Жанр: Научная фантастика
Рассказы и повести
...мотрел на
них, и Унар решил тотчас же все объяснить.
- Воры! У нас вор! - простонал он, и юноша сжался в комок, пытаясь стать
как можно меньше, уничтоженный этой фразой.
А мне показалось, что память опять подшучивает надо мной или что Унар
произнес не то слово, которое мне послышалось.
- Он! - Длинный палец Унара был нацелен в грудь юноши.
- Я же сначала просил у тебя, а ты не давал...- попытался обороняться
юноша, но только ухудшил свое положение.
Унар в ужасе схватился руками за голову и заговорил, обращаясь ко мне,
как будто юноши уже не было на свете:
- Так, может быть, это я толкнул его на кражу? И я посоветовал ему
удирать до тех пор, пока наши мальчики не схватили его и не швырнули на это
самое место? - Унар резко повернулся к преступнику: - Придется отправить
тебя отсюда...
С юноши можно было писать картину "Униженный гигант". Куда-то исчез его
огромный рост и могучие плечи.
Перед нами стоял нашкодивший щенок и пытался вильнуть ослабевшим
хвостиком. Он был настолько жалок, что Унар мысленно выругался - это было
видно по его губам - и изрек:
- Ладно. Ты будешь работать весь месяц на опыт Сула и ни о чем у него не
спросишь. Ты будешь выполнять то, что он скажет, и все. У тебя не будет
собственного мнения. Только потом продолжишь свою работу.
Юноша обреченно опустил голову, но не возражал. У него опять появились
рост и плечи. Это, наверное, внушало подозрение, потому что Унар поспешно
поставил еще одно условие:
- И если Сул сжалится и отпустит тебя досрочно, ты все равно останешься.
А теперь иди.
Широченная спина была несчастной. Когда она исчезла, у меня неприятно
засосало под ложечкой.
- А нельзя ли было мягче? - спросил я. Унар замотал головой и улыбнулся,
чуть-чуть растянув губы,- на большее он, как видно, не был способен.
- Он утащил всех экспериментальных животных для своего опыта и тем самым
сорвал опыт Сула. Он поселил их в своем доме, но просчитался. Он так спешил
с опытом, что не спал четверо суток и опьянел от запаха свамираствора. Тогда
и проболтался, сам того не подозревая.
- Я к тебе по делу,- предупредил я.- Вам всем здесь придется здорово
попотеть.
- Уже знаю - наследственные стержни, - сказал Унар.- Мы все сделаем,
учитель.
- Перестройка не должна нарушить цепочки. Чтобы в двойниках сохранилась
память. Чтобы ни одно звено не потерялось. Ни отец, ни дед, ни прадед...
Форма цепочки тем и плоха, что может зависеть от одного звена. А от какого,
мы не успели выяснить. Или успели - от всех. Понимаешь, Унар? - Я слишком
часто в эти дни повторял слово "понимаешь?". Но не потому, что не был уверен
в людях: я не верил себе.- И еще одна просьба,- сказал я, но в это время
засветился экран видеофона и сердитый молодой человек что-то потребовал от
Унара. Я дождался, пока он исчезнет, и продолжал: - Проследи за работой
стержней хотя бы первое время, когда я уйду в опыт и еще не овладею
контролем.
- Ладно, учитель,-улыбнулся Унар.-А здорово я проучил его, правда?
Я сначала не понял, потом вдруг вспомнил: жизнь идет своим чередом, что
бы со мной ни случилось.
- Мы ведь еще увидимся, когда ты воплотишься...- уверенно сказал Унар, но
чего-то он все же не договаривал.
Слышалось далекое жужжание, как будто в стекло билась большая муха, одна
из тех, которые хранились в энтомологических музеях. Память продолжала
"шутить", предлагая воспоминания и сравнения из давно прошедшего времени.
- Признаться, я завидую тебе, учитель. Один такой опыт - и любая жизнь
оправдана.
Черты лица Унара расплылись, смягчились, потом опять стали чеканными.
Пахло озоном и степью. И мне впервые за эти дни стало легче.
- Я не хочу тебя видеть,- сказала Майя, не поворачивая головы.
Невозможно было предугадать смену ее настроений. Это зависело от того,
что в данное время выбрасывала наверх ее память.
- Со мной пришли друзья,- проговорил я, и жены Юры и покойного Степ
Степаныча одновременно подошли к ней.
- Сначала извинись передо мной! - приказала она и рассеянным жестом "ни
для чего" тронула себя за мочку уха.
Я покорно извинился, не зная за что.
- Включи стимулятор,- прошептал Юра. Я указал ему взглядом в угол
комнаты, и он включил лучевой стимулятор.
- Что-то случилось? - спросила Майя.
Она переводила взгляд с одного на другого, и ее глаза становились все
более ясными. Сделала усилие над собой и стала прежней Майей: мне показалось
даже, что ее губы дрогнули в улыбке. Но сейчас я страшился и ее безумия, и
ясности ее мысли. Я всегда предпочитал не оттягивать момент, когда надо
будет все равно сказать о самом важном, а начинать с него. Тогда люди
видели, что я им доверяю, и доверяли мне. Но сейчас я не знал, с чего
начать.
- Послушайте,- сказал я.- Мы с Юрой составили план спасения... Чтобы
понять его, вспомним первый закон гармонии: единство формы и содержания. Мы
должны привыкнуть к мысли, что паши организмы безнадежно устарели в
сравнении с нашим разумом и целями нашей жизни. Тогда не будет казаться
страшным и то, что мы должны совершить...
Мои слова долго падали впустую. Но вот их тяжелый смысл начал доходить до
слушателей. Я заметил, как побелели губы у жены погибшего друга, как женщины
избегают смотреть одна на другую.
- Мы обязаны продолжать опыт,- напомнил я.- Это поручил нам Совет Земли.
Майя горько засмеялась.
- Мы уже давно и сполна уплатили свой долг людям. Пусть опыт продолжат
другие. А мы отдохнем...- И совсем жалобно она произнесла: - Сколько можно
продолжать борьбу? Лучше уж...
И тогда засмеялся я:
- Послушай, я расскажу тебе притчу о человеке, захотевшем сполна отдать
свой долг людям и стать свободным от обязанностей. Он был сильным и смелым
до дерзости. Он был умен и талантлив. И больше всего на свете любил свободу.
Но, как все мы, он часто слышал слова о долге, и ему казалось, что они
опутали его, как звенья цепи. Он решил разорвать цепь.
"Я расплачусь со всеми долгами и стану свободным!"- поклялся он.
Этот человек пролагал новые пути в джунглях, опускался на дно глубочайших
океанских впадин в батискафе, летел в ракете, обводнял марсианские пустыни.
Он платил добрыми делами учителям и друзьям за все, что они сделали для
него. Он отдавал долги даже случайным прохожим, ласково улыбавшимся ему в
грустные для пего минуты.
И когда ему показалось, что он рассчитался с долгами, спросил у
странника:
"Все ли я уплатил?"
Странник ответил вопросом на вопрос:
"А тем, кто создавал твою одежду и охранял тебя, когда ты спал, когда шел
по улице, когда плыл по морю, уплачено ли? А тем, кто построил машины, чтобы
ты мог ими пользоваться?"
"Я уплатил им сполна".
"А тем, кто лечил тебя, и тем, кто создал лекарства, и тем, кто открыл
возбудителей болезней и указал, как с ними бороться?"
"Я уплатил и им".
"В таком случае,- сказал странник,- у тебя осталось Меньше долгов, чем
было, но их по-прежнему немало. Например, жизнь, которую тебе дали родители.
Можешь ли ты вернуть ее?
Ироническое выражение сбежало с Майиного лица. Она о чем-то задумалась. А
я продолжал:
- Он поклялся отдать и этот долг - спасти десять жизней взамен одной
своей. Он сделал это. И когда снова спросил о своем долге у странника, тот
ответил:
"Ну что ж, ты сделал немало. Но отдал ли ты долг деду, подарившему тебе
зоркость глаз, и прадеду - за крепость мышц, и всем предкам - за тонкий
слух, за умение быстро бегать, лазать по горам и за многое другое? Попробуй
отдать все эти долги - и у тебя нарастут новые: людям, помогавшим
расплатиться".
Майя подошла ко мне совсем близко, так, что я почувствовал ее дыхание, и
проговорила:
- Я не так сказала - дело не в долге. Мне страшно. Что у нас останется? И
как же наша любовь?
- Мы воссоздадим себя в одном двойнике, в одном существе,-ласково ответил
я ей.-Сначала перепишем на него твое "я", затем мое...
- Я не знала, что ты подумал заранее об этом,- признательно сказала она.
Только по напряженности ее голоса можно было почувствовать, как ей хочется
расплакаться.
В это время послышался сигнал. Я ответил разрешением, и в комнату вошло
несколько людей. Автоматы раздвинули стены и образовали дополнительные
кресла для вошедших. Но они не пожелали сесть, а стояли группой.
Я впервые видел всех этих людей вместе. Здесь был и председатель Совета
Земли, и легендарный космонавт Бен, Который Возвращается, и несколько членов
его экипажа, и знаменитый строитель подводных городов, и Унар, мой ученик.
- Мы пришли, чтобы сказать: человечество гордится вашим подвигом, считает
вас своими разведчиками на дороге в бессмертие,- сказал председатель
Совета.- Человечество посылает вас дальше. Опыт должен продолжаться.
Он говорил просто и в то же время торжественно. И после него каждый из
пришедших находил разные слова, которые могли бы помочь нам. И когда кто-то
из нас улыбался, они радовались от души, думая, что их приход не напрасен.
Но я-то знал, что означали эти улыбки. Иногда в них угадывалась
растроганность, а чаще всего они были лишь прикрытием отрешенности, мысли:
"Все равно ничего другого нам не остается..." Но я знал еще одно: мы
действительно разведчики, и наша разведка самая трудная. Именно поэтому мы
будем продолжать ее. И даже в мысли "ничего другого не остается" есть
мужество, с которым мы родимся на свет и, не согнув головы, уходим из жизни.
Председатель что-то говорил, и каждый из нас по очереди улыбался ему. Но
я недооценил его-он понял. Мгновенно умолк, включил видеофон и спроектировал
изображение на стену. И мы увидели, как там появились разные люди. Спокойно
и твердо они говорили одно и то же:
- Первый Научный центр готов работать на Большой опыт.
- Второй Научный центр готов работать на Большой опыт.
- Пятый Научный центр готов работать на Большой опыт...
*
Я пишу в лабораторном журнале:
"Чтобы покорить природу, нужно победить себя".
ПРИМЕЧАНИЯ
*ДНК - дезоксирибонуклеиновая кислота, знаменитое вещество
наследственности. Расположение и порядок ее звеньев - нуклеотидов -
определяет расположение аминокислот в белках и таким образом является как бы
своеобразным "завещанием" родителей, "рецептом" будущего организма.
Игорь Росоховатский.
Встреча во времени.
Фантастический рассказ
1
Зубчатая линия горизонта была залита кровью. Солнце умирало, испуская
последние длинные лучи и прощаясь с землей.
А он стоял у ног гигантских статуй и оглядывался вокруг. Он смутно
чувствовал: тут что-то изменилось. Но что именно? Определить невозможно.
Тревожное беспокойство не оставляло его...
Он был археологом. Его худощавая, слегка напряженная фигура казалась
моложе, чем лицо, коричневое, обветренное, с усталыми, обычно слишком
спокойными глазами. Но когда они, вглядываясь в знакомый предмет,
оживлялись, вспыхивали, казалось, что этот человек сделан из того же
огненного материала, что и солнце, под которым он ходит по земле.
Теперь его звали Михаилом Григорьевичем Бутягиным, а когда он был здесь
впервые, она называла его "Миша", ставя ударение на последнем слоге.
Это было пять лет назад, когда он собирал материал для диссертации, а
Света занималась на последнем курсе. Она сказала: "Это нужно для дипломной
работы",- и он добился, чтобы ее включили в состав экспедиции. Вообще она
вертела им, как хотела...
Михаил Григорьевич всматривается в гигантские фигуры, пытаясь вспомнить,
около какой из них, на каком месте она сказала: "Миша, трудно любить такого,
как ты...- И спросила, задорно тряхнув волосами: - А может быть, мне только
кажется, что люблю?"
Губы Михаила Григорьевича дрогнули в улыбке, потом застыли двумя
напряженными линиями.
"Что здесь изменилось? Что могло измениться?" - спрашивал он себя,
оглядывая барханы. И снова вспомнил с мельчайшими подробностями все, что
тогда произошло.
...Направляясь в третье путешествие к останкам древнего города, четыре
участника археологической экспедиции отбились от каравана и заблудились в
пустыне. И тогда-то среди барханов они случайно обнаружили эти статуи.
Фигура мужчины была немного выше, чем фигура женщины. Запомнилось его лицо,
грубо вырезанное,- почти без носа, без ушей, с широким провалом рта. Тем
более необычными, даже неестественными на этом лице казались четко
очерченные глаза. В них можно было рассмотреть ромбические зрачки, синеватые
прожилки на радужной оболочке, негнущиеся гребешки ресниц.
Фигуры статуй поражали своей ассиметрией. Туловище и руки были очень
длинными, ноги короткими, тонкими.
Сколько участники экспедиции ни спорили между собой, не удалось
определить, к какой культуре и эпохе отнести эти статуи.
Ни за что Михаил Григорьевич не забудет минуты, когда впервые увидел
глаза скульптур, У него перехватило дыхание. Он остолбенел, не в силах
отвести от них взгляда. А потом, раскинув руки, подчиняясь чьей-то чужой,
непонятной силе, пошел к ним, как лунатик. Только ударившись грудью о ноги
статуи, он остановился и тут же почувствовал, как что-то обожгло ему бедро.
Он сунул руку в карман и охнул.
Латунный портсигар был разогрет, как будто его держали на огне.
Михаил пришел в себя, оглянулся. Профессор-историк стоял абсолютно
неподвижно, с выпученными глазами, тесно прижав руки к бокам. Он был больше
похож на статую, чем эти фигуры.
Даже скептик Федоров признался, что ему здесь "как-то не по себе".
Когда Светлана увидела фигуры, она слабо вскрикнула и тесно прижалась к
Михаилу, инстинктивно ища защиты. И ее слабость породила его силу. Он
почувствовал себя защитником - сильным, стойким,- и преодолел страх перед
глазами статуи.
Очевидно, правду говорили, что в археологе Алеше Федорове живет физик. Он
тайком совершил археологическое кощунство - отбил маленький кусочек от ноги
женской статуи, чтобы исследовать его в лаборатории и определить, из какого
вещества сделаны скульптуры. Вещество было необычным - в нем проходили
какие-то завитки, и оно покрывалось бледно-голубоватыми каплями.
Через несколько дней заблудившихся участников экспедиции обнаружили с
самолета. Они улетели в Ленинабад, мечтая вскоре опять вернуться в пустыню к
статуям.
Но началась Отечественная война. Светлана ушла вместе с Михаилом на
фронт. Профессор-историк погиб в осажденном фашистами Ленинграде. Погиб и
Алеша Федоров при взрыве в лаборатории. Взрыв произошел как раз в то время,
когда Алеша исследовал вещество статуи. Один из лаборантов утверждал, что
всему виной тот кусочек вещество, что он действует как очень сильный
катализатор - ускоряет одни реакции и замедляет другие. Из-за этого и
вспыхнула находившаяся в лаборатории легковоспламеняющаяся жидкость...
Окончилась война. Михаил Григорьевич и Светлана вернулись к прежней
жизни, к старым, неоконченным делам. И конечно, в первую очередь - к тайне
статуй. Оказалось, что в 1943 году в пустыню, к месту нахождения статуй,
вышла небольшая экспедиция. Но разыскать статуи не удалось. Возможно, их
засыпали движущиеся пески.
Михаил Григорьевич начал организовывать новую экспедицию. На этот раз
Светлана не могла сопровождать его - два месяца назад она родила сына.
Михаил Григорьевич сам вылетел в Ленинабад, а оттуда направился дальше, к
пустыне, И вот здесь, договариваясь с проводниками, он услышал интересную
легенду, которая заставила его задуматься.
Давным-давно, много веков назад, через пустыню двигались кочевники народа
газруф. Они бежали от вражеских племен. Кочевники погибали от жары и жажды,
и животы их присохли к спинам.
И тогда старейшина племени принес в жертву своим проклятым идолам юную и
самую красивую девушку. Он молился: "Не отворачивайтесь от нас, боги!
Помогите нам, боги ветра, палящих лучей, песка, воздуха!"
Может быть, еще долго выкрикивал бы он свои молитвы идолам.
Но вдруг кочевники увидели, как от солнца оторвался кусок и начал падать
на землю. Он увеличивался на глазах, превращаясь в кривую огненную саблю.
Кочевники упали ниц, закрывая уши, чтобы не слышать ужасного рева и
свиста. Но тут чудовищный ураган налетел на них. Через несколько мгновений
из всего племени в живых осталось лишь трое.
Еще десять и четыре дня шли они по пустыне и увидели вдали сверкающие
горы. Они были совершенно гладкими, в виде двух гигантских колец, связанных
между собой. Испугались неверные и в страхе убежали. Еще много дней блуждали
они по пустыне, и лишь одному из них было суждено выйти к людям, чтобы
рассказать им обо всем... И тогда муллы наложили строгий запрет: все
караваны должны обходить "священное" место, где лежат страшные кольца.
И если какие-нибудь путники, заблудившись, приближались к кольцам на
расстояние пяти полетов стрелы из лука, они погибали от неизвестной
болезни...
"Что бы это могло быть?" -думал Михаил Григорьевич. Ему удалось в
рукописях одного древнего историка найти подтверждение легенды. Историк
упоминал о звезде, упавшей на землю, об урагане и гибели кочевого племени.
И тогда у археолога появилась смутная догадка: возможно, в пустыне
когда-то приземлился космический корабль, Возможно, разумные существа с него
в знак своего" пребывания на Земле и оставили эти статуи.
Такая гипотеза объясняла странный вид статуй, загадочное вещество, из
которого они сделаны, и многое другое. Но были в ней и уязвимые места.
И самым непонятным было то, что никто никогда не рассказывал о
таинственных существах, пришедших из пустыни. А ведь космонавты-пришельцы,
наверное, поинтересовались бы жителями вновь открытой планеты и постарались
бы вступить с ними в общение.
Михаилу Григорьевичу не терпелось поскорей проверить свою гипотезу. И
вот, наконец, с одного самолета экспедиции, пролетающего над пустыней,
заметили эти статуи. Тотчас же в путь вышла экспедиция во главе с Михаилом
Григорьевичем.
...Он стоит перед статуями - возмужавший и огрубевший на войне, строгий,
научившийся сдерживать свои чувства и порывы,- и думает: "Сколько я пережил
за это время! Фронт, огонь, смерть, поиски, волнения, диссертация, которую я
до сих пор так и не успел написать, рождение сына, встречи о разными
людьми... Одни становились из чужих родными, другие уходили из жизни. Там,
на фронте, кадровикам засчитывался год войны за три года армейской службы.
Мы узнали настоящую цепу многим вещам, мы яснее поняли, что такое счастье,
жизнь, верность, глоток воды".
Он вспомнил останки древнего города, обнаруженные в этой же пустыне. В
развалинах дома он нашел тогда гипсовую женскую голову. Теперь она
выставлена в Эрмитаже, и каждый, кто посмотрит на нее, восхищается
прекрасным лицом.
"Это все, что осталось от жизни и труда неизвестного скульптора,- думает
Михаил Григорьевич.- Но разве этого мало, если спустя столетия люди с
волнением смотрят на то, что он создал?"
Он представил, что останется от него самого: исследования, очерки,
находки. В них запечатлен кусочек истории, иногда кровавой и жестокой,
иногда величественной и светлой, но всегда указывающей путь в будущее. И еще
останется сын, и сын его сына, и правнуки...
Край солнца еще виднелся над горизонтом. Казалось, что там плавится песок
и течет огненной массой. Подул ветер, и песок зашелестел. Только статуи
стояли неподвижно, еще более безжизненные, чем пустыня.
Михаил Григорьевич опять подумал, что так же неподвижны они были все эти
годы, и ветер оглаживал их со всех сторон, сердясь на искусственную
преграду. Время текло мимо них, как песок, унося человеческие радости и
страдания...
И все же... Михаилу Григорьевичу казалось, что здесь произошли какие-то
изменения. Он не мог увидеть их и поэтому злился и тревожился. Вынул из
кармана бумажник, раскрыл его... Достал фотокарточку... Вот он, вот Света,
напротив - статуи... Но что же это такое? Не может быть! Не может...
Михаил Григорьевич переводил взгляд с фотокарточки на статуи и опять на
фотокарточку. Аппарат не мог ошибиться. Может быть, ошибаются сейчас его
глаза? Он подошел ближе, отступил. Нет, и глаза не ошибаются.
На фотокарточке женская статуя стоит прямо, опустив руки, а сейчас она
изменила положение: слегка согнуты ноги в коленях, рука протянута к ноге - к
тому месту, где отбит кусок. А мужчина, стоящий вполоборота к ней, сделал
шаг вперед, как бы защищая женщину. Правая рука вытянута и сжимает какой-то
предмет.
"Что все это означает?"
Михаил Григорьевич ничего больше не чувствовал, не мог думать ни о чем,
кроме статуй. Его глаза сверкали, сквозь коричневый загар лица проступил
слабый румянец. Теперь он казался намного моложе своих лет. Он вспомнил
слова Светланы: "Никак не могу отделаться от впечатления, что они живые..."
Ритм его мыслей нарушился, в памяти вспыхивали отрывки сведений: слон
живет десятки лет, а некоторые виды насекомых - несколько часов. Но если
подсчитать движения, которые сделает за свою жизнь какой-то слон и какое-то
насекомое, то может оказаться, что их количество приблизительно равно.
Обмен веществ, жизнь... У различных видов они различны, причем это
различие колеблется в очень широких пределах. Так, все развитие крупки
заканчивается в пять-шесть недель, а секвойя развивается несколько тысяч
лет.
Все ясней и ясней, ближе и ближе вырисовывалась главная мысль. Даже у
земных существ отрезки времени, за которые протекают основные процессы
жизни, настолько различны, что один отрезок относится к другому, как день к
десятилетию или столетию.
Деление клеток некоторых бактерий происходит каждые час-два, а клеток
многих высших организмов - раз в несколько дней.
У каждого вида свое время, свое пространство, свои отрезки жизни...
Быстрому муравью моллюск показался бы окаменевшей глыбой... А если вспомнить
еще и явления анабиоза... Статуи стояли перед ним совершенно неподвижно. Но
он уже догадывался, что их неподвижность кажущаяся. И еще он догадывался,
что все это вовсе не статуи, а... Ну конечно, это живые существа, космонавты
с другой планеты - те самые, которых не видели люди потому, что они не
успели дойти до них. Эти существа не только из другого мира и другого
вещества, но и из другого времени. Наши столетия для них - мгновения.
Очевидно, и процессы неживой природы там протекают в ином, более медленном
ритме.
Пять лет понадобилось этой женщине для того, чтобы почувствовать боль в
ноге и начать реагировать на нее. Пять лет понадобилось мужчине, чтобы
сделать один шаг.
Пять лет... Он, Михаил Григорьевич, за это время прожил большую жизнь,
нашел и потерял товарищей, узнал самого себя, испытал в огне свою любовь и
ненависть. Он изведал тысячу мук, боль, отчаяние, радость, горе, счастье.
А нервные импульсы этих существ медленно ползли по их нервам,
сигнализируя женщине о боли, мужчине - об опасности.
Он шел через фронты, израненный, измученный, неукротимый,- к победе. И
его жена шла рядом, деля все трудности и радости.
А женщина, которую считали статуей, все эти годы опускала руку к больному
месту, мужчина заносил ногу, чтобы сделать очередной шаг навстречу
опасности.
Это казалось невероятным, но Михаил Григорьевич слишком хорошо знал, что
в природе может случиться все. Многообразие ее неисчерпаемо.
"Пройдут еще десятки лет,- думал он.- Умру я, умрет мой сын, а для них
ничего не изменится, и ни обо мне ни о моем сыне они даже не узнают. Наше
время омывает их ступни и несется дальше, бессильное перед ними" И все наши
страдания, наши радости и муки для них не имеют никакого значения. Они
оценят лишь дела целых поколений". И тут же он спросил себя: "Оценят ли? Все
может быть иначе. За боль, нанесенную женщине без злого умысла несколько лет
назад, мужчина поднял оружие. А когда же он отомстит? Сколько лет пройдет
еще до того? Сотни, тысячи?.. Люди далекого будущего поплатятся за ошибки
своих давних предков? И что это за оружие? Каково его действие? И как не
допустить, чтобы оно начало действовать?"
Михаил Григорьевич остановил поток своих вопросов.
Справиться с этими пришельцами людям Земли нетрудно. Можно выбить оружие
из руки мужчины. Можно связать стальными тросами эти существа. В конце
концов побеждает тот, чье время течет быстрее.
Но как общаться с пришельцами? Как узнать об их родине и рассказать им о
Земле? Ведь вопрос, заданный им сегодня, дойдет до их сознания через десятки
лет, и пройдут еще сотни лет, прежде чем они ответят на него.
Но придется задавать много вопросов, прежде чем установится хотя бы
малейшее взаимопонимание между землянами и пришельцами. Пройдут тысячи
лет... И для потомков вопросы прадедов потеряют всякое значение, и они
зададут свои вопросы... И опять пройдут тысячи лет...
Для пришельцев это будут мгновения, для землян - эпохи.
Михаилу Григорьевичу теперь было страшно подумать об отрезке своей жизни.
Какой он крохотный, неразличимый, словно капля в океане! Какая незаметная
его жизнь а ведь ему самому она кажется целой эпохой! И что он такое? Для
чего жил? Что от него останется?
Михаил Григорьевич поднял голову. Останутся его дела - восстановленные
для людей страницы истории... Его время не текло напрасно. И вот одно из
доказательств. Он разгадал тайну статуй!
Поток мыслей захлестнул археолога. Теперь Михаил Григорьевич понимал: он
волнуется напрасно. Земляне найдут способ общаться с пришельцами. То, чт
...Поділитися у соцмережах
