежало (осторожно и незаметно!) вылить по капельке в каждое
из отобранных святым отцом блюд - сразу после выноса оных за пределы кухни. Георг не
хотел рисковать - какое блюдо я ни испробовала бы, смерть мне все равно была
гарантирована. Смерть достаточно (с точки зрения Георга) мучительная. Он с мрачным
удовольствием смаковал картины моих судорог: как я буду раздирать живот ногтями,
пытаясь извлечь из кишок пылающий факел боли, как, безумно хрипя, прикушу язык - весь в
клочьях алой кровавой пены, как покраснеют белки моих глаз, выкаченных в предсмертном
одурении, когда жилки в них будут лопаться от напряжения...
- Ну, ты, мерзавец, совсем охамел!... - гневно выдохнула я, подскакивая на княжеской
кровати. И громко закричала: - Лизавета! Сможешь незаметно пройти в слободу? - спросила
я служанку, одновременно тщательно изучая ее мысли. Мысли были чисты и направлены на
служение одной лишь прекрасной княгине. - Прямо сейчас?
- Да, госпожа, - несколько растерялась Лизавета.
- Найдешь там для своей госпожи какой-нибудь еды? Молока, хлеба?
- Мясо брать? - деловито уточнила верная Лизавета.
- А то как же, обязательно! И главное, запомни: ни с кем из прислуги Георга не
разговаривай, даже близко не подходи! И как вернешься - сразу неси все сюда. И чтоб ни на
секунду не спускала глаз с еды! Поняла? Ну так живо!
Вот не выйдет у господина лыцара меня отравить!
Господин лыцар пожаловали ко мне далеко за полночь.
Дверь без стука распахнулась, и, несмотря на протестующий вопль Лизаветы, Георг
появился на пороге, как статуя Командора.
Я сидела в кресле, дожевывая кусок говядины, принесенный из слободы. Создавалось
полное впечатление, что я объедалась яствами, доставленными из господской кухни: два
столика подле кресла были уставлены расписными блюдами с тщательно перековырянными
мною деликатесами.
Продолжая с аппетитом жевать, я с преувеличенным удивлением уставилась на Георга.
На самом-то деле я весь вечер старалась не упускать из виду его передвижения и прекрасно
знала, в какой момент он вознамерился посетить мои покои.
Что его встретит именно труп, уже успевший остыть, он не сомневался, и вид княгини,
жующей принесенное угощение и находящейся при этом в добром здравии, поверг его в
изумление.
- Что за гадость вы мне передали на ужин? - капризно морщась, проговорила я,
проглотив пережеванный кусочек. - Что ни возьмешь - все какое-то горькое, невкусное. Вы
что, отравить меня хотите?
Нет ответа.
Подняв глаза, я обнаружила мертвенно-бледное лицо господина лыцара с двумя
черными пятнами расширенных от ужаса зрачков.
- Вот, сами попробуйте! - Я зачерпнула ложку какого-то соуса и повелительным
жестом протянула Георгу.
Он попятился в коридор, осеняя себя двуперстным крестом.
- И-и-и!! - пронзительно завизжала я вдогонку и громко затопала ногами.
Георг споткнулся о край ковра, чуть не упал, развернулся и бросился бежать со всех
ног.
- Лизавета, - позвала я. - Зайди сюда и прикрой дверь.
Несмотря на одержанную над Георгом победу, я не сомневалась, что нынешняя ночь не
доставит мне такой роскоши, как сладкий сон. Самое разумное для Георга (если его логику
позволено будет отнести к сфере разума) - прибить меня, как только обнаружилась, что я не
померла от яда. Прирезать, забить стулом, задушить - что угодно, против физического
воздействия я бы не устояла. А он убежал. Это - шок. И это большая удача. Как только шок
пройдет, господина лыцара немедленно осенит мысль, что столь живучую княгиню следует
убить более традиционным способом. Любым. И еще до рассвета.
И мне хватит самого простого способа. И никакие фокусы с чтением мыслей тут не
помогут, как известно, против лома нет приема.
Поэтому выпавшей передышкой следовало распорядиться с толком. А именно -
сбежать.
- Лизавета, нам нужно срочно уехать, - без предисловий сообщила я верной
служанке. - Захват власти мирным путем не удался, с лыцаром, сама видишь, что делается -
здесь оставаться нельзя. Города какие-нибудь у вас здесь имеются?
Из детективов и шпионских романов я знала, что проще всего затеряться не в пустыне,
а как раз в скоплении людей, и города всегда были именно такими скоплениями.
- А то как же! - не моргнув глазом ответила Лизавета, будто предложения бежать
неизвестно куда посреди ночи поступали к ней регулярно и она уже к ним привыкла. -
Сурож - большой город.
- И далеко этот город?
- Верст двадцать будет. А может, и тридцать.
- Ясно, - с тяжелым вздохом сказала я, - А остановиться там есть где? Гостиницы
какие-нибудь?
- Постоялые дворы, я слыхала, имеются, - с некоторым сомнением ответила
Лизавета. - И гости торговые приезжают. Сама-то я в Суроже не бывала, но знающие люди
рассказывали. А зачем вам постоялые дворы? Сурож - это же столица княжества Шатровых.
Там у вас терема знаете какие! Правда, сейчас там, говорят, ваш представитель проживает,
он-то всеми делами в Суроже и заправляет. Его вроде еще покойный князь, ваш батюшка,
оставил вместо себя - он так до сих пор и выполняет княжескую волю.
Как все запущено, однако! В родовых шагировских владениях заправляет простой
лыцар, в княжеской столице - и вовсе какой-то "представитель". Чувствую, немало мне
крови придется пролить, пока смогу утвердить свою власть. И хорошо, если не своей. Только
вопрос: а надо ли ее утверждать? Да еще такой ценой?
К сожалению, ответ пока видится один: надо. Ибо, если не ты, так тебя... Здесь,
похоже, закон простой. Средневековый. Или ты спасаешься бегством. После чего тебя потом
все равно убивают. Или каким-то образом возвращаешь себе власть. И тогда уже ты убивай
сколько захочешь.
Ну, сколько я захочу, - это видно будет. Пока до этого далеко. Пока надо спасаться
бегством.
- Лизавета, - проникновенно сказала я. - Какие терема? Мы же спрятаться пока
должны. Переждать, осмотреться. Тот представитель княжеский в Суроже, может, и
освободит для меня отцовскую резиденцию, а может, и нет. Кому охота из княжеских
теремов выметаться? Возьмет да и сделает то, что господину Георгу не удалось: прирежет
меня потихоньку. Или призовет для этого богоугодного дела того же лыцара Кавустова.
- Такое дело - вовсе не богоугодное! - решительно возразила Лизавета. - Бог сказал: не
убий!
- Ну, Святое Писание ты знаешь. А вот в политических интригах не разбираешься.
Угодное, не угодное - надо им будет, убьют и не почешутся. Хорошо, если потом лишнюю
свечку в церкви поставят. За упокой невинно убиенной души. А то и не поставят, сэкономят.
Нет уж, ни в каких княжеских палатах мы пока что показываться не станем. И вообще будем
от них держаться подальше. До выяснения всех обстоятельств, - туманно заключила я.
Знать бы, что это за обстоятельства такие. И как их
...Закладка в соц.сетях
