Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов и повестей.
...рь он. Две личности, вернее, две ипостаси одной личности. Не
оно, а я и он".) лежал, разлившись тонким слоем по твердому пласту
известняка, и думал об окаменелостях и о себе. Особенно его интересовала
именно эта окаменелость и то далекое, туманное время, в котором
окаменелость была найдена впервые, когда вообще в первый раз он узнал о
существовании окаменелостей. Он вспомнил, как ее нашли и как она
называлась. Трилобит. Кто-то сказал ему, что это трилобит, но он не мог
припомнить, кто. Все это было слишком давно и настолько затеряно в
пространстве, что в памяти осталась лишь окаменелость, которая называлась
трилобит.
Но ведь было же другое время, другой мир, в котором он был молод!
Тогда, в первые мгновения после пробуждения, он знал, что его не включали,
не высиживали и не рожали каждый раз снова. У него было прошлое. В былые
времена, проснувшись, он сохранял личность. "Я не молод, - подумал он. - Я
сама древность. Существо с прошлым".
"Мысли о глазах, теле, руках, ногах - может быть, это память об ином
времени или временах? Может быть, когда-то я действительно обладал
головой, глазами, телом?"
Вероятно, он ошибался. Вероятно, это лишь призрак памяти, порожденный
какой-то случайностью, событием или сочетанием того и другого, происшедших
с другим существом. Возможно, это память, привнесенная по ошибке, - не
его, а чья-то еще. А если окажется, что это его собственная память, то что
же с ним произошло, как он изменился?
На какое-то время он забыл про известняк и окаменелости. Он
расслабленно и спокойно лежал, распластавшись в складках породы, надеясь,
что спокойствие и расслабленность принесут ответ. Ответ появился, но
частичный, раздражающий и мучительный своей неопределенностью. Была не
одна, а множество планет, разбросанных на расстоянии бесчисленных световых
лет.
"Если это так, - думал он, - то во всем должен быть какой-то смысл.
Иначе зачем нужны множество планет и информация о них?" И это была новая
непрошеная мысль - информация о планетах. Зачем нужна информация? С какой
целью он ее собирал? Безусловно, не для себя - ему эта информация не была
нужна, он не мог ею воспользоваться. Может быть, он всего лишь собиратель,
жнец, накопитель и передатчик собранной информации?
А если не для себя, то для кого? Он подождал, пока не возникнет
ответ, пока память не возьмет свое, но понял, что достиг предела.
Он медленно вернулся на склон холма.
Комок грунта возле него шевельнулся, и наблюдатель сразу заметил, что
это не порода, а живое существо такой же окраски. Существо передвигалось
быстро. Оно перемещалось короткими плавными движениями, будто тень, а
когда останавливалось, сливалось с грунтом.
Наблюдатель знал, что существо изучает его, рассматривает, и силился
предположить, что оно может видеть. Возможно, существо почуяло нечто,
обладающее тем же странным и неопределенным качеством, которое называется
жизнью, почувствовало присутствие иной личности. "Может быть, оно
чувствует силовое поле? - подумал он. - Могу я быть силовым полем,
разумом, лишенным членов и заключенным в силовое поле?"
Он не шевелился, позволяя существу рассмотреть себя. Оно плавно
кружило вокруг, взметая при каждом движении фонтанчики песка и оставляя за
собой взрыхленную бороздку. Оно приближалось.
Вот и попалось! Он держал замершее существо, будто охватив его
множеством рук. Он исследовал его, но это не было аналитическое
исследование, ему лишь надо было знать, что это такое. Протоплазма, хорошо
защищенная от радиации и, возможно, - в этом он не был уверен, - даже
развившая в себе способность использовать ее энергию. Вероятнее всего -
организм, не способный существовать без радиации, который нуждался в ней
так же, как другие нуждаются в тепле, пище или кислороде. Существо
разумное, обладающее многочисленными эмоциями - вероятно, вид разума, еще
не способный построить развитую культуру, но все же достаточно развитый.
Еще несколько миллионов лет и он, наверное, породит цивилизацию.
Он отпустил его. Все так же плавно существо умчалось прочь. Он
потерял его из виду, но какое-то время еще мог следить за его перемещением
по разматывавшейся ниточке следов и фонтанчикам взлетавшего в воздух
песка.
У него было много дел. Надо узнать профиль атмосферы, провести анализ
почвы и тех микроорганизмов, которые могли в ней оказаться, определить
состав жидкости в ручье, исследовать растительный мир, провести
геологические исследования, измерить силу магнитного поля и интенсивность
радиации. Но сначала необходимо произвести общее исследование планеты,
чтобы классифицировать ее и указать районы, которые могли бы представлять
экономический интерес.
Опять всплыло новое слово, которого раньше у него не было -
экономический. Напрягая память, свой теоретический разум, заключенный в
гипотетическое силовое поле, он старался найти определение этому слову.
Когда он нашел его, то смысл проступил ясно и четко - единственное,
что ясно и четко представилось ему на этой планете.
Что здесь можно добыть и каковы затраты на разработку?
"Охота за сырьем", - подумал он. Именно в этом и заключался смысл его
пребывания на планете. Ясно, что сам он никак не может использовать какое
бы то ни было сырье. Должен существовать еще кто-то, кто мог бы вести
эксплуатацию. Но в то же время он почувствовал, как при мысли о сырье по
нему прошла волна удовольствия.
"Что здесь приятного? - подумал он. - Искать сырье?" Какую пользу он
извлекал от поиска этих скрытых на планетах сокровищ? Хотя, если
вдуматься, не так уж много существовало планет с запасами сырья. А там,
где запасы и были, они ничего не значили, так как местные условия
исключали разработку. Много, слишком много планет позволяли приблизиться к
себе лишь такому существу, как он.
Он припомнил, что в свое время, когда становилось очевидным, что
дальнейшие исследования бессмысленны, его пытались отозвать с каких-то
планет. Он сопротивлялся, игнорировал приказы вернуться. По элементарным
нормам его этики всякую работу надо было доводить до конца, и он не
возвращался, пока не выполнял ее полностью. Всякое начатое дело он не в
силах был оставить незавершенным. Упрямая преданность начатому делу была
основной чертой его характера; таково было условие, необходимое для
выполнения работы, которую он исполнял.
Или так, или никак. Или он существовал, или нет. Он или работал, или
не работал. Он был так устроен, что его интересовала всякая возникающая
перед ним проблема, и он не отбрасывал ее в сторону до тех пор, пока не
решал до конца. Им приходилось мириться с этим, и теперь они это знали.
Его больше не беспокоили, пытаясь отозвать с экономически невыгодной
планеты.
"Они?" - спросил он себя и смутно припомнил других существ, таких,
каким он был когда-то. Они обучили его, сделали из него то, чем он
являлся, они эксплуатировали его так же, как и открытые им бесценные
планеты. Но он не возражал - это была его жизнь, единственная, которую он
имел. Или такая жизнь, или никакой. Он попытался припомнить подробности,
но что-то мешало. Никогда он не мог получить полного представления о
других виденных им планетах - только какие-то обрывочные данные. Он
полагал, что кто-то совершает большую ошибку - ведь накопленный им опыт
мог бы служить ему при исследовании каждой новой планеты. Но почему-то они
так не считали, стараясь (правда, не совсем удачно) перед очередной
засылкой стереть из его памяти все воспоминания о прошлом. Они говорили,
что для свежести восприятия, гарантии от ошибок и во избежание
недоразумений на каждую новую планету необходимо посылать полностью
обновленный разум. Именно поэтому всякий раз у него появлялось ощущение,
что он родился именно на этой планете и только на ней.
Что делать. Такова жизнь, а он, будучи в полной безопасности, повидал
множество самых разных планет независимо от условий на них. Ничто не могло
коснуться его - ни клыки, ни когти, ни яд, ни атмосфера, ни гравитация или
радиация, - ничто не могло причинить ему вред, потому что вредить было
нечему. Он шел - нет, не шел, он передвигался - через все преисподние
Вселенной с полным к ним безразличием.
Раздвигая горизонт, поднималось второе солнце - огромная, чванливая
звезда кирпично-красного цвета, а первое солнце тем временем склонялось к
западу. "Удобно, что на востоке восходит такая громадина", - подумал он.
"К2, - решил он, - в тридцать с небольшим раз больше Солнца,
температура поверхности, вероятно, не более 4000" С. Двойная система, но
звезд может быть даже больше. Возможно, есть и другие, которых я пока не
видел." Он постарался определить расстояние, но сделать это было
невозможно, даже приблизительно, пока гигант не поднимется выше, пока он
не пройдет линию горизонта, которая сейчас разделяла его на два полушария.
Однако второе солнце могло подождать, да и все остальное тоже не к
спеху. Есть одна вещь, которую он должен рассмотреть в первую очередь.
Раньше он не отдавал себе в этом отчета, но теперь понял - его раздражало
несоответствие в ландшафте. Явно противоестественным здесь был кратер. Его
не могло тут быть. И хотя налицо были все присущие кратеру черты, он не
мог иметь вулканического происхождения, потому что находился посреди
песчаной равнины, а песчаник, разбросанный по его склонам, состоял из
осадочных пород. Не было ни следов извержения, ни старых лавовых потоков.
Не мог он образоваться и в результате падения метеорита - всякий метеорит,
создавший такой огромный кратер, превратил бы груды материала в спеченную
массу и тоже выбросил бы потоки лавы.
Он стал потихоньку перемещаться к кратеру. Грунт оставался все тем
же, - все та же красная почва.
Он остановился отдохнуть - если это то слово - на краю кратера и,
заглянув в него, застыл в недоумении.
Кратер был заполнен каким-то веществом, которое образовало что-то
вроде вогнутого зеркала. Но это было не зеркало - вещество ничего не
отражало.
И вдруг на поверхности появилось изображение, и если бы только у
наблюдателя могло перехватить дыхание, так бы оно и произошло.
Два существа, большое и маленькое, стояли у края карьера над
железнодорожным полотном, а прямо перед ними возвышался срез известняка.
Маленькое существо копалось в обломках с помощью какого-то инструмента,
который держало в руке. Рука переходила в предплечье и соединялась с
туловищем, имевшем голову с глазами.
"Это же я, - подумал он. - Это я, только в молодости!"
Он почувствовал, как его охватила слабость, все поплыло, как в
тумане, а увиденная картина, казалось, притягивала его к себе, чтобы он
слился с собственным изображением. Шлюзы памяти, внезапно открывшись,
низвергли на него давние, запретные сведения о прошедших временах и его
родных. Он отбивался, стараясь прогнать их подальше, но они не желали
уходить. Словно кто-то схватил его и, не выпуская, нашептывал на ухо
слова, которые он не желал слушать.
Люди, отец и сын, железнодорожное полотно, Земля, находка первого
трилобита. В него - в это интеллектуальное силовое поле, служившее ему
доселе убежищем и дававшее покой, в этот продукт эволюции или инженерного
мастерства безжалостно устремилось прошлое.
На отце был старый дырявый на локтях свитер и черные пузырящиеся на
коленях брюки. Он курил старую обожженную трубку с обкусанным мундштуком и
с интересом наблюдал, как мальчик осторожно откапывал крошечный кусочек
камня, сохранивший отпечаток древнего животного.
Потом изображение мелькнуло и исчезло, и он присел (?) на край
кратера, обрамлявшего теперь мертвое зеркало, которое не отражало уже
ничего, кроме красного и голубого солнц.
"Теперь я знаю", - подумал он. Он знал не то, каким он стал, а то,
кем он был - существом, которое передвигалось на двух ногах, имело тело,
две руки, голову, глаза и рот, которое могло захлебываться от восторга при
находке трилобита. Существом, которое шествовало гордо и уверенно, хотя
оснований для такой уверенности и не имело - ведь оно и отдаленно не
обладало его сегодняшним иммунитетом.
Как он мог развиться из такого слабого, беззащитного существа?
"Может быть, через смерть?" - подумал он, и мысль о смерти была так
нова, что ошеломила его. Смерть - это значит конец, но ведь конца нет, его
никогда не будет; нечто - интеллект, заключенный в силовое поле - могло
существовать вечно. Но, может быть, где-то в процессе эволюции или
конструирования смерть сыграла свою роль? Должен ли человек пройти через
смерть, чтобы стать таким, как он?
Он сидел на краю кратера, зная все о поверхности планеты на много
миль вокруг - о красной почве, о желтизне неба, о пурпуре цветов, о
журчании жидкости в ручье, о красноте и сини солнц и теней, которые они
отбрасывали, о бегущем существе, взметавшем фонтанчики песка, об
известняке и окаменелостях.
Знал он и кое-что еще, и при мысли об этом его охватили неизведанные
доселе паника и страх. Да, он не знал этих чувств, потому что обладал
защитой и иммунитетом. Он был недосягаем ни для каких сил и даже на
солнце, пожалуй, чувствовал бы себя в безопасности. Ничто не могло нанести
ему вред, ничто не могло проникнуть в него.
Теперь все изменилось. Теперь что-то преодолело его защитный заслон.
Что-то вырвало из него стародавние воспоминания, а потом отобразило их в
зеркале. На этой планете существовала сила, которая могла проникнуть к
нему, вырвать то, о чем он и сам не подозревал.
"Кто вы? Кто вы? Кто вы?" - понеслось по планете, но в ответ, будто
насмехаясь, пришло только эхо. Слабее, слабее - только эхо.
Нечто могло позволить себе не отвечать. Зачем ему это? Оно могло
сидеть, чопорное и молчаливое, слушая, как он кричит, и выжидая, не
содрать ли еще один пласт его памяти, чтобы как-то использовать или
посмеяться над ним.
Он утратил свою безопасность. Он стал беззащитен, обнажен перед этой
силой, которая продемонстрировала ему его беззащитность с помощью зеркала.
Он внять закричал, но на этот раз обращаясь к тем, кто послал его
сюда.
"Заберите меня! Я беззащитен! Спасите меня!"
Молчание.
"Я же работал на вас - я добывал информацию - я сделал свое дело -
теперь вы должны помочь мне!"
Молчание.
"Пожалуйста!"
Молчание.
Молчание и даже нечто большее. Не только молчание, но и отсутствие,
вакуум.
Случившееся потрясло его. Его бросили, порвали с ним все связи,
оставили на произвол судьбы в глубине неизведанного пространства. Они
умыли руки, бросили его не только без защиты, но и в одиночестве.
Они знали о случившемся, знали все, что с ним когда-либо происходило.
Они постоянно управляли им и знали все, что знал он. Они почувствовали
опасность раньше, чем ощутил ее он сам, поняли, что опасность угрожает не
только ему, но и им самим. Если какая-то сила могла проникнуть сквозь его
защиту, она могла проследить и его связи и добраться до них. Поэтому связь
была прервана раз и навсегда. Они не хотели рисковать. Именно об этом они
постоянно заботились. "Ты не должен обнаруживать себя. О твоем присутствии
никто не должен догадываться. Ты не должен ничем выдавать свое
присутствие. И никогда ты не должен позволить выследить нас".
Холодные, расчетливые, безразличные. И испуганные. Вероятно, более
испуганные, чем он. Теперь им было известно о существовании в галактике
такой силы, которая могла обнаружить посланного ими бесплотного
наблюдателя. Теперь они никогда не смогут послать другого, даже если он у
них будет, потому что в них всегда будет жить страх. Возможно, страх даже
усилится - что, если связь прервана недостаточно быстро, если та сила,
которая обнаружила их наблюдателя, уже нашла дорогу к ним?
Страх за их тела, доходы...
"Не за их тела, - произнес голос внутри него. Не за их биологические
тела. Ни у кого из твоего племени больше нет прежних тел..."
- А кто же они? - спросил он.
"Они лишь исполнители функций, значение которых сами смутно
понимают".
- Кто ты? - спросил он. - Откуда ты все это знаешь?
"Я почти ничем не отличаюсь от тебя. Теперь и ты станешь таким же,
как я. Ты осознал себя и стал свободен".
- А разве достаточно осознать себя? - спросил он и тут же понял, что
ответ ему уже не нужен.
- Благодарю тебя, - сказал он.
ДУРНОЙ ПРИМЕР
Тобиас, сильно пошатываясь, брел по улице и размышлял о своей
нелегкой жизни.
У него не было ни гроша, и бармен Джо выдворил его из кабачка,
"Веселое ущелье" не дав как следует промочить горло, и теперь ему некуда
было податься, кроме пустой холодной лачуги, которую он называл своим
домом, а случись с ним что-нибудь, ни у кого даже не дрогнет сердце. И все
потому, думал он, охваченный хмельной жалостью к себе, что он бездельник и
горький пьяница, просто диву даешься, как его вообще терпит город.
Смеркалось, но на улице еще было людно, и Тобиас про себя отметил,
как старательно обходят его взглядом прохожие.
"Так и должно быть, - сказал он себе. - Пусть отворачиваются, если им
так спокойнее".
Тобиас был позором города. Постыдным пятном на его репутации. Тяжким
крестом его жителей. Социальным злом. Тобиас был дурным примером. И таких,
как он, здесь больше не было, потому что на маленькие городки, всегда
приходилось только по одному отщепенцу - даже двоим уже негде было
развернуться.
Выписывая вензеля, Тобиас в унылом одиночестве плелся по тротуару.
Вдруг он увидел, что впереди на углу, стоит Илмер Кларк, городской
полицейский, и ровно ничего не делает. Просто смотрит в его сторону. Но
Тобиас не заподозрил в этом никакого подвоха. Илмер славный парень. Илмер
соображает, что к чему. Тобиас приостановился, нацелился на угол, где его
поджидал Илмер, и без особых отклонений от курса поплыл в ту сторону.
- Тоуб, - сказал ему Илмер, - не подвезти ли тебя?
Тобиас выпрямился с жалким достоинством забулдыги.
- Ни боже мой, - запротестовал он, джентльмен с головы до пят. - Не
по мне это доставлять вам столько хлопот. Премного благодарен.
Илмер улыбнулся.
- Ладно, не шебуршись. А ты уверен, что доберешься до дома на своих
двоих?
- О чем речь, - ответил Тобиас и припустил дальше.
Поначалу ему везло. Он благополучно протопал несколько кварталов.
Но на углу Третьей и Кленовой с ним приключилась беда. Споткнувшись,
он растянулся во весь рост на тротуаре под самым носом у миссис Фробишер,
которая стояла на крыльце своего дома, откуда ей было отлично видно, как
он шлепнулся. Он не сомневался, что завтра же она не преминет расписать
это позорное зрелище всем членам дамского благотворительного общества. А
те, презрительно поджав губы, будут потихоньку кудахтать между собой, мня
себя святей святых. Ведь миссис Фробишер была для них образцом
добродетели. Муж ее - банкир, а сын - лучший игрок милвиллской футбольной
команды, которая рассчитывала занять первое место в чемпионате,
организованном Спортивной ассоциацией. Неудивительно, что этот факт
воспринимался всеми со смешанным чувством изумления и гордости: прошло
много лет с тех пор, как милвиллская футбольная команда в последний раз
завоевала кубок ассоциации.
Тобиас поднялся на ноги, суетливо и неловко стряхнул с себя пыль и
вырулил на угол Третьей и Дубовой, где уселся на низкую каменную ограду
баптистской церкви. Он знал, что пастор, выйдя из своего кабинета в
полуподвале, непременно его увидит. А пастору это очень даже на пользу.
Может, такая картина выведет его наконец из себя.
Тобиаса беспокоило, что в последнее время пастор относится к нему
чересчур благодушно. Слишком уж гладко идут сейчас у пастора дела, и
похоже, что он начинает обрастать жирком самодовольства; жена у него -
председатель местного отделения женской организации "Дочери американской
революции", а у этой его длинноногой дочки обнаружились недюжинные
музыкальные способности.
Тобиас терпеливо сидел на ограде в ожидании пастора, как вдруг
услышал шарканье чьих-то ног. Уже порядком стемнело, и, только когда
прохожий приблизился, он разглядел, что это школьный уборщик Энди
Донновэн.
Тобиас мысленно пристыдил себя. По такому характерному шарканью он
должен был сразу догадаться, кто идет.
- Добрый вечер, Энди, - сказал он. - Что новенького?
Энди остановился и взглянул на него в упор. Пригладил свои поникшие
усы и сплюнул на тротуар с таким видом, что, окажись поблизости
посторонний наблюдатель, он расценил бы это как выражение глубочайшего
отвращения.
- Если ты поджидаешь, мистера Хэлворсена, - сказал Энди, - то зря
тратишь время. Его нет в городе.
- А я и не знал, - смутился Тобиас.
- Ты уже достаточно сегодня накуролесил, - ядовито сказал Энди. -
Отправляйся-ка домой. Меня тут миссис Фробишер остановила когда я давеча
проходил мимо их коттеджа. Так вот, она считает, что нам необходимо
взяться за тебя всерьез.
- Миссис Фробишер старая сплетница, ей бы только в чужих делах
копаться, - проворчал Тобиас, с трудом утверждаясь на ногах.
- Этого у нее не отнимешь, - согласился Энди. - Но женщина она
порядочная.
Он внезапно повернулся и зашагал прочь, и казалось, будто
передвигается он чуть быстрей, чем обычно.
Тобиас, покачиваясь, но вроде бы несколько уверенней, заковылял в ту
же сторону, что и Энди, мучимый сомнениями и горьким чувством обиды.
Ну разве справедливо, что ему выпало быть таким вот пропойцей, когда
из него могло бы получиться нечто совершенно иное?
Не для него быть совестью этого городка, думал Тобиас. Он достоин
лучшей участи, - мрачно икая, убеждал он себя.
Дома попадались все реже; тротуар кончился, и Тобиас, спотыкаясь,
потащился но неасфальтированной дороге к своей лачуге, которая приютилась
на самом краю города.
Она стояла на холмике над болотом, вблизи того места, где дорогу
пересекало 49-е шоссе, и Тобиас подумал, что жить там - сущая благодать.
Частенько он сиживал перед домиком, наблюдая за проносящимися мимо
машинами.
Но в этот час на дороге было пустынно, над далекой рощицей всходила
луна, и ее свет постепенно превращал сельский пейзаж в серебристо-черную
гравюру.
Он продолжал свой путь, бесшумно погружая ноги в дорожную пыль, и
порой до него доносился вскрик растревоженной птицы, а в воздухе тянуло
дымком сжигаемых осенних листьев.
Какая здесь красота, подумал Тобиас, какая красота, но как же тут
одиноко. Ну и что с того, черт побери? Он ведь всегда был одинок.
Издалека послышался рев мчащейся на большой скорости машины, и он про
себя недобрым словом помянул таких вот отчаянных водителей.
Машина подлетела к перекрестку, пронзительно взвизгнули тормоза, она
круто свернула на дорогу, по которой он двигался, и свет фар ударил ему в
глаза.
Но в тот же миг луч света, взметнувшись, вонзился в небо, вычертил на
нем дугу, и, когда с пронзительным скрипом трущейся об асфальт резины
машину занесло, Тобиас увидел неяркое сияние задних фонарей.
Медленно, как бы с натугой машина заваливалась, на бок, опрокидываясь
в придорожную канаву.
Тобиас вдруг осознал, что он бежит, бежит сломя голову на мгновенно
окрепших ногах.
Раздался негромкий всплеск воды, машина уперлась, в противоположную
стенку канавы, и теперь лежала неподвижно, только все еще вертелись
колеса.
Тобиас спрыгнул в канаву и обеими руками стал яростно дергать за
ручку дверцы. Однако дверца заупрямилась: она стонала, скрипела, но не
желала уступать. Он рванул что было мочи и дверца приоткрылась, этак на
дюйм. И сразу он почувствовал едкий запах горящей изоляции и понял, что
времени осталось в обрез.
Помогая ему, кто-то нажимал на дверцу изнутри, и Тобиас медленно
распрямился, не переставая изо всех сил тянуть на себя ручку, и наконец
дверца с большой неохотой поддалась.
Из машины послышались тихие жалобные всхлипывания, а запах горящей
изоляции усилился, и Тобиас заметил, что под капотом мечутся огненные
язычки.
Тобиас нырнул внутрь машины, схватил, чью-то руку, поднатужился,
рванул к себе. И вытащил из из кабины мужчину.
- Там она, - задыхаясь, проговорил мужчина. - Там еще...
Но Тобиас, не дослушав, уже шарил наугад в темном чреве машины, к
запаху горящей изоляции прибавился клубами поваливший дым, а под капотом
ослепительным красным пятном разливалось пламя.
Он нащупал что-то живое, мягкое и сопротивляющееся, изловчился и
вытащил из машины девушку, ослабевшую, перепуганную насмерть.
- Скорей отсюда! - заорал Тобиас и с такой силой толкнул мужчину, что
тот упал и уже ползком выбрался на дорогу.
Тобиас, схватив на руки девушку, прыгнул вслед за ним, а позади него
машина взлетела на воздух в столбе огня.
Они ускорили шаг подгоняемые жаром горящей машины. Немного погодя
мужчина высвободил девушку из рук Тобиаса и поставил ее на ноги. Судя по
всему, она была цела и невредима, если не считать ранки на лбу у корней
волос, из которой темной струйкой бежала по лицу кровь.
К ним уже спешили люди. Где-то вдали хлопали двери домов, слышались,
взволнованные крики, а они трое, несколько оглушенные, остановились, в
нерешительности посреди дороги.
И только теперь, Тобиас увидел, что мужчина - это Рэнди Фробишер,
кумир футбольных болельщиков Милвилла, а девушка - Бэтти Хэлворсен,
м
...Закладка в соц.сетях
