Жанр: Научная фантастика
Сверхдержава
... животрупами. Живыми трупами. И это действительно так. На нормальных
живых людей они мало похожи.
- Подожди, как же так? Но есть же у вас командировки в большой мир. Есть работа.
Неужели от этого не становится легче?
- От этого становится только тяжелее. Это двойной стресс. Сперва ты вылезаешь из
своей тюрьмы и обнаруживаешь, что страны, в которой ты когда-то жил, больше не существует.
На ее месте - другая страна и другой народ, чуждый и непонятный. А через месяц ты
возвращаешься назад, в свой комфортный, но опостылевший дом, и думаешь о том, что ты
никогда не сможешь уйти. Ни в свою родную страну, которой больше нет, ни в другие страны,
которые закрыты для нас навсегда. Если бы мы были тупыми исполнителями механической
работы, было бы легче. Но какой смысл писать гениальные картины, если их увидит только
твоя жена и пара друзей? Зачем разрабатывать уникальную аппаратуру, если она не пройдет
тест, как потенциально агрессивная? На кой черт писать компьютерные программы, если
компьютерную сеть запрещено создавать даже в пределах одного чумного карантина?
- Это вы создали современные российские технологии? - спросил Краев, прикрывшись
для конспирации рукой. - Все то, что вызывает изумление на Западе?
- Тут нет секрета. Можешь не шептать, метаморф. Многие люди, которые сидят сейчас
вокруг тебя и напиваются, как свиньи, участвовали в разработке всех этих технологических
чудес. И сейчас участвуют. Выезжают регулярно в командировки. И в этом состоит проблема
"правильных", иммунных. Они не глупы, конечно. У них очень высокий интеллектуальный
коэффициент. Они великолепно просчитывают и выполняют любую работу, если им правильно
задать параметры. Только они не способны генерировать новые идеи. Для этого нужны мы,
чумники.
- Сволочи эти "правильные"! - произнес Краев. Громко сказал, не скрывая своих
чувств. - Не понимаю, какого черта мы сидим в этих штрафных изоляторах. Плюнуть на все и
жить там, где нам хочется. Что нам бараны могут сделать? Они же неагрессивные!
Сказал и обнаружил, что на него вытаращились со всех соседних столов. Да и своя
компания изумленно притихла, снова превратилась из дружественных собеседников в
настороженных вампиров. Да, ничего не скажешь - обладал Краев редкостным умением
потерять контроль и испоганить все, что сам так долго налаживал.
- Так-так... - Могучие пальцы метиса стучали по столу. - Это уже вопрос интересный.
Лисенок, может быть, ты все-таки объяснишься? Расскажешь, что за иностранного шпиона ты
нам сюда привела?
- Я же сказала тебе, качок хренов!.. - Лиза медленно закипала, приподнялась уже,
готовясь то ли плеснуть Чингису в физиономию пойлом, то ли просто вцепиться ему в щеки
ногтями. - Ты что, не понял, что сказал Салем?..
- Спокойно, Лиза. - Краев положил ей руку на плечо. - Расскажи им. Они все равно
узнают. Какой смысл скрывать?
Ладно. - Лиза раздраженно дернула плечом, скинула руку Краева. Сделала огромный
глоток из стакана. - Он не иностранец. Он действительно из Инкубатора. Только он ничего не
помнит. Салем просканировал его. Глубоко просканировал. У этого чертового параспоса стерли
всю память за последние восемь лет. Всю! Он понятия не имеет, чем он занимался эти восемь
лет и как его использовали. И еще он ничего не знает о чумниках, хотя и сам чумник. Он не
знает, как выжить среди чумников. Я думаю, его специально сюда подсунули, чтобы
животрупы у него сердце вырезали. Вы же знаете, как животрупы относятся к метаморфам.
Только Салем перехватил его раньше. А теперь нужно, чтобы он выжил! Он нужен нам!
- Понятно... - Крюгер медленно превращался из настороженного упыря обратно в
человека. - Тогда, пожалуй я расскажу тебе, метаморф. Расскажу, почему, даже если ты
самовольно свалишь из врекара, ты не пробегаешь больше двух месяцев. Потому что через два
месяца ты умрешь. Тебя убьет чума. Все неиммунные - носители вируса якутской лихорадки.
И в том числе - ты, дорогой мой метаморф, потерявший память. Все мы сидим на игле. Вирус
давят постоянными инъекциями. Но эта иммунная защита - временная. Ее хватает не больше
чем на два месяца. И я так думаю, что эта доля выпала нам на всю жизнь - сидеть на игле. И
детям нашим, которые здесь родились, - тоже. Потому что у чумников рождаются только
чумники.
- А как же те, кто умирает здесь, во врекаре, от чумы? Я слышал, что таких немало. На
них что, иммунозащита не подействовала?
- Это просто самоубийцы, - сказала одна из девушек. - Так было с моим отцом. Он
съездил в очередную командировку и вернулся в невероятной депрессии. Я могу его понять. До
чумы он был профессором психологии. Студенты его очень любили - просто на руках носили.
А тут - зона, забвение... Мама погибла во время Большой смуты. Эти командировки доконали
его. Вызвали - выжали - выкинули обратно в карантин. Он просто не пошел на очередную
вакцинацию. Скрыл от меня это. Когда его увозили, он был красным и распухшим, из него
текла вода... Но ему было уже все равно. Его ничто уже не держало на этом свете - даже я.
Так же случилось и со всеми людьми, которые умерли здесь от чумы. Мы все знаем это.
И тут Краеву стало страшно. По-настоящему страшно. До сих пор он воспринимал все,
что происходило с ним, как бы со стороны. Он отделил свое сознание от тела и с немалым
удовольствием наблюдал за тем, что с этим телом происходило. Это было удобно - тело его
получало пинки и удары, а Краев только анализировал информацию, которая была добыта с
таким трудом...
И вдруг он осознал одну очень простую, но крайне неприятную истину. Он находился в
самом центре чумной зоны - месте, где сам воздух был насыщен проклятым вирусом. И вирус
уже проник в его организм - вне всякого сомнения. А значит, Краев уже не мог более
оставаться нейтральным иностранцем, свободным от этой заразы. Он должен был
определиться, кто он - баран или чумник. Третьего не было дано.
Прививку ему сделали. Краев помнил рассказ Салема о том, как быстро иммунные
проявляют свою баранью неагрессивную сущность. Кажется, на третий или четвертый день.
Кроме того, Краев валялся в лихорадке, как и Салем...
Итак, он - чумник. Может быть, ему повезло, что он попал в десять процентов из сотни и
не стал "правильным". Может быть. Но это означает одно - он неиммунный, и через два
месяца ему придется пойти и сделать укол. Сесть на иглу. И никогда больше не покидать
чумную зону. Горькая правда изгоя.
А как же Давила? Он не баран, можно поклясться! Он самый настоящий чумник!
Совершить агрессию для него - как высморкаться. Чего стоил только один этот предательский
выстрел из инъектора в шею! Чумник - и на свободе! "Господин спецсоветник"... Знаем мы
таких спецсоветников! И, следуя совершенно ясной логике, Давила не мог быть единственным
свободным чумником. Если бы у власти в России были только "правильные", страну давно бы
задавили более агрессивные соседи. Значит, умные ребятки, которые сидели сейчас с Краевым
за одним столом, также не знали всей правды.
А Краев должен был узнать всю правду. Должен! Он обязан был испить чашу горечи до
дна - выяснить, к чему привели его действия, когда восемь лет назад он собственными руками
вылепил нового президента.
Теперь у него в распоряжении было всего два месяца. В лучшем случае.
Глава 6
ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ
Нельзя сказать, что Краев много съел. Он осилил едва треть чудовищного по размерам
стейка - отпилил ножом по кусочку, прожевал и заставил себя проглотить. Мясо, кстати, было
приготовлено превосходно - как следует отбито и прожарено в меру. Оно не потеряло самого
сока и в то же время покрылось с одной стороны хрустящей корочкой. Но дело было не в мясе.
Просто как-то не приходил аппетит к Краеву. Вот Лисенок - это да! Лисенок старательно
оправдывал свое прозвище - хоть и сглаженное уменьшительно-ласкательным суффиксом, но
все равно хищное. Лисенок слопал свою полукилограммовую лепешку мяса за десять минут, и
теперь облизывался розовым острым язычком, и прикусывал нижнюю губу блестящими
зубками, оглядывался, что здесь можно еще съесть.
- Лисенок, - вяло сказал Краев, сдерживая непрошеную отрыжку. - Съешь мою
порцию, а? Я чувствую, что у тебя еще осталось место в твоем маленьком, не больше
наперстка, желудке.
- Сам ешь! - Лиза толкнула его локтем, не сводя блестящих глаз от соблазнительной
обгрызенной отбивной. - Тебе надо поесть как следует! А то по мозгам шарахнет!
- Кто шарахнет?
- Не кто, а что! Ускоритель! Ты уже три стакана выхлестал! Ускоритель заедать надо!
- Я что, похож на человека, на которого подействовал ускоритель? - пробормотал
Краев, совсем уже засыпая. - На меня ваш ускоритель не действует. Я же метаморф... У меня
все не так, как у людей... Ты ешь, милый Лисенок. Я очень люблю кормить лисят. Маленьких
миленьких лисяток...
Он положил руку на стол, голову - на руку и отрубился. Лиза нежно, благодарно
погладила его по бритому темени. Потом подвинула к себе его тарелку и занялась отбивной.
Первый аккорд вошел в сознание остро, как кончик штопора в пробку. Краев судорожно
всхлипнул, дернулся всем телом, не открывая еще глаз, оборонительно закрыл уши руками, но
металлический штопор двигался уже глубоко в его голове, прокладывал себе дорогу, ритмично
ввинчивал гитарные риффы виток за витком. Невидимая рука придавила плечи Краева к столу,
другая рука дернула за ручку штопора, и мозги его выскочили из черепной коробки со звуком
откупориваемой пробки.
Плюк!!!
И наступила тишина.
- Что это? Что это было? - Краев ошарашенно хватал воздух ртом, мотал головой, как
человек, глотнувший морской воды и едва не перешедший в разряд утопленников.
- Гляди-ка ты, проснулся! - Диана перегнулась через стол, хлопнула Лизу по плечу.
Лиза и все прочие сидели спинами к Краеву, смотрели куда-то в глубь зала - туда, где царила
полная чернота.
Краев отхлебнул полстакана зараз, вторую половину вылил себе на голову. Лиза
полуобернулась к нему.
- Чего бузишь? Бессонница замучила?
- Что это за звук был? Такой странный?
- Звук настраивали. Там... - Лиза махнула рукой в сторону сцены. - Сейчас начнется.
И тут же небеса разверзлись. Точнее, локально расстегнулись со звуком сломанной
"молнии". Сцена озарилась белесыми вспышками, похожими на приступ мигрени. С небес на
сцену эффектно слетел конферансье, размахивая руками и каркая, как ворона. Вероятно, по
творческому замыслу он должен был коснуться земли одновременно обеими ногами. Но
невидимые стропы, которые опускали его, сработали как-то не так. Человек приземлился на
одну ногу и стоял на ней в немыслимо наклонном положении, нарушая пошлые законы
тяготения, дергая другой ногой, поднятой на полметра. Он пытался дотянуться ею до пола. В
конце концов он изнемог от безуспешных попыток освободиться и начал свое выступление.
Первой фразой конферанса был громкий хриплый вопль:
- Да отпусти же ты, козел чумной, холера тебе в глотку!!!
Невидимые нити ослабли разом, человек рухнул на пол как марионетка, у которой
перерезали веревки. Публика дружно захлопала и засвистела.
Человек поднялся, почесал голый живот. Потом поднял свалившуюся с него маску,
изображавшую череп. Вытянул ее на руке вперед.
- И ты, Йорик, друг мосластый... - сказал он задумчиво. А потом запулил маской в
публику. Маска серебристо мелькнула в воздухе, народ повскакивал с мест, пытаясь поймать
ее, но она бумерангом описала широкий полукруг и вернулась в руки хозяина. - Вот так
проходит наша чумная жизнь, - философски заметил артист. - Как бы нас ни кидали, все
равно вернемся мы на круги своя. В надежные руки! В цепкие пальцы! Так дайте нам полетать,
прежде чем превратимся мы в кости и кости наши истлеют и превратятся в земную пыль!
Люди дружно захохотали, захлопали, заорали "Браво!". Краев изумленно покачал
головой. Специфический юмор чумников пока еще туго доходил до него.
- Мир сгнил, - сообщил конферансье, расставил руки, опустил кисти, наклонил голову
к одному плечу. На его обнаженном тощем торсе с выпирающими ребрами светились
серебряные зигзаги. - На куче падали осталась лишь горстка живых людей. Это мы! Но мы
помним! Мы помним то, что похоронили! И мы запустим наши живые руки в эту гору праха и
выловим то, что нам дорого! Мы оживим то, что хотим увидеть! И мы будем летать, ибо
полеты - все, что у нас осталось! Летайте, братие! Только не падайте, ибо падать придется в
кучу падали! - С этими словами он взмахнул руками и взмыл в воздух. Очевидно, тот, кто
управлял этим сложным процессом, так и не смог справиться с механизмом, потому что левая
нога человека снова вздернулась, как у собаки, отливающей под столб. Так он и улетел,
несостоявшийся Дэвид Копперфильд, - ногой вверх, каркая, кашляя и завывая.
Огромная пятиметровая рука опустилась сверху, из черноты невидимого потолка. Алый
свет прожекторов окрашивал ее потеками крови. Чудовищная конечность пробежалась
пальцами по полу, прошла сквозь него и выволокла за шиворот скелет, одетый в потрепанную
черную одежду и дырявые сапоги на высоких каблуках. Ремень висел на плече скелета, на
ремне болталась электрогитара. Рука поставила человеческие останки на землю, тряхнула их
так, что удивительно было, как скелет не рассыпался на отдельные кости. Рука щелкнула
пальцами и пропала. Фонари ударили снопами разноцветных искр. Пиротехника с грохотом
взорвалась и окутала сцену ядовитым зеленым дымом. Публика завопила.
Краев сидел с открытым ртом. Он всегда мечтал увидеть этого человека живьем. Но этот
человек умер пятнадцать лет назад. Умер еще до Чумы. Умер в другой стране. Этот человек
никогда не был в России. Краев видел его лицо только на обложках пластинок.
Скелет превратился в живого человека. В музыканта. И звали этого музыканта Фрэнк
Винсент Заппа, и никак иначе. Нельзя было не узнать его: выдающийся бержераковский носяра,
черные как смоль длинные спутанные волосы, толстые усы, подкрученные на концах, рудимент
бородки под нижней губой.
- Привет, стариканы, - произнес музыкант знакомым, настоящим запповским голосом
- неподражаемый низкий тембр, появившийся после повреждения гортани в результате
падения на бетонный пол оркестровой ямы с высоты пятнадцати футов в 1971 году. - Все еще
жрете свои ломтики коровьего носа? - Заппа говорил по-английски, но Краев понимал его без
труда. - Хотите импровизировать со мной? Давайте! Совершенствуйтесь! Нам предстоит
научиться импровизировать на всем - на птице, на грязном носке, на дымящейся мензурке! И
это может стать музыкой. Музыкой может стать все!
Заппа наклонил голову, положил пальцы на гитару, прикоснулся к ней нежно, словно
извиняясь за то, что сейчас придется с ней сделать. И вдруг ударил по струнам, запустив в
толпу тугой, ноющий блюзовый выдох. Первый аккорд заставил Краева вздрогнуть. Это было
то самое сочетание звуков, что штопорной болью пришло к нему во сне. Тот самый аккорд, что
был знаком ему уже так много лет. Это была та самая песня, которую он слушал когда-то дома
- сотню лет назад, в тот проклятый вечер, когда он согласился сотрудничать с Давилой. Он
согласился тогда. И тем поставил кровавую подпись на договоре с Чумой. Он еще не знал
тогда, что придет Чума. Если бы он не совершил тогда той цепи поступков, все в этой стране
было бы по-другому.
- Пей. - Лиза поставила перед ним стакан. Стакан был странным - сбоку он имел
длинный трубчатый носик, вытянутый из стекла, наподобие китайских чайников для вина. И
жидкость в стакане тоже была странной. Она опалесцировала, переливалась розовыми и
зелеными неоновыми оттенками. Краеву даже показалось, что там, внутри, бешено пляшут
маленькие живые фигурки. - Пей. Только осторожно. Это пьют так... - Лиза приложилась
губами к трубочке-носику и потянула жидкость из бокала.
- Что это?
- Мескатоник.
- Почему он так странно выглядит?
- А как мескатоник может еще выглядеть? - Лиза пожала плечами. - Ты хочешь
летать, метаморф?
- Не знаю...
- Ты! - Лиза вскочила, нависла над Краевым, как разъяренная фурия. - Я хочу летать!
Я всегда летаю здесь, и не тебе это менять, метаморф! Ты понял? Я пристегнута к тебе,
метаморф! - Она потрясла своим наручником. - И поэтому ты должен идти со мной! Должен!
А еще ты должен выпить эту бурду! Вот этот напиток богов! - Она ткнула пальцем в
стакан. - Потому что если я взлечу, а ты нет, то твои кости переломаются...
Краев смотрел на девушку снизу вверх. Что-то случилось с ней. Она не была пьяна, нет.
Это было что-то более сильное, более глубинное, чем опьянение. Кожа ее побледнела, стала
почти прозрачной, глаза тонули в фиолетовых кругах-мишенях. Шарики на концах косички
вспыхивали волнами - в такт исходящей от девушки, почти ощущаемой Краевым боли.
- Хорошо. - Краев поднялся, медленно взял стакан. - Я выпью. Ты научишь меня
летать, Лисенок? Научишь?
- Да, - шепнула она. Она сделала шаг к нему, протянула руки, провела пальцами по
щеке, по бритому темени. По его губам. Пальцы ее дрожали. - Это хорошо - летать. Ты
должен суметь. Если ты чумник - ты сумеешь. Я не знаю, кто ты такой. Но если ты такой же,
как мы, - ты сумеешь. Я научу тебя. И ты вспомнишь... Вспомнишь себя...
Краев взял в рот стеклянную трубочку, сделал первый осторожный глоток. Ничего
особенного. Еще глоток. Боже мой, как вкусно! Жидкость не была водянистой. Она была
густой. Она была живой. Она всасывалась там, внутри Краева. И она знала, что делать. Знала
сама по себе. Занимала положенные ей маленькие сосуды в теле Краева и душе его, и он
начинал понимать, что в теле и душе его всегда были пустые места. Пустые места, не
заполненные ничем. Специально предназначенные для того, чтобы заполниться напитком богов
и сделать Краева самим собой. Навсегда.
- Метаморф... - Лиза обхватила рукой Краева за шею и спрятала лицо у него на
груди. - Бедный мой метаморф... Пей. Я не хочу, чтобы у тебя сломались косточки.. Бедный,
милый мой метаморф... Ты будешь летать со мной?
- Да, - сказал Краев.
Он разжал пальцы, стакан упал на пол и разлетелся на розовые и зеленые осколки.
- Пойдем... - Лиза тащила его за собой между столами. - Здорово, правда? Ты сам
увидишь, как здорово!
Краев видел. Видел, что на сцене появилась уже вся группа Фрэнка. Целая куча "мамаш"
- бас-гитарист, и ударник, и клавишник, и духовая секция, пытающаяся справиться со
своими разнообразными дудками, и прочие, кому полагалось. Непонятно, как все они
умещались на сцене со всеми инструментами - саксофонами, тамбуринами, флейтами,
кларнетами, маримбами, ксилофоном, челестой, колокольчиками, деревянными дощечками,
барабанищами, барабанами и барабанчиками и прочими неизвестными науке предметами для
производства музыки. "Мамаши" появились из ниоткуда, появились там, где им положено
было, и занимались своим делом. Они играли. Ритм - нелогичный, меняющийся, как
настроение галлюцинирующего хиппи, - расстреливал сознание, подминал его под себя,
заставлял ноги двигаться. Это было изумительно. Нагромождение звуков могло бы распасться,
превратиться в какофонию, но низкий голос певца связывал все воедино - доброта была в этих
обертонах, глупый смех и умная ирония. И конечно, это была музыка. Невероятное,
возмутительное и в то же время единственно возможное смешение рок-н-ролла и Двадцать
первой симфонии Вебера; параллельных кварт ритмэнд-блюза и "Весны священной"
Стравинского. Только один человек в мире мог делать это так. И он делал это сейчас на сцене
- анархист и музыкант, авангардист и шут. Неподражаемый Заппа.
Вся их компания выплясывала уже перед сценой, Лиза и Краев присоединились к ним. Зря
Краев боялся, что не умеет танцевать по-современному. Это нельзя было назвать современным
танцем, да и просто танцем, пожалуй, тоже. Невозможно было танцевать под то, что
выплескивалось из колонок. Можно было только ловить кайф. Чистый кайф. Наплевать на все
рамки поведения, окаменелые от древности, и самовыражаться. Все в зале делали именно это.
Краев не мог видеть всех - люди превратились для него в странные, извивающиеся, постоянно
трансформирующиеся силуэты. Приоткрыв один глаз, он наблюдал лишь за поведением своей
компании. Настя (или Зыбка - кто их разберет?) стояла одним коленом на полу и совершала
безумные запилы на воображаемой гитаре. Диана медленно снимала с себя одежду и в
сомнамбулическом трансе надевала ее как попало - брюки на руки, жилетку на ноги. Рот ее
был широко открыт, а взгляд неподвижно устремлен в потолок. Чингис, с зажмуренными
глазами, подпрыгивал на корточках, как борец сумо, и зависал каждый раз в воздухе на
несколько секунд. Крюгер бешено кружился, вращая над головой свой обрезанный сиреневый
смокинг.
А что делал Краев? Он и сам не знал. Он совершал какие-то движения. Он слушал
ритмичное бормотание Заппы, переходящее в смех и вопли. Он держал на плечах
взгромоздившуюся туда Лизу, но почти не ощущал ее веса - только упругие ее ноги,
временами сжимающие его голову, чтобы не свалиться при неожиданных наклонах. Он
чувствовал, что тело его становится все легче и легче. Он прилагал последние усилия, чтобы не
взлететь. Не взлететь слишком рано. Дотянуть еще хоть мгновение в предвкушении полета -
неминуемого и непостижимого, как оргазм.
Д-у-у-ви-и-у-у-у
Ешь свои ботинки
Не забудь струны
И сакс
Съешь даже коробку
Не зря ж ты закупил все это
Можешь есть грузовик
Что везет весь этот мусор
Мусорный грузовик
3-3-3-3-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-Заплесневелый
Мусорный грузовик
Ешь грузовик и его водителя
И его перчатки
ПИТАТЕЛЬНО
ВОСХИТИТЕЛЬНО
БЕСЦЕННО
Заппа пел свою глубокомысленную муру, а парень в засаленной куртке из оленьей кожи,
парень, которого звали Сал Ломбардо, валялся по зеленому ковру с обглоданным кукурузным
початком во рту, и девчонки медленно поливали его блаженствующую физиономию белыми
взбитыми сливками. Все было также, как сорок лет назад. Так же, как и в шестьдесят восьмом
году. Время застыло, замерло на одном из своих кругов и проигрывало его снова и снова - как
заедающую старую пластинку.
Ты только лишь дразнилась
И я тебя побил
Тебя поколотил
И я сказал тебе
Что я тебя люблю
В моей машине
В тюрьме
Воздух!
- Воздух!!! - завопили все вокруг.
- Воздух! - высоким, чистым голосом вскрикнула Лиза где-то там, вверху, пролетая над
Краевым и протягивая к нему длинные пальцы.
Краев улыбнулся, расправил руки и беззвучно, легко оторвался от пола. Он медленно
повернулся вверх лицом и поплыл на спине. Лиза опустилась сверху мягкой тенью, легла на
него золотистым животом, положила свои ноги на его ноги, скользнула руками по его
расставленным рукам. Они плыли, прижатые друг к другу и распятые собственным
блаженством. Расплавленные общим наслаждением.
- Лиза, я вспомнил, - тихо выдохнул он в маленькое ее ушко. - Я вспомнил себя. Я
вспомнил, каким был еще до того, как родился. Я умел летать.
- Ты еще не родился. Не родился, - увидел он беззвучные слова на ее губах.
- Что такое рождение?
- Это боль. Ты рождаешься каждый раз, когда чувствуешь боль. Ты умираешь каждый
раз, когда теряешь боль и получаешь взамен наслаждение. Когда летаешь. Но наша смерть, увы,
не вечна. Срок нашей смерти короток. Мы должны снова родиться. Родиться в муках.
Вернуться в свою жизнь и свою боль.
- Я не хочу рождаться более. Я хочу остаться здесь, с тобой.
- Меня здесь нет. Я - там. По ту сторону.
- А я?
- Я не знаю. Как я могу знать, если ты сам не знаешь себя?
- Я везде... - пробормотал он. - Я - этот зал, и ты внутри меня. Ты летаешь во мне,
как смешливая искорка в глазах сумасшедшего. Я - эта страна. Я создал эту страну, потому
что не смог отказаться. Я создал вас, чумников. Простите... А теперь я вернулся, как
бракованный бог, изгнанный с Олимпа. Я смотрю... Я вижу... Я плачу...
- Не плачь. - Лиза слизывала его слезы влажным языком лисенка. - Не плачь,
метаморф. Ошибок не совершает только тот, кто совершил их слишком много. Так много, что
больше не достоин жизни. Не достоин боли. Не ошибаются только мертвые.
- Мы - мертвые?
- Это ненадолго. Нельзя быть мертвым долго. Это опасно. Можно навсегда остаться
мертвым - даже если тело твое оживет.
Что поделаешь, если
Ждет тебя дом,
А весь пластик растаял
И растаял весь хром, -
ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА?
Что поделаешь, если
Каждый знакомый
Был растаявшим пластиком
(А может, и хромом?), -
ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА?
- Не хочу жить... Зачем жить, если смерть настолько лучше жизни? Если мозг твой
находится в темнице тела и только смерть избавляет его от тюремной решетки...
- Ты - дурак! - Лиза резко оттолкнулась от него, спикировала в сторону, зависла
сбоку, сжавшись в напряженный клубок. - Ты так глуп, метаморф... Ты не знаешь... Так
нельзя говорить! Ты разбудишь их, и они придут за тобой! Замолчи...
- Я все знаю!.. - Краев закрыл глаза и блаженно улыбнулся. - Все знаю... Я нашел
себя. Я останусь здесь...
- Заткнись!!!
- Уходи... - пробормотал Краев, наблюдая сияющие звездочки в темно-синем куполе
небесной сферы. - Уходи. Оставь меня в покое...
Страшный удар в бок остановил его дыхание. Он полетел вниз, кувыркаясь, пытаясь
зацепиться хоть за что-то, но пальцы его бессмысленно хватали лишь пустоту. Пол ударил его
всеми своими твердыми слоями - бетоном перекрытия, деревянными лагами, толстыми
досками и жестким скользким пластиком, политым кислым пивом и вонючим потом. Краев
скользил по полу, инерция от удара ботинком в ребра гнала его дальше и дальше, пока новый
удар не остановил его, пригвоздив намертво к месту.
Лиза неслась прямо за ним, на боку, сложенная пополам, как личинка майского жука. Она
врезалась спиной в него, остановилась и осталась лежать неподвижно.
- Значит, ты все знаешь, полумех? - Мерзкая физиономия нависла над Краевым,
расплываясь в его зрачках, дрожащих от невыносимой боли. - Это похвально. Ты не хочешь
жить? Ты хочешь умереть? Навсегда? Мне кажется, что ты заслужил это. Это не просто -
умереть навсегда. Но мы поможем тебе, полумех. У нас это хорошо получается - помогать
тем, кто решил откинуть копыта!
Кольцо черных теней, окружающее Краева, разразилос
...Закладка в соц.сетях
