Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 1. Радио судьбы
...росто голову солнышком
напекло. Вы все-таки проверьте, от греха подальше. Лады?
По лицам сержантов он понял, что им совсем не хочется снова залезать в раскаленную
жестяную кабину уазика, но выхода не было. Служба есть служба. Просьба дежурного - это
без пяти минут приказ. К тому же - старшего по званию. Офицера. Лучше откликнуться на
просьбу, чем выполнять приказ.
Попов с тоской посмотрел на Омельченко и вопросительно кивнул: пойдем? Тот пожал
плечами: а что еще остается?
Дежурный проводил их взглядом. Попов что-то сказал водителю, и Николаев
сокрушенно вздохнул, открыл дверцу и полез на свое место. Лицо его налилось краской, он
тяжело дышал - протискиваться за руль с каждым годом становилось все труднее и труднее.
Живот, что ли, рос? Наверное.
Уазик коротко взревел. Костюченко увидел, как задрожал капот. Казалось, сама машина
не одобряла эту затею - тащиться по жаре в Бронцы. Шесть километров по трассе, да еще от
поворота три. И все из-за какой-то ерунды.
Ерунды... Тогда они еще думали, что это ерунда.
Они ехали не торопясь. Николаев только прибавил газу, когда проезжали Козловку.
Прямо перед деревней раскинулась свалка. Покосившиеся ржавые ворота всегда были
приветливо открыты, а вонь в окрестностях стояла такая, что щипало глаза.
С милицейского уазика сняли форточки, чтобы лучше проветривался салон. Машина
эта простая и не балует пассажиров различными приятными мелочами вроде
стеклоподъемников. Зато она может ездить там, где и человек-то порой не пройдет -
завязнет. Для уазика не нужна дорога - ему достаточно задать направление.
Удушливая волна вони ворвалась в салон. Попов повернулся к водителю:
- Васильич, да ты никак волнуешься? Омельченко, сидевший на заднем сиденье,
громко рассмеялся:
- Васильич, а ты не признавайся, вали все на меня! Скажи, что это я воздух испортил!
Николаев что-то проворчал: не обиженно и не сердито, просто для порядку. Сколько бы
раз за дежурство они ни проезжали Козловку, парни шутили всегда одинаково. Всегда
подтрунивали над ним, хотя он-то им почти в отцы годится, да и по званию старше. Но эти
ребята знали, что для них сержантское звание - не потолок. У Омельченко связи в отделе,
он обязательно будет прапорщиком, а Попов учится в юридическом, на заочном, значит,
скоро станет офицером. А сам он так и останется старшиной. Для водителя дежурной
машины это предел. Венец карьеры. Так куда ему рваться?
Он укоризненно покачал головой, нажал на газ, и уазик послушно напрягся. Дальше
дорога поднималась в небольшую гору. Слева показался большой добротный дом,
обнесенный забором, с множеством хозяйственных построек и асфальтированной площадкой
перед крыльцом. Дом построил какой-то фирмач из Москвы, пару лет назад он разбился на
машине. Сейчас в доме жил его брат.
Попов привычно окинул дом взглядом.
- Да. Вот такой бы построить. - Он присмотрелся внимательнее. - Вроде здесь все
спокойно. Заезжать не будем? - Попов обернулся к Омельченко.
- Не будем.
Старшина обиженно засопел. Его мнения никто не спрашивал. Его дело - крутить
баранку да жать на педали. "Ну хорошо, ребятки. Не спрашиваете - и не надо. Сами -
значит, сами".
Дорога изогнулась. Еще полкилометра - и показался железнодорожный переезд. Перед
переездом должен был стоять знак "Стоп". Железная дорога вела в Алексин, и поезда ходили
по ней не больше трех раз в сутки, но все равно знак должен был стоять. Правда, сейчас его
не было.
Ближайшая деревня - Юркино, и на карте Калужской области она обозначена как
нежилая. Зимой там действительно никто не жил, а летом она превращалась в колонию
московских дачников. Эти московские вечно куда-то торопились и проскакивали переезд, не
обращая на красный восьмиугольник никакого внимания.
Коллеги из ДПС частенько пользовались этим. Они прятались за домиком обходчика,
который с незапамятных времен назывался Чекиной будкой (откуда взялось это название,
никто не знал), и ловили московских, пренебрегающих правилами дорожного движения.
Дачники отвечали взаимностью. Хорошенько выпив и закусив на лоне природы, они
выезжали по ночам к переезду и откручивали знак. Куда они его потом девали, неизвестно.
Но только к утру субботы знака уже не было. Эта холодная война продолжалась целых три
года, и в конце концов мужики из ДПС выбросили белый флаг. Знаков больше не осталось. В
последнее время они и так уже вешали что под руку попадется: перекрашивали старые знаки
красной краской и белой писали "Стоп". Вместо положенного восьмиугольника появлялись
красные треугольники, круги и квадраты - все, что могли найти в кладовке, - но
бесполезно. Все они куда-то исчезали.
Наконец было принято мудрое решение. В пятницу вечером приезжала машина ДПС,
ребята наскоро прикручивали очередную железяку и прятались за Чекиной будкой. Они
сидели, притаившись, до самой темноты, поджидая, пока все ушлые москвичи соберутся в
своей "колонии". Но те тоже не лыком были шиты. В пятницу они были исключительно
законопослушны. Не то что в воскресенье: Но в воскресенье каждый уезжал, когда хотел, и
проследить за ними было невозможно. Не будешь ведь целый день торчать в засаде. К тому
же на той стороне путей не было такого надежного укрытия, как Чекина будка, и патрульную
машину негде было спрятать. Словом, эти москвичи, вездесущие, как тараканы, сумели
отвоевать место под солнцем. Ну и черт с ними. Ребята из ДПС откручивали знак и уезжали
- до следующей пятницы.
Наряд проехал Чекину будку. До поворота на Бронцы оставалось не больше километра.
Николаев первым обратил внимание на странный треск, который появился из рации. И
вслед за этим машина стала дергаться. Не очень сильно, но дергаться.
Старшина выругался. Не иначе как на заправке ему опять залили "балованный"
бензинчик. Ну что недолили - это нормально. В порядке вещей. Жить-то всем надо. От
этого несчастного литра МВД не обеднеет. Грызлов не приедет и не будет грозить
смертными муками заправщице, молодой бабе, в одиночку воспитывающей двух малолетних
бандитов. Но уж водой-то разводить? Ну ладно, развела маленько - тоже не так страшно. Но
до такой степени, чтобы даже уазик начал дергаться? А уж этот работяга привычен ко всему.
Если потребуется, он и на подсолнечном масле поедет.
Николаев снова выругался. Это он делать умел.
- К тебе надо на стажировку депутатов из Госдумы присылать, - сказал как-то
начальник.
- Да чего уж присылать? Лучше я к ним туда, консультантом, - степенно отозвался
Николаев.
- Ну нет, - отрезал начальник, будто речь шла о чем-то серьезном и служебное
письмо с требованием немедленно прислать в Госдуму старшину Николаева на должность
консультанта по русскому непечатному языку уже лежало у него на столе. - Нам такие
кадры самим нужны.
Николаев пожал плечами. Фортуна опять повернулась к нему тылом. А зрелище это
весьма неприглядное - любой подтвердит. Спереди она - молодая красивая женщина, а
сзади...
- Что такое? - Старшина нажал на газ, надеясь, что карбюратор как-нибудь
прочистится сам собой.
Он работал водителем уже двадцать лет и прекрасно знал, что машина, к сожалению, не
человек - она никогда не исправится сама собой, но всякий раз питал смутную надежду, что
карбюратор не придется снимать и чистить ацетоном, а из бензобака не придется сливать
грязную воду.
- "Что такое?" - передразнил Омельченко. - Васильич, ты небось автошколу так и
не закончил? А права за бутылку купил?
- Нет, он форму надел. И на экзамены с пистолетом пришел, - отозвался Попов.
- Смейтесь, смейтесь, - пробурчал старшина. - Этому "козлику" почти столько же
лет, сколько и вам. Ему уже на покой пора.
- На обратном пути заедем в Козловку, оставим его на свалке. - Попов подмигнул
Омельченко. - "Козла" - в Козловку!
- Ага! - поддержал тот. - А заодно уж - и Васильича.
Все было как обычно. Те же самые шутки, которые он уже слышал множество раз -
избитые и плоские, но на дежурстве они почему-то казались веселыми. А может, просто
парням нужно было над чем-то смеяться, чтобы не свихнуться со скуки?
Двигатель вновь загудел ровно. И треск из рации стал тише. Машина подъехала к
указателю "Бронцы - 3 км" и свернула на разбитый проселок. Разбитый до такой степени,
что шоферы рейсовых автобусов отказывались туда ездить: чего за копейки гробить
подвеску? Хозяйственного Николаева это всегда удивляло: ведь рядом карьер, неужели
нельзя отсыпать три километра щебнем?
Они проехали совсем немного, и вдруг Попов сказал:
- Смотри!
- Что? - насторожился Омельченко.
- Впереди. - Заскорузлый палец Попова указывал на странный предмет, лежавший
поперек дороги метрах в пятидесяти от машины,
Омельченко выглянул из-за плеча напарника. Машину трясло на кочках, и он долго не
мог сфокусировать взгляд. Наконец это удалось, и ему совсем не понравилось то, что он
увидел.
Стая жирных, кричащих и бьющих жесткими крыльями ворон сидела на чем-то,
отдаленно напоминавшем бревно. Вот только вороны не стали бы КЛЕВАТЬ бревно. И еще...
Ему показалось... (Может, только показалось?) Что на конце бревна, обращенном не к
придорожной канаве, а к дороге, были надеты ботинки. Обычные, грубые, черные ботинки.
- Остановись, Васильич! - приказал Попов. Он был старшим наряда, и старшина
подчинился. - Не глуши двигатель!
Николаев так и сделал. Вообще-то, он и сам знал, что в подобных случаях глушить
двигатель не полагается. Лучше не стоит. Но он еще не знал, что через пару минут это спасет
ему жизнь.
Попов некоторое время сидел на месте, то выглядывая в открытую форточку справа от
себя, то косился влево, то опять смотрел на странный предмет, лежавший на дороге.
Затем он открыл дверцу и скомандовал:
- Васильич, на месте! Серега, за мной!
Он бросил на сиденье форменную кепку, снял с плеча автомат и передвинул
предохранитель. Пока просто передвинул предохранитель, не стал передергивать затвор и
досылать патрон в патронник, но он был готов сделать это в любое мгновение.
Омельченко весь подобрался, от былой веселости (скорее наигранной, чем искренней)
не осталось и следа. Он вылез и встал рядом с машиной. Он даже успел подумать, а не надеть
ли бронежилет? Три жилета лежали на заднем сиденье, но в них было так жарко... Стоило
натянуть его, и ты чувствовал себя куском тушенки, запечатанным в консервную банку,
которую подогревают на газовой конфорке. А на Николаева он и так не налезал.
Попов перехватил автомат левой рукой, правую поднял в воздух, предупреждая:
"Тихо!" Омельченко застыл на месте.
Попов стоял, прислушиваясь, но не мог уловить никаких посторонних звуков. Лишь
рокотание двигателя уазика, слабый шелест листвы над головой, вороньи крики и еще...
Какой-то треск... Ну да, это из рации. Точно. Он это уже слышал.
Он шагнул вперед, махнув рукой за спину. Омельченко понял, что означает этот жест:
прикрывай тыл! Следи за тем, что сзади!
Отпустив Попова вперед на добрый десяток метров, он двинулся следом.
Солнце, висевшее вверху и где-то справа, нещадно слепило глаза. Попов крепко сжимал
автомат - теперь уже двумя руками.
Не отрывая взгляда от странного предмета, перегородившего дорогу, он поднял плечо и
рукавом рубашки вытер пот, струившийся по щеке. Жесткий край погона царапнул мочку
уха.
Попов шел не торопясь, крадучись, осторожно ступая в мягкую желтую пыль.
Форменные ботинки запылились до самых шнурков, теперь уж без чистки не обойтись. Еще,
не дай бог, заметит начальник, начнет выговаривать...
В придорожных кустах послышался тихий шорох.
Тело среагировало мгновенно - гораздо быстрее, чем сознание. Попов присел на одно
колено и развернулся лицом в ту сторону, откуда донесся звук. Правая рука оттянула затвор,
и патрон с грозным скрежетом встал на место.
- Стоять! Выходи с поднятыми руками!
Краем глаза он успел отметить, что у его напарника реакция оказалась не такой
хорошей: прошло не менее двух секунд, прежде чем Омельченко сообразил отбежать назад,
укрыться за крылом уазика и приготовиться к стрельбе.
Стрельба... Попову ни разу не приходилось стрелять во время дежурства. И слава богу!
И сейчас ему очень не хотелось бы открывать огонь. Но... Если в кустах...
Он скосил глаза в другую сторону. Ботинки, черт их побери! Это были самые
настоящие ботинки. И вороны неспроста клевали ТО, что валялось посреди дороги. Они...
Завтракали. Сейчас около одиннадцати. Время завтрака. Пусть даже позднего. Для обеда
слишком рано.
Шум в кустах больше не повторился. Попов еще раз крикнул, для острастки:
- Кто там? - Но кусты молчали.
Собственно говоря, глупо было предполагать, что убийца (а Попов не сомневался, что
человека, чей труп лежал на дороге, именно убили) до сих пор скрывается где-нибудь
поблизости. Попов поднялся с колен и снова двинулся вперед.
Он медленно приближался к трупу, изредка оборачиваясь и контролируя действия
своего напарника. Омельченко, держа дистанцию, шел следом. Николаев по-прежнему сидел
за рулем. Лица его не было видно. Лобовое стекло превратилось в один огромный солнечный
зайчик.
До тела оставалось не более десяти шагов. Но вороны и не думали улетать. Они словно
не замечали Попова.
- Эй... А ну! Кыш! Пошли вон!
Теперь они увидели человека и косили на него маленькими черными бусинками глаз,
но... Попов не видел в них страха. Скорее наоборот. Угрозу. Кто он такой, что осмеливается
отрывать их от еды? От их законного пиршества?
Труп был облеплен черными птичьими телами, как раздавленная мышь - навозными
мухами.
Внезапно Попов застыл на месте, чувствуя, что... С ним что-то происходило. Он пока не
мог понять, что именно. Это был не страх. И не отвращение. И даже не беспокойство.
Это было... опустошение. Медленное, но неотвратимое опустошение. Словно кто-то
открыл все краники у него в голове, и теперь мысли, чувства и желания выливались оттуда
тонкими струйками, оставляя саму голову пустой и звонкой.
Но вдруг... Краники закрылись, и голова стала заполняться. Тоской, тревогой и...
злобой. Черной, липкой и густой злобой. Он стоял, глядя на деловито копошащихся ворон, и
уже не чувствовал прежнего отвращения к этим птицам, клюющим мертвечину. Теперь они
ему нравились. Он ПОНИМАЛ их.
Попов улыбнулся. Если бы в эту секунду Омельченко мог его видеть, то заметил бы: со
старшим наряда что-то не так. Он бы наверняка испугался, увидев заострившиеся черты лица
и холодный блеск в потемневших глазах. Но он этого не видел - Попов стоял спиной к нему.
- Валентин! - окликнул старшего Омельченко. - Труп, что ли?
Попов уловил дрожь в голосе напарника. Рот его растянулся до ушей. Но это совсем не
походило на улыбку, скорее на оскал. Он стоял и прислушивался к осторожным шагам за
своей спиной. Омельченко подходил все ближе... и ближе...
- Труп... - Попов развернулся. Патрон уже был в патроннике. Он не торопился.
Крепко обхватил автомат ладонями, прижал к бедру... - Сейчас здесь будет еще один... -
Он засмеялся.
В последний момент Омельченко все понял. Понял, но так до конца и не поверил в
реальность происходящего. Потому что этого никак не могло быть: они с Валькой давно
знали друг друга, их дома стоят на одной улице, они вместе после армии пришли в
милицию...
- Валька! - Омельченко даже не делал попыток убежать или передернуть затвор. Он
просто загородился ладонью, словно хотел, как Киану Ривз из "Матрицы", остановить рукой
пули. - Ты чего?..
Сухая автоматная очередь разорвала вязкий знойный воздух. Омельченко дернулся,
голубые клочья форменной рубашки полетели в разные стороны. Его не отбросило назад.
Пули прошли навылет, все до единой. Тонкие иголочки калибра 5,45 прошили не
защищенное бронежилетом тело насквозь, как швейная машинка - мягкую материю,
оставляя неровную строчку.
Шесть пулевых отверстий, расположенных косо - от правого бедра и до левого плеча
(автомат подпрыгивал в руках, от каждого выстрела ствол задирался все выше и выше), -
засочились алой кровью. Рубашка мгновенно прилипла к телу. Омельченко успел взглянуть
на испачканную рубашку и упал на колени. Он пытался что-то сказать. Он даже открыл рот, и
из правого уголка выскользнула змейка пузырящейся крови- одна из пуль пробила легкое.
Но старший был неумолим. Он знал, что ДОЛЖЕН это сделать. У него не было никаких
сомнений. Он не торопясь поднял автомат. Приклад он не раскладывал, поэтому не мог
упереть его в плечо - для точности прицела. Но он и так стрелял неплохо. На учебных
стрельбах всегда получал грамоты за меткость. "За целкость", - говорил начальник.
Он не волновался, руки у него не дрожали. От былого Вальки Попова не осталось и
следа. Теперь он был совсем другим. Словно кто-то стер из его мозгов всю информацию,
накопившуюся за предыдущие двадцать пять лет, и записал новую. И заложил программу,
которая заставляла его действовать: поднять к плечу автомат, прицелиться в голову
Омельченко и плавно, без рывков, потянуть на себя спусковой крючок.
Голова несчастного Омельченко взорвалась фонтаном алых брызг, и он, как
подкошенный, рухнул в пыль.
- Еда, - прошептал Попов. - Вот вам обед, птички! Вкусный обед. Ешьте, не
бойтесь! Папочка не оставит вас без ужина.
Он еще раз посмотрел на тело и направился к машине.
Николаев прирос к сиденью, крепко сжав руль - так, что костяшки пальцев побелели.
Сколько продолжалось это оцепенение, старшина не знал. Он видел, как Попов, на ходу
раскладывая приклад, перешагнул через тело напарника и направился к нему. Увидел, как
Попов снова поднял автомат, упер приклад в плечо и остановился, прицеливаясь, оружие
дернулось в руках обезумевшего сержанта. И только осколки лобового стекла, ударившие
ему в лицо и посыпавшиеся на колени, привели Николаева в чувство.
Старшина выжал сцепление, включил заднюю передачу и резко нажал на газ. Треск в
рации усилился, он словно был недоволен тем, что старшина покидает это проклятое место
раньше времени. Так зрители в кинотеатре шикают на того, кто осмелился выйти из зала, не
досмотрев фильм до конца.
Старшина давил на газ изо всех сил. Он вжал педаль в пол и продолжал давить, словно
от этого уазик должен был помчаться еще быстрее. Он даже не смотрел назад, в маленькое
зарешеченное оконце, не смотрел в зеркала заднего вида. Он не мог оторвать глаз от
страшной и нереальной картины: Попов, широко расставив ноги, тщательно целился прямо в
него. И... улыбался. Старшина уже не мог хорошо рассмотреть его лицо, но он твердо знал,
что Попов улыбается.
Тот действительно улыбался. Потому что все теперь приобрело другой смысл, другое
значение. И еще - потому что разбитое лобовое стекло перестало слепить его. Теперь он мог
прицелиться получше.
Попов прижался щекой к металлической скобе приклада и затаил дыхание. Машина,
прыгая на кочках, стремительно удалялась, но он держал ее в прорези прицела. Когда прицел,
мушка и точка над капотом, где должна была находиться голова старшины, легли на одну
линию, Попов плавно нажал на спуск.
Еще одна очередь, теперь уже длинная, прорезала воздух. Машина завиляла из стороны
в сторону, но с дороги не слетела. Задним ходом она выкатилась на шоссе и остановилась.
Попов замер, ожидая. Если она не тронется с места, значит, он попал. Ну а если не
попал... Ну что ж? Не повезло. Все равно он не станет тратить понапрасну патроны. Они еще
пригодятся.
Он сощурил глаза и поднес ладонь ко лбу, прикрывшись ею, как козырьком, от
палящего солнца.
Уазик стоял на шоссе. Он стоял почти минуту. Попов удовлетворенно кивнул,
развернулся и пошел к телу Омельченко.
- Реакция у парня была никудышная. Нам такие не нужны, - сказал он неизвестно
кому. Попов ни к кому не обращался, но, несмотря на это, он услышал одобряющий ответ:
"Да, парень. Ты прав. Ты все сделал правильно".
Это не было голосом свыше. Это вообще не было голосом. Просто мысль, возникшая в
его сознании неизвестно откуда. Но ведь так и должно быть: если обращаешься неизвестно к
кому, то и ответ получаешь неизвестно откуда.
Он рассмеялся, нагнулся и вытащил из автомата Омельченко целый магазин.
- Патроны нужны. "Да, парень. Они тебе пригодятся".
Попов сунул магазин в карман и пошел в Бронцы. До деревни оставалось три
километра.
- Наверное, там еще осталась работа для меня.
"Точно, парень. Осталась. Небольшая, но осталась".
Он даже не понимал, что говорит вслух. Но это не было разговором с самим собой: ведь
он получал ответ. Он все время разговаривал с КЕМ-ТО. С кем-то, кто выжал из его головы
все, что когда-то было Валентином Поповым. Теперь он мог только говорить - механически,
бездумно, потому что смысл собственных слов больше не имел никакого значения. Гораздо
важнее был голос, который звучал ВНУТРИ.
"Иди, парень, - говорил этот голос. - Иди и убей всякую тварь, которая попадется
тебе на пути".
- Иду, иду, - бодро отвечал Попов и ухмылялся.
Он прошел полсотни шагов, когда уазик медленно тронулся с места. Машина ехала
неуверенно, ее бросало от обочины к обочине. Двигатель громко ревел, потому что водитель
тронулся со второй передачи и сил переключиться на третью уже не было. Но он продолжал
упрямо катиться в сторону Ферзикова.
Попов оглянулся только один раз. Он увидел уазик, движущийся по шоссе, и пожал
плечами.
"Иди, парень. Пусть себе едет, - говорил голос. - Они сюда не сунутся. А если
сунутся - кому от этого хуже?"
- Точно, - сказал Попов и громко засмеялся. Но он все равно ничего не понял.
То же время. Деревня Юркино.
- Сейчас, сынок. - Николай Рудницкий снял с плиты сковородку. Со сковородки на
него смотрело круглое (как у Рыцаря Белой Луны) шестиглазое лицо яичницы.
Николай поставил сковородку на деревянную подставку - не пачкать же тарелки,
единственная посудомоечная машина, которой он располагал в деревне, - это собственные
руки. Правда, была еще одна - более совершенной конструкции и куда менее ленивая,
системы "жена Лена", но сейчас она находилась в Москве. Сержик упросил мать немного
задержаться в городе. В ИБХ, институте биоорганической химии имени Шемякина,
проходила то ли какая-то конференция, то ли симпозиум, что-то в этом духе. И Сержик
непременно хотел присутствовать.
Как ему это удалось, Николай сам толком не знал. Просто однажды обнаружил в
почтовом ящике продолговатый конверт с приглашением. На конверте значилось:
"Рудницкому Сергею Николаевичу". Оказалось, Сержик почти полгода состоял в переписке с
одним доктором наук, и тому показались очень смелыми и интересными идеи, предложенные
молодым незнакомым коллегой.
"Представляю, как он удивится, увидев, что этот коллега - вихрастый двенадцатилетний
мальчишка, который, задумавшись, любит поковырять в носу!"
Оставлять сына одного в городе было нельзя. Сержик был вполне самостоятельным, но
у него имелась скверная привычка. За своими занятиями он совершенно забывал о еде.
Николай как-то прочитал, что нечто подобное творилось и с Эдисоном. Великий
изобретатель всю жизнь оставался ребенком, и если бы не заботливая жена, которая время от
времени кормила его почти силком, то он бы умер от истощения, и мир не увидел бы ни
фонографа, ни знаменитой лампочки. Конечно, приятно сознавать, что твой сын - почти
Эдисон, но в быту, надо признать, это доставляло немало хлопот.
Если Сержик чем-то занимался (а он занимался ЧЕМ-ТО почти всегда), то его хватало
лишь на то, чтобы почистить зубы и изредка ходить в туалет, когда терпеть было уже
невмоготу. Даже расчесывание он считал пустой тратой времени и потому просил мать
стричь его под машинку. (Лена не соглашалась.) Ну, а уж еда... Об этом он просто забывал.
Еда не входила в число его жизненных интересов. Он как-то сказал отцу, что было бы
неплохо получать энергию напрямую от солнца. Как удобно - вышел на улицу, посидел
полчаса на скамейке, читая какую-нибудь книжку, и вернулся домой, заряженный энергией
на весь день.
"А зимой? Или в пасмурную погоду?" - хотел спросить Рудницкий-старший, но
вовремя осекся. Потому что тогда Сержик притащил бы в дом какую-нибудь невероятно
мощную ультрафиолетовую лампу.
Поэтому он покивал и погладил сына по голове, пытаясь хоть как-то уложить
непослушные волосы. Один и тот же жест имел разное значение. Ваню он гладил по голове,
когда хотел ободрить и приласкать. Ваня очень любил, когда его гладили по голове. Лена...
Лена тоже очень любила, но это всегда предшествовало более нежным ласкам. Она
моментально заводилась, стоило Николаю коснуться ее роскошных волос. А Сержика он
гладил потому, что таким образом причесывал его. В этом не было никакой ласки - Сержик
сам их не допускай, говорил: "Излишние эмоции изменяют гормональный фон, что сильно
мешает мыслительному процессу". Вот поди ж ты - такой клоп, а уже - гормональный
фон. Мыслительный процесс!
Правда, он никогда не иронизировал над этими словами: мыслительный процесс
младшего сына всегда был для него чем-то вроде священной коровы. Или извержения
вулкана. Словом, чем-то, что он до конца не мог понять и уж тем более проконтролировать.
Правда, он часто задумывался: а те ребята, которые изобрели атомную бомбу или
бактериологическое оружие, они тоже в детстве были такими? Вундеркиндами? Говорят, про
Ландау уже в возрасте четырех лет было известно, что он - гений. А Сержик? Он - гений?
Николай сам не понимал, чего он хочет больше: чтобы его сын оказался гением или
чтобы он был нормальным мальчиком, просто не по годам развитым в интеллектуальном
отношении? Все-таки гением быть тяжело. "Наверное, тяжело", - тут же поправлял он себя,
потому что изведать это на собственном опыте ему не довелось. И все равно он думал, все
чаще и чаще, что гением быть так же тяжело, как и дауном. А может, еще тяжелее.
Он поставил сковородку на деревянную подставку, чтобы не прожечь полиэтиленовую
скатерть. Отрезал кусок "Фермерского" хлеба и намазал маслом Ферзиковского
молокозавода.
"Фермерский" хлеб и ферзиковское масло - сочетание идеальное. Почти как кирзовые
сапоги и портянки. Это как раз тот случай, когда результат представляет собой нечто
большее, чем просто сумма слагаемых.
"Фермерский" хлеб - круглый каравай из муки непонятного цвета: не белой, не черной
и не серой. Сам по с
...Закладка в соц.сетях
