Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 1. Радио судьбы
...еливо дожидаются ответа.
Он посмотрел на полупустую пачку и подумал, что эти дежурства заставляют его
курить гораздо больше обычного. А Минздрав, между прочим, уже устал предупреждать...
В конце улицы показался уазик дежурной группы. И снова - та же самая идиотская
мысль промелькнула в голове. "Никак угнали..."
Уазик ехал так, словно за рулем опять сидел Андрюха Липатов.
"Кстати, об Андрюхе... "Скорая" что-то задерживается. Надо будет вставить им фитиль
в одно место. Можно подумать, добираются с другого конца мегаполиса, забитого
кошмарными пробками..."
Его внимание снова переключилось на милицейскую машину. Уазик громко ревел, и
теперь Костюченко заметил, что у него нет лобового стекла.
"Вот так номер!"
Машина ткнулась в высокий бордюр и остановилась. Двигатель облегченно замолчал,
словно устал от собственного рева.
Костюченко ожидал, что откроются три двери и из машины появится вся троица:
Попов, Омельченко и Николаев.
Но открылась только водительская дверь, и оттуда, страдальчески морщась и держась за
левое плечо, медленно вылез старшина.
- А где?..
Костюченко все понял. Его пробил холодный пот. Нападение на милицейскую машину
- происшествие из ряда вон! Лейтенант чуть не проглотил сигарету. Он дернулся, чтобы
бежать в здание отдела, в дежурку, объявлять тревогу, но, пробежав пару метров, развернулся
и рванулся к Николаеву. Упитанное лицо старшины, всегда багровое, сейчас пугало своей
мертвенной бледностью. Он сделал несколько неверных шагов и тяжело опустился на газон.
Костюченко подскочил к раненому. Он не замечал, что ОРЕТ на всю улицу:
- Что? ЧТО?!
Серые губы старшины слегка шевельнулись, словно пытались сложиться в улыбку.
- Попов... - выдавил он. - Перестрелял... Всех... - Он закрыл глаза и замолчал.
Левая рука висела под каким-то неестественным углом к телу. Кровь слабыми толчками
продолжала сочиться между пальцами.
- Попов? - переспросил дежурный. До него еще не дошел смысл услышанного.
Отказывался доходить. - Как? - Он отшвырнул в сторону прилипшую к нижней губе
сигарету. - Как перестрелял?
Николаев молчал. Он снова шевельнул губами, но не издал больше ни звука. Старшина
стал медленно заваливаться на бок, и Костюченко едва успел подхватить его голову, чтобы
он не ударился об асфальт.
- Эй! - закричал он. - Эй, кто-нибудь!
Словно услышав его крик, из-за поворота показался серый уазик-буханка с красным
крестом на борту.
"Наконец-то, мать их!" Костюченко принялся размахивать руками, надеясь привлечь к
себе внимание санитарного экипажа.
- Скорее, скорее! Сюда!
Из подъехавшего уазика вылез врач в несвежем халате, сухой низкорослый мужчина с
коричневой кожей и жесткими черными волосами.
Он посмотрел на раненого и полез за обшарпанным белым чемоданчиком.
- А говорили, кому-то из задержанных плохо...
- Давай! - торопил Костюченко. - Не тяни!
- Положи его на траву! - скомандовал врач.
Дежурный осторожно опустил голову старшины на газон и бросился со всех ног в
дежурку.
Он протянул руку к кнопке "Тревога" и заметил, что пальцы испачканы кровью. Пару
секунд он лихорадочно озирался по сторонам, потом схватил лист бумаги (на столе их лежала
целая стопка - для заявлений и протоколов) вытер руку, смял лист и выбросил в мусорную
корзину. Бегло осмотрел палец - вроде чистый - и нажал красную кнопку. Теперь
тревожная машина будет автоматически звонить всем сотрудникам РОВД - до тех пор, пока
не дозвонится. Общий сбор!
Так. Дальше что? Он помчался открывать оружейку, на ходу доставая ключи. Сейчас
надо немедленно вооружить всех свободных сотрудников, чтобы отправить опергруппу на
происшествие. Вот только... Он распахнул дверь и замер на пороге, не замечая
оглушительного звона сигнализации.
Вот только у него в распоряжении всего два человека. Июль - пора летних отпусков.
Людей не хватает... Посылать двоих против двух автоматов... Он выключил сигнализацию и
крикнул в коридор:
- Тревога!
Молодой опер, всего лишь полгода назад начавший ходить в наряды, и дежурный
инспектор ДПС быстро надевали на себя бронежилеты и каски. Они взяли автоматы, и
Костюченко крикнул:
- Строиться перед дежуркой! - Он должен был провести обязательный инструктаж,
но... Он не был до конца уверен, что поступает правильно.
В другое время он бы мигом набрал пять человек, они бы прыгнули в машину...
Машина... Черт! Одно к одному! Машины-то нет!
Он снова помчался в дежурку, вызвал по рации патрульный экипаж и приказал
немедленно сняться с маршрута и прибыть в отдел. Затем набрал домашний номер телефона
начальника. Никто не отвечал. Тогда он набрал номер мобильного, и через несколько секунд
услышал:
- Денисов слушает!
- Товарищ подполковник, - стараясь сдерживаться, сказал Костюченко, - ЧП!
Нападение на патруль. Николаев ранен.
Сержанты Попов и Омельченко не вернулись. Они были вооружены... - Он не
договорил. Начальник прервал его:
- Подробности?
- Подробностей пока нет. Николаев потерял сознание, он не успел ничего толком...
- Оружие?
- Оба автомата пропали. У меня в распоряжении всего два человека, я снял вторую
машину с маршрута... Как только они приедут, усилю наряд дежурными сотрудниками и
отправлю опергруппу на место...
- Понял! Сейчас буду! Вооружай весь личный состав, прибывающий в расположение!
- Слушаюсь!
"Сейчас буду..." Поскорее бы! Что он еще может сделать? Тревогу уже объявил. Ребята
наверняка поймут, что она не учебная, об учебной обычно предупреждают заранее. Хорошо,
значит, прибегут быстро. Теперь что? Сообщить по команде в область. Что сообщить?
Николаев сказал что-то странное... "Попов перестрелял..." Может, ему послышалось? Или у
старшины болевой шок? Ведь этого просто не может быть - старший дежурной группы ни с
того ни с сего сошел с ума и перестрелял напарников. И где он сам? Бродит где-то с
автоматом и полным магазином боевых патронов? Или - уже не полным?
Костюченко почувствовал, как холодок пробежал между лопаток.
Он выглянул в окно. Водитель "скорой" и доктор укладывали на носилки грузного
Николаева. Они увозили раненого в больницу.
"Шевелитесь, шевелитесь! Жаль, не у кого будет спросить о случившемся. Хотя...
Почему не у кого? А Липатыч на что?"
Он посмотрел на экран. В подвале, где размещался ИВС, под потолком была
установлена камера слежения. Сейчас на экране прогуливался Микола.
Костюченко нажал кнопку громкой связи. Он вспомнил, что "скорая" предназначалась
Липатову.
- Сержант! Как там Липатов в четвертой?
Микола пожал широкими плечами. Подошел к микрофону.
- Нормально.
- Сержант, посмотри, что с ним. - Это уже звучало как приказ. Из Андрюхи какойникакой,
а свидетель. Его надо хорошенько обо всем расспросить.
Костюченко увидел, как Микола пошел по коридору. Остановился у четвертой камеры.
Нагнул голову, прислушался. Затем открыл глазок.
Внезапно будто кто-то включил режим ускоренной перемотки. Микола задергался.
Движения его стали быстрыми, порывистыми.
Сначала он попытался отцепить висевшие на поясе ключи и открыть дверь. Костюченко
видел, как Микола перебирает связку ключей, выискивая нужный. Затем, что-то сообразив,
он метнулся к камере слежения, причем вид у него был такой, словно бежал он не десять
шагов, а десять километров.
- Он... там... Готов! - Микола ткнул пальцем за спину, двумя руками схватил себя за
горло, потом снова ткнул большим пальцем за спину и повторил: - Готов!
У Костюченко уже не хватало адреналина, чтобы правильно отреагировать. Сначала
этот чертов Липатов с окровавленной мордой. "ПОМЕШАННЫЙ Липатов", - поправил он
себя. "Хотя... Какая теперь разница?" Следующим номером программы - нападение на
дежурный наряд. Тут до конца еще ничего не ясно, но... Костюченко попытался отбросить и
эту мысль. В голове не хватало места, чтобы аккуратно уложить там все события
сегодняшнего дня, который, если верить электронным часам, висящим в холле, только
начинается. Десять минут двенадцатого.
И, наконец, очередное ЧП. Снова с Липатовым. "А ведь он даже не зарегистрирован...
Поди объясни прокуратуре, почему в четвертой камере ИВС оказался Андрюха Липатов..."
Костюченко бросился к лестнице. Сегодня ему приходилось много бегать. Гораздо
больше, чем хотелось бы.
Прыгая сразу через три ступеньки, он спустился в подвал. Подземная прохлада чутьчуть
освежила разгоряченное лицо. Он ощутил, как намокшая рубашка прилипла к спине и
холодит тело.
Огромными прыжками он пронесся по коридору ИВС, оттолкнул от глазка Миколу.
- Пусти!
Он с силой вдавил лицо в железо двери, распластался вокруг глазка, словно собирался
через него залезть в камеру. И первое, что он увидел... Ноги. Ноги, болтавшиеся в метре над
полом.
- Открывай! - прошипел Костюченко.
Микола долго не мог попасть в замочную скважину. Костюченко хотел отобрать у него
ключи, но вовремя сообразил, что вряд ли он справится лучше. Лучше подождать.
Наконец Миколе удалось вставить ключ и сделать два скрежещущих оборота.
Костюченко распахнул дверь и влетел в камеру. В спешке он запнулся о порог, покачнулся и
ухватился за первый попавшийся предмет, чтобы не упасть. Этим предметом оказались ноги
висевшего Липатова.
Костюченко почувствовал, как обмякшее тело под его руками дрогнуло, подалось вниз.
Ему даже показалось, что послышался негромкий хруст.
"Я сломал ему шею?" Впрочем, это ничего не меняло. Липатов был уже мертв. Он залез
на умывальник, перекинул ремень через трубу вентиляции, сделал на другом конце петлю и
сунул в нее голову.
"Нет, наверное, он сначала сунул голову в петлю, а потом закрепил свободный конец за
трубу - иначе длины ремня не хватило бы", - машинально подумал Костюченко.
Как бы то ни было, итог один - Липатов спрыгнул с умывальника и...
Эта картина - синеющее лицо, бьющееся в конвульсиях тело - настолько живо
предстала перед мысленным взором дежурного, что ему стало не по себе. Он почувствовал,
что его сейчас вырвет. Может вырвать.
Он повернулся и наклонился над умывальником. И застыл...
На серой шершавой стене отчетливо выделялись красные буквы. Надпись, сделанная
чем-то красным (ах, ну да, у него же шла из носа кровь! Наверняка это просто кровь.
Обычная человеческая кровь, и больше ничего. Обыкновенная кровь... ПРОСТО КРОВЬ...),
притягивала взгляд, она словно гипнотизировала его. Не отпускала. Он перечитывал ее еще и
еще раз и никак не мог понять. Никак не мог уяснить, что она должна означать. Кому она
адресована? Зачем? Почему?
Ноги его подкосились, и он медленно осел на пол. Рука сама собой потянулась к
нагрудному карману рубашки, в котором обычно лежали сигареты. Он сидел и промахивался
мимо оторванного кармана, а тот, кто его оторвал, медленно покачивался рядом, и с его
правого ботинка что-то капало. Костюченко все пытался достать из несуществующего
больше кармана пачку "Тройки", курение которой грозило раковыми заболеваниями. Но
раковые заболевания казались сейчас чем-то несущественным, даже нереальным. Надпись,
алевшая на стене над пожелтевшей раковиной с отколотой по краям эмалью, была куда более
реальной. Хотя и не совсем понятной.
Корявые разбегающиеся буквы складывались в слова: СДОХНИ, ТВАРЬ! От
восклицательного знака тянулся густой неровный потек.
Костюченко посмотрел на Липатова. Ему показалось, что мертвец смотрит на него
выпученными глазами и ухмыляется.
Костюченко вскочил на ноги, заорал и пулей вылетел из камеры. Он мчался по
коридору и слышал тяжелые шаги, которые следовали за ним по пятам. "Это Андрюха!
Спрыгнул и бежит за мной..." Картина, промелькнувшая в сознании, была чудовищной.
Липатов бежал за ним, высунув посиневший, со следами зубов, язык, обрывок ремня
болтался на искривленной шее, мокрая правая штанина прилипла к ноге... Он бежал и
продолжал широко ухмыляться - так, что видны были окровавленные десны.
Костюченко в два прыжка преодолел лестничный пролет, развернулся на площадке,
нащупывая на ходу кобуру... Шаги не отставали...
Он уже почти достал пистолет, когда услышал крик за спиной:
- Стой! Не стреляй!
Костюченко обернулся. За ним бежал Микола, громко топая высокими форменными
ботинками.
На площадке первого этажа они застыли, переводя дыхание.
- Это... ты? - спросил Костюченко. Микола молча кивнул.
- А я... это... звонок... услышал... В дежурке... Микола снова кивнул. Похоже, это
объяснение устроило их обоих.
Костюченко собрался. Шумно выдохнул:
- Пойду позвоню в прокуратуру.
Микола кивнул в третий раз. И пошел за ним следом. У Костюченко язык не повернулся
приказать ему вернуться на пост, в ИВС.
Он слишком хорошо видел перед глазами ухмылку, застывшую на окровавленных губах
мертвеца.
Одиннадцать часов двадцать три минуты. Москва. Митино.
Николай Михайлович Севастьянов стоял перед зеркалом в глубокой задумчивости. Со
стороны могло показаться, что генерал любуется красивой сединой, присыпавшей аккуратно
стриженую голову будто солью с перцем.
"Соль с перцем" - так назывался окрас его любимого миттельшнауцера Снапа. Пес
сдох от старости четыре месяца назад. Всему свое время. Снапу пора было сдохнуть.
Но сейчас Севастьянов не вспоминал о нем. Он просто смотрел на себя в зеркало.
Старший сын, Александр, в прошлом году погиб в Чечне. Это казалось почти
невероятным. Невозможным. Новости из Чечни, озвученные телевизором, были такими
спокойными. Умиротворяющими. Казалось, там прекратили убивать навсегда, и злобные
горцы с признаками вырождения на бородатых лицах теперь дарят всем розы и подумывают
о поголовном переходе на растительную пищу, лишь бы не резать больше баранов. Лишь бы
не видеть больше крови.
Но Александр погиб. Молодой капитан, командир полковой разведки, он никогда не
прикрывался именем отца. И если кто-нибудь, не скрывая недоверия (ну как же, папашагенерал
мог выхлопотать сыну теплое местечко!), спрашивал:
- Скажите, а вы не... тот самый Севастьянов, сын Николая Михайловича? -
Александр с гордостью отвечал:
- Да, ТОТ САМЫЙ. Александр Николаевич Севастьянов.
Ему было чем гордиться. Фамилию боевого генерала знали все. Все, кому было
положено ее знать.
За годы службы отец не заработал ни на роскошный особняк, ни на шикарный
"мерседес"... Трехкомнатная квартира в Митине, "девятка" и дача-развалюха у черта на
куличках. Его наследство было куда более весомым: он передал сыновьям ФАМИЛИЮ -
такую, которую не стыдно носить. А это далеко не у всех получается.
Александр повел боевую группу в глубокий тыл бандитов и не вернулся. Никто из
группы не вернулся. Такое вот странное совпадение, хотя о предстоящем рейде знали очень
немногие. Пять человек.
Севастьянов машинально поднял ладонь с растопыренными пальцами. Всего пять. И
один из них... Один из них оказался предателем, генерал не верил в совпадения.
Он не знал, как погиб его сын, не знал, какими были его последние минуты. Может
быть, страшными... по-настоящему страшными.
В одном он был уверен наверняка. Сын погиб достойно, как и подобает офицеру. В
конце концов, человек выбирает не ЖИЗНЬ. Он выбирает способ СМЕРТИ. Хочешь тихомирно
отдать концы в своей постели, окруженный равнодушными детьми и сопливыми
внуками? Тогда иди в юристы, стоматологи или пивовары. Офицеры не умирают. Они
погибают. Они готовы к этому - едва переступив порог военного училища. По крайней
мере, сам генерал так думал. И его старший сын думал так же.
А младший... Сначала он тоже был военным, но, дослужившись до старшего
лейтенанта, демобилизовался. Подался в бизнес и теперь строит коттеджи. Тоже использует
отцовское наследство - на всю катушку. Но не так, как старший. И совсем не так, как хотел
бы сам генерал.
С младшим, Андреем, он почти не общался. Зато мать... (Он привык называть жену
"матерью". Так оно и было. У Валентины было три сына - муж и двое пацанов.) Зато мать в
последний год буквально не отходила от него ни на шаг, и даже переехала к нему жить - в
большой загородный дом на Ильинском шоссе.
У Александра не осталось ни вдовы, ни детей. А у Андрея- уже двое. Вторая жена и
второй ребенок. "Гражданская" жизнь испортила парня окончательно. Но мать не могла на
него нарадоваться - мальчик жив и здоров. При деле и сыт.
Нет, если где-то и остались настоящие мужчины, для которых "честь" - не пустое
слово, так только в армии. Правда, им тяжело. Неимоверно тяжело. Мизерное денежновещевое
довольствие (генерал не мог без отвращения произнести слово "зарплата"), далекие
гарнизоны, упавший престиж профессии военного. Раньше девчонки вешались на шею
молодым лейтенантам, а теперь и от полковников шарахаются. Им сразу генералов подавай.
Но ведь... "Чтобы стать генеральской женой, надо выйти замуж за лейтенанта". Разве не так?
А иначе - что это за семья? Любая дура придет на все готовое. Да не одна.
Нет, в мире положительно что-то случилось. Умение обмануть ближнего своего,
обобрать его до нитки ценится куда выше, чем постоянная готовность к самопожертвованию.
Теперь это называется "предпринимательской жилкой". А нищие, оболганные и
обворованные офицеры зовутся "сапогами". Бездельниками, не нашедшими себе места в
жизни.
Почему-то любой мущинка с бегающими глазками, сколотивший за десяток разгульных
лет миллиардное состояние, считает долгом стукнуть себя в грудь и на всю страну крикнуть:
"Мы печемся о благе России!" - вместо того чтобы честно сказать: "Граждане, мы просто
воруем вашу нефть и газ. Присвоили себе то, что по праву принадлежит всему народу. Нам
уже противно смотреть, как вы терпеливо сносите все плевки и побои. Поставьте же нас,
наконец, к стенке! Сделайте одолжение!"
Ну да ладно. Чего от них еще можно ожидать, от этих жидковатых олигархов? Вон
Руцкой - только от мужчины и осталось, что усы. Заварил такую кашу в октябре 93-го, а у
самого даже не хватило духу застрелиться, как и положено офицеру. Хорошо хоть мундир
больше не носит, не позорит АРМИЮ.
Севастьянов смотрел на себя в зеркало.
Нет, он не вспоминал издохшего пса - время пришло. Он не жалел старшего сына -
он им гордился. Он не винил младшего - его-то он как раз жалел. И даже немного презирал.
Он просто радовался, что жены нет дома. Она, конечно, не стала бы причитать,
вздыхать и охать. Но даже то, как тяжело бы она опустилась на стул и положила голову на
руку, причинило бы ему боль.
Хорошо, что ее нет дома. Он уходит налегке.
Он смотрел на себя в зеркало и думал только об одном - жаль, что нет времени надеть
парадный мундир, со всеми орденами и регалиями, заслуженными честно, не в штабных
кабинетах с ворсистыми коврами, а на выжженных полях, между воронок, окопов и
блокпостов.
Потому что парадный мундир - это не просто красивая тряпка, расшитая золотыми
нитями. Это шкура, подаренная Отчизной своему верному псу, чтобы он прикрыл ею все те
дырки и шрамы, которые заработал, выполняя ее приказы. И его шкура была под стать его
верности, а количество орденов точно соответствовало количеству шрамов и дырок.
Он стоял и смотрел на себя в зеркало. "Пятьдесят четыре года. Кто знает, может, это
последняя вечеринка, на которую меня пригласили?
Я не умею шаркать ножкой и вылизывать чужие задницы. Зато я умею другое. Кое-что
посерьезнее. И они, шаркуны и лизуны, знают об этом. Потому и позвали. И я рад, черт
возьми! Это будет МОЯ вечеринка".
Ситуацию "Визит" отрабатывали давно, уже четыре года. Тогда же был найден
идеальный ИСПОЛНИТЕЛЬ - человек стойкий, как самурай, и преданный, как цепной пес.
Генерал-майор (тогда еще - генерал-майор) Севастьянов.
Человек без нервов. Идеальная боевая машина. Бездушный автомат, умеющий посылать
людей на СМЕРТЬ. И умеющий достойно принять ее - в случае необходимости.
Человек, давно нашедший смысл своей жизни и уложивший его в двух словах: БОЕВАЯ
ЗАДАЧА.
Пять минут назад ему позвонили. По мобильному. Отрыжка эпохи. Все кругом стали
мобильными.
Позвонили и сказали:
- Товарищ генерал, где вы находитесь?
- Дома, - ответил он.
- Никуда не отлучайтесь, сейчас за вами приедет машина. Фельдъегерь передаст пакет
с инструкциями.
- Понял, - несколько развязно ответил он. На другом конце линии был не тот
человек, которому следовало бы ответить "слушаюсь", а так, какая-то адъютантская вошь,
живущая в теплой подмышке.
Он бы, наверное, сказал еще "целую, пупсик" или что-нибудь в этом роде, но
сдержался. Он просто усмехнулся и нажал кнопку отбоя.
"Тревожный чемоданчик" стоял в шкафу. Отглаженный камуфляж, часы, компас, нож
(неуставной, но любимый, безотказный), разношенные ботинки со шнуровкой до середины
голени, пистолет с двумя обоймами. Все на месте. Все готово.
Он был, как всегда, аккуратно подстрижен и тщательно выбрит. И, как всегда, подтянут
и чуть-чуть голоден - набитое брюхо не дает принять правильное решение.
С прошлого года в чемоданчике прибавилась еще одна вещь. Фотография сына. Она не
давала ему забыть о чем-то очень важном. Раньше он стремился все делать так, чтобы
сыновьям не было стыдно за отца. А теперь он должен быть достойным памяти сына.
Эстафета. Та самая палочка, которую он, казалось, уже передал и которая снова
вернулась к нему. Маленькая такая палочка. Дурацкая. Непонятная дяденькам с
трескающимися физиономиями. ЧЕСТЬ.
Одиннадцать часов двадцать четыре минуты. Дорога на Бронцы.
Попов шагал по разбитой дороге. От поворота она круто поднималась в гору, поэтому
он шел медленнее, чем рассчитывал.
"Но ничего. Меня ведь подождут, верно?"
"Верно, парень. Кому надо - тот тебя дождется".
По пути ему встретились два мужика. Они бежали из деревни, навстречу ему. Оба были
перепачканы чем-то красным, словно второпях в темном погребе кормили друг друга
клубничным вареньем. В руке у одного был зажат длинный нож, а второй размахивал
толстой суковатой палкой. К концу палки прилипли кусочки голубой ткани, но Попов даже
не задумался, откуда взялась на палке материя? Он ЗНАЛ откуда.
Сержант подпустил их поближе и затем расстрелял обоих: красиво, от бедра, как это
делали немцы в фильмах про войну.
Тот, что был с ножом, сразу свалился на землю, а второй, отбросив палку, развернулся и
побежал в кусты. Он приволакивал ногу, оставляя в пыли глубокую борозду, и на дне
борозды тянулся широкий красный след.
Попов бросился за ним. Из кустов раздалось несколько одиночных выстрелов, и спустя
несколько секунд сержант снова вернулся на дорогу.
"Бронцы, Бронцы", - неотвязно билось в голове. Ему надо попасть в Бронцы, чтобы
что-то там сделать. Что-то сделать...
На мгновение он застыл, будто вспоминал, ЧТО именно. А потом стал крутиться, как
циркуль. Правая нога оставалась на земле, а левая шагала и шагала вперед. Он поворачивался
вокруг себя, отталкивался левой все сильнее и сильнее, но не мог сойти с места. Правая пятка
уже высверлила в мягкой податливой земле глубокую ямку, но нога не могла сделать шаг
вперед.
Солнце... Оно кружилось вокруг него и с каждым оборотом било в глаза все резче и
резче, Попов почувствовал, что голова, как жадная губка, наполняется кровью, разбухает и
вот-вот лопнет, первые темные капли упали из носа на рубашку...
В этот момент он услышал громкий щелчок, кровь отхлынула, и он снова двинулся
вперед. Словно программа в голове дала короткий сбой, а потом все вернулось в норму.
Он опять шел в Бронцы. Он не мог видеть себя со стороны. Лицо его перекосило, как
это бывает при нервном тике, и левое глазное яблоко, выдавленное из глазницы, болталось на
желтом жгуте зрительного нерва.
Он только почувствовал, что изображение стало двоиться. Одна картинка,
изображавшая дорогу, уходящую круто вверх, плыла и накладывалась на другую картинку:
ноги в грязных ботинках, выбивающие из этой же самой дороги желтую пыль.
Картинки существовали независимо друг от друга, и он никак не мог их совместить.
Тогда он попробовал прищуриться, будто прицеливался, но левые веки нащупали пустоту.
Он по-прежнему видел свои ботинки.
Попов закрыл правый глаз, но тут же оступился и чуть не упал. Левое глазное яблоко,
покачиваясь в такт шагам, билось о щеку и посылало в мозг неверную, дрожащую картинку.
Пыль стала постепенно оседать на роговице, и от этого изображение становилось все более и
более мутным, как на экране телевизора с неисправным кинескопом.
Шаги его стали неуверенными. Но он не мог замедлять движения, там, впереди, в
Бронцах, его ждала ЗАДАЧА.
И он продолжал идти, поминутно оступаясь и выписывая размашистую синусоиду - от
одной обочины до другой.
Одиннадцать часов двадцать четыре минуты. Деревня Юркино.
Они шли уже полчаса, и Николай Рудницкий потерял направление.
Эта боль, блестящая и скользкая... Она бултыхалась в его голове, как игривый морской
лев - в бассейне. Она билась в черепе, словно нащупывала слабое место, искала точку, куда
следует приложить все усилия, чтобы найти наконец выход из костяной коробки.
Николай шел, спотыкаясь, полуприкрыв глаза. Если бы не сын, крепко державший отца
за руку, он бы давно упал в, этот густой бурьян, через который они пробирались, и...
И что? Он понимал, что даже если упадет, боль не отпустит. Она не станет меньше ни
на гран, она так и будет продолжать свое дело. Свое гибельное черное дело.
И еще... И еще он чувствовал, как все кругом мрачно, тоскливо и безысходно. Зачем
куда-то идти? И - куда?
Сначала, когда они вышли из дома через заднее крыльцо, Николай решил, что Ваня
ведет его в Бронцы, ближайшую к Юркину деревню. Но Ваня потащил его в лес. А разве есть
такой лес, в котором можно было бы укрыться от злобного зверя, пожирающего твои мозги?
Нет. Такого леса нет.
- Нет, - прохрипел Николай.
Ваня остановился и посмотрел на отца с изумлением.
- Адо... ити... уда! - Короткопалая рука показала вперед, точно и уверенно, как
стрелка компаса, которая даже в темноте всегда указывает на север.
- Я не могу... Я должен... отдохнуть...
Николай тяжело опустился на траву. Здесь, в лесу, она была зеленой и сочной, не то что
на поле позади их дома - там беспощадное солнце за две недели жары высушило ее до
состояния сена. Достаточно было просто поднести зажженную спичку, и все поле вспыхнуло
бы, как...
"Как мои мозги..."
- А
...Закладка в соц.сетях
