Жанр: Научная фантастика
Кабир
...а войска левого крыла.
Помню гарь несущий ветер, помню, как клинок я вытер
О тяжелый, о парчовый, кем-то брошенный халат.
Солнце падало за горы, мрак плащом окутал город,
Ночь, припав к земле губами, человечью кровь пила...
Сухой и громкий, неожиданно резкий стук наслоился на пение Друдла, жестким
ритмом поддержав уставший голос, как кастаньетами подбадривают сами себя уличные
танцовщицы и лицедеи-мутрибы - оказывается, Чэн-Я даже не заметил, как вслед за
Диомедом и ан-Таньей тоже стал прищелкивать пальцами, словно обычный зевака,
слушающий на площади заезжего чангира.
Только большинство кастаньет Кабира черной завистью позавидовало бы тому,
как могли щелкать стальные пальцы правой руки Меня-Чэна.
- Плачь, Кабир - ты был скалою, вот и рухнул, как скала!
...Не воздам Творцу хулою за минувшие дела...
Друдл умолк, а Коблан еще некоторое время раскачивался из стороны в
сторону, будто слышал что-то, неслышное для всех - отзвук песни шута, звон струн
сафед-кухского чангира, топот копыт гнедого жеребца, несущего мимо дымящихся
развалин удивительного Придатка по имени аль-Мутанабби.
- Что ж это получается, - забывшись, прошептал Я-Чэн, и в шепоте отчетливо
зазвенела сталь, холодная и вопрошающая, - выходит, это все правда? .. выходит,
вначале мы все были Тусклыми? Неужели мы и впрямь появились на этот свет, чтобы
убивать - и попросту забыли о кровавом призвании?! Забыли, а теперь вспоминаем,
и нам больно, нам стыдно, мы громоздим одну легенду на другую, кричим, что мы -
Блистающие... а на самом деле мы - Тусклые! .. врет легенда - первым был Масуд,
проклятый Масуд-оружейник, и его мечи были первыми, а лишь потом мы убедили
себя, что мы - клинки Мунира! .. и разучились делать то, для чего рождались, и
первым было Убийство, а Искусство - вторым, хоть и не должно так быть! ..
Все с молчаливым недоумением смотрели на Чэна-Меня. Еще бы! Мало того, что
Я-Чэн заговорил одновременно на языке Блистающих и языке Придатков - так я еще и
Тусклых приплел... а что об этом могут знать Придатки?!
Хотя... А что, собственно, я - просто я, Высший Мэйланя прямой Дан Гьен -
знаю о Придатках?
Что мы все знаем друг о друге?
Много. И в то же время - ничего.
Значит, должно было случиться то, что случилось, привычная жизнь должна
была вывернуться наизнанку, трава на турнирном поле должна была стать красной, а
волосы шута Друдла - белыми... - и все для того, чтобы мы с Чэном впервые
сознательно протянули руку друг другу.
Руку Абу-т-Тайиба аль-Мутанабби.
Руку из сундука, где хранится одежда, которую надевали Придатки для защиты
от Блистающих, бывших тогда Тусклыми.
Люди - для защиты от оружия.
А потом Время сложило весь этот хлам в сундук и захлопнуло крышку...
Заснуть я так и не смог. Уж как ни старался - не спалось мне, и все тут.
Придатки давно разбрелись по отведенным им комнатам, Блистающие мирно
почивали на своих крючьях да подставках - Гердан-хозяин просто у стены - тьма
лениво копилась в углах, растекаясь по полу; а я слегка покачивал левой
кисточкой и монотонно считал про себя - один, два, три...
Нет. Не получается.
Картины недавнего прошлого проплывали в сознании, подобно осенним листьям
в горном ручье - вот церемония Посвящения у Абу-Салимов, вот я решаю судьбу
турнира, вот турнир вместе с вежливым Но-дачи решают мою судьбу... скрипучий
голос (голоса? ) трех кинжалов-трезубцев, чей Придаток стоял рядом со мной,
проваливающимся в беспамятство...
Желтые листья ушедших дней и событий в извилистом ручье моей памяти,
желтые листья плыли и плыли, в страхе огибая холодный меч рассудка - вот Шешез и
его поручение заняться поиском Тусклых, вот шут Дзюттэ Обломок с его сумасшедшей
идеей... вот Чэн у наковальни, помогает Повитухе Коблану ковать железную руку...
вот домашний арест, жалобный звон Волчьей Метлы за окном и слепая ярость,
заставляющая стальные пальцы сомкнуться на рукояти... первое ощущение цельности
с Чэном... убитый чауш и крик Фархада... клинки Мунира... рука аль-Мутанабби...
Что-то исчезло. Чего-то не хватало мне сейчас, сию минуту - и потеря была
незаметна и бесконечно важна. Словно некий порыв, до того владевший мной и
толкавший вперед, внезапно иссяк и исчез.
Это было неприятно и удивительно, как если бы уже войдя в удар, я вдруг
понял, что не имею ни малейшего желания довести этот удар до конца.
Заболел я, что ли?
Нет. Просто мир Придатков, мое с Чэном взаимопроникновение и железная рука
- все это незаметно отодвинуло на второй план суть и смысл моего прежнего
существования.
Модный узор на новых ножнах и светские Беседы с Волчьей Метлой и Гвенилем;
размышления о том, что пора бы женить своего Придатка и лет через пять-семь
всерьез задуматься о подготовке нового - или подождать Чэновых внуков, если сам
Чэн не растолстеет и не заболеет; выезды в город, в гости; подготовка к
очередному турниру - словом, жизнь Высшего Мэйланя прямого Дан Гьена по прозвищу
Единорог до смертей на улицах Кабира и до вероломного удара Но-дачи.
Мысли о самоубийстве, боль и страх, и жар от пылающего горна, и мечты о
мести, сладкой и хмельной мести; и стальные пальцы на моей рукояти - то мертвые
и недвижные, то живые и помнящие; и убитый чауш, и легенда о клинках Мунира, и
многое, многое другое - да, это я сейчас, сегодня и сейчас...
Ну и что дальше?!
Мои собственные переживания и близость с Чэном, а главное - стремление
знать, узнавать и копаться в том, что было, что могло бы быть - все это затмило
реальную возможность мести, реальных (или нереальных) Тусклых и поручение
Шешеза.
Короче, будь моя воля - никуда бы я не ходил, никого бы не искал, а только
спрашивал бы да размышлял.
Месть меня больше не интересовала. Считайте меня рохлей, зовите меня
трусом - сверкать я на вас всех хотел. Руку, оставшуюся на турнирном поле,
уравновесила рука, обретенная в кузнице Гердана Шипастого Молчуна и Повитухи
Коблана. Потеря - находка, боль и горе - радость открытия нового. Теперь мне
нужен был новый повод для мести, чтобы идти по Пути Меча с гневом и страстью,
или...
Вот так-то... Или не так, а просто ночь и тишина морочат меня, навевая
мысли, которые утром развеются, подобно туману... Посмотрим... посмотрим.
- Ты спишь, Единорог? - еле слышно доносится из угла.
Это Детский Учитель. Тоже заснуть не может, что ли?
Молчу. Пусть думает, что сплю.
- Притворяется, - уверенно отвечает второй голос, вне всяких сомнений
принадлежащий Обломку. - Хитрый он стал, Наставник... Скоро штопором завьется от
хитромудрости своей, и будет пробки истины из бутылей бытия выдергивать! Дашь
пробочку на бедность, а, Единорожа?
- Не дам! - раздраженно бросаю я и тут же понимаю, что дальше притворяться
спящим бессмысленно.
- Не спит он, Наставник, - как ни в чем не бывало сообщает Обломок,
адресуясь к Детскому Учителю. Слово "Наставник" он произносит со странным
насмешливым уважением. Так мог бы называть сына, вышедшего в мастера, умудренный
жизнью и опытом отец - хотя Дзюттэ можно считать кем угодно, но только не
умудренным.
Интересно, а сколько лет Обломку?
И почему я никогда не видел Блистающих с такой внешностью, как у него?
Только потому, что он - шут? Так не родился же он шутом...
- Это я во всем виноват, - вдруг заявляет Детский Учитель. - И нечего,
Дзю, меня успокаивать! Мое слово было последним, мне и отвечать! ..
- И вовсе не твое, а мое! - бросает Обломок, а я слушаю их перепалку, и
ничего не могу взять в толк. Гвениль тоже вину на себя брал - дескать, не
проиграй он турнирную рубку Но-дачи, все было бы в порядке. Я уж устал ему
твердить: брось, Гвен, судьбу не разрубишь, я хоть живой остался, а сколько
Блистающих на улицах Кабира ушло в Нюрингу? То-то же! ..
Теперь еще один виноватый выискался. Он-то здесь при чем? Ведь не Детского
Учителя слово, и уж тем более не шуточки Дзю - я, я последнее слово о турнире
сказал, еще у Шешеза в гостях!
- А что ты должен был им ответить?! - яростно шипит Дзюттэ. - Что ты
согласен, что из-за какой-то Шулмы - если она вообще существует! - клан Детских
Учителей покроет ржавчиной почти восемь веков благоразумия и станет учить юных
Придатков убивать?! Что ты, как Верховный Наставник, готов стать Диким Лезвием и
других сделать такими же?! Ты это должен был сказать, да?!
Так, сейчас они всех перебудят... Впрочем, любопытство уже проснулось во
мне, а остальным просыпаться вроде бы и не к чему.
- Тихо! - командую я лязгающим шепотом, и, как ни странно, они мгновенно
умолкают. - Вы меня зачем будили? Без зрителя ругаться скучно?! Значит, так -
или вы без воплей объясняете мне, в чем дело, или - клянусь клинками Повитухи
Масуда! - я...
Договаривать мне не пришлось. Упоминание о клинках пришлось как нельзя
кстати - Дзюттэ и Детский Учитель мигом угомонились.
- Ты что?! - с некоторым испугом брякает Обломок. - И впрямь дурак... Кто
ж такими именами ночью бросается?! Я думал, дурнее меня никого нет, а
оказывается...
Тьфу ты, пропасть! Оказывается, я в запале имена Повитух перепутал. Хотел
Мунира вспомнить, а мне на клинок Масуд подвернулся!
Даже в темноте я вижу - нет, скорее чувствую - как они переглядываются.
Конечно! Во-первых, если дурак-Единорог такими именами бросается, то он их
наверняка знает. Спрашивается - откуда? Предположить, что от Придатков - нет уж,
Дзюттэ, конечно, тоже дурак, но не сумасшедший. И потом - может, я с умыслом
Масуда, Повитуху Тусклых, помянул? Мало ли...
- Ладно, - наконец решается Детский Учитель, - начистоту так начистоту. От
Кабира до Мэйланя сколько дней пути?
Он что, в Мэйлань собрался? Родичей моих проведать?
- Недели три, - отвечаю, - с лишком. И коней не жалеть. А если с
караваном, не спеша - так и поболе будет. А что?
- Ничего. А от Мэйланя до Кулхана?
Кулхан - это пески на северо-востоке от Вэя, окраины Мэйланя. Я и не былто
там ни разу... ведь по-мэйланьски "кул-хан" - "плохие пески".
И не просто, а очень плохие.
- Ну... не знаю. Дня три, если тропы выучить. Или кого-нибудь из
Охотничьих ножей в проводники взять.
- А если наобум?
- Тогда - неделю. Или вообще не доберешься.
- Так... Ну а если через Кулхан насквозь пройти и взять еще севернее? Там
что?
Ишь, заглянул! Я и не слыхал, чтоб кто-нибудь в этакие дебри забирался...
зыбучка там, если верить слухам. То есть это в Кулхане зыбучка, а за ним...
- Ничего, - отвечаю. - Конец света. Восьмой ад Хракуташа, где Ушастый
демон У плохих Придатков перековывает.
- Да? - вмешивается Обломок. - А нам сказали, что там Шулма.
- Какая еще Шулма? Кто сказал?
- Друг твой один, - невесело хихикает Обломок. - Близкий Длинный такой,
слабо изогнутый, рукоять чуть ли не в полклинка, а гарды и нет-то почти. Руки
Придаткам рубить любит.
- Но-дачи?!
- Он самый... Ну что, Наставник, рассказывай...
И Наставник рассказал.
По словам Детского Учителя, дней за десять до того, как произошло первое
убийство в Хаффе на открытом турнире, к нему явились гости.
Но-дачи явился, потом еще один Блистающий, очень похожий на Но-дачи, но
совсем маленький, не больше самого Детского Учителя; и трое странных кинжалов с
узким граненым клинком и длинными острыми усами выгнутой гарды, отчего сами
кинжалы сильно напоминали трезубцы, снятые с древка.
(Вспомнил я турнир, кинжалы эти вспомнил, как они Но от меня да Чэна
беспамятных уводили; голос их скрипучий вспомнил, Придатка нескладного, одного
на троих - и не сказал я ничего, только кистью качнул Детскому Учителю семьи
Абу-Салим: продолжай, мол...)
...Говорил, в основном, Но-дачи. Остальные молчали. Плохо как-то молчали.
С вызовом. Короткий Блистающий сперва даже имени своего не назвал, а по виду его
род определить не выходило. Кинжалы-трезубцы велели звать их Саями, а больше
ничего не добавили.
Вот и звал их Учитель про себя: Сай Первый, Сай Второй и Сай Третий.
Только речь в первую очередь не о них.
Если верить Но-дачи - а он сперва произвел на Детского Учителя (как и на
меня) весьма неплохое впечатление - так вот, Но-дачи будто бы был моим земляком,
и нелегкая как-то занесла его в Кулхан.
Что он там искал - неизвестно, и Детский Учитель решил не заострять на
этом внимания. Мало ли куда вздумается отправиться молодому Блистающему? - а Нодачи
был, похоже, лет на тридцать моложе меня. Почему на тридцать? Когда я
уезжал из Мэйланя, муаровый узор на клинках был темным, но все вокруг
поговаривали, что скоро в моду светлый войдет, "лянь памор" по-нашему. Мне при
отъезде всего-навсего двадцать девять лет стукнуло, узор у Но светлый, чистый
"лянь памор", а узор при рождении образуется. Сходится?
Ладно. В этом деле многое на веру придется брать. Возьмем, и дальше
пойдем.
Короче, Но-дачи ухитрился пройти Кулхан. У Придатка его на воду то ли
чутье, то ли везенье было - два раза на заброшенные колодцы натыкался, и еще раз
на конного Придатка, застигнутого песчаной бурей. Фляга у покойника нашлась,
небольшая, но на два дня пути хватило.
Коня у них в первую же неделю бешеный варан сожрал, так Придаток пешком
шел, Но-дачи на плече нес и сушеную варанятину жевал - в отместку за коня, что
ли...
Нес, нес и вынес. На свою голову.
...Убили его, Придатка этого. Пески насквозь прошел, гнилую воду по капле
цедил, когда варанов не стало - змей на солнце вялил... и все для того, чтоб у
первого же дерева, кривого да чахлого, прирезали его, как скотину.
Три копья ждали у этого дерева. Три легких копья неизвестного рода и три
ножа. Ну, и три Придатка на низкорослых косматых лошадках.
Только молчали они, и копья эти, и ножи - молчали, сколько Но-дачи не
кричал им издали. И еще дух от них шел... нехороший. Будто и не Блистающие они
вовсе, а так - вещь.
Вещь неразумная. Мертвая.
Или почти мертвая.
Или даже и не жившая никогда.
Так что когда Придаток Но-дачи из последних сил добежал до ожидающих -
один из всадников глянул на него искоса, наклонился, вынул безразличный нож и
деловито перерезал горло покорителю Кулхана.
Как ветку срезал. Равнодушно так, спокойно, без злобы.
И вытер неживой клинок о шкуру лошади.
Знай Но-дачи заранее то, что он тогда лишь начал узнавать; умей он в тот
миг то, чему нескоро обучился - не спешил бы он к всадникам. И так, неспешно,
всех девятерых положил бы рядком у того же дерева. Три копья, три ножа, три
Придатка.
В пыль.
(Вот в это я поверил сразу).
...Увезли его. Приторочили к седлу и увезли. И очень скоро выяснил Нодачи,
что вокруг него лежит Шулма, и живущие здесь Придатки зовут себя
шулмусами; а еще узнал, что нет в Шулме Блистающих.
Оружие есть. Вещь неразумная, для убийства созданная.
А убивали в Шулме немало. Род на род, племя на племя, то набег, то распря.
Так что работы железу хватало.
Брезжило что-то в местных клинках, словно фитиль мокрый свечной горел -
вспыхнет, погаснет, снова вспыхнет, зашипит, затрещит и плюется во все стороны.
Чадит, а не светит.
Вещь не вещь, тварь не тварь. Но и не Блистающие.
Дикие Лезвия. Совсем-совсем дикие.
Без легенд и сказок. Без красоты вымысла.
Как есть. По-настоящему.
...Не всех пришлых Придатков в Шулме резали. А тех, что из-за Кулхана
явились - тех вообще берегли и, в отличие от других рабов, даже на тяжелые
работы не ставили.
И кормили не впроголодь. Это Придатку Но-дачи просто не повезло отчего-то.
Не глянулся он шулмусам-заставщикам, что ли?
Чего уж теперь гадать...
А вот Блистающих у пришельцев отбирали. Оружие то есть, с точки зрения
шулмусов. И хранили пленных Блистающих в почетном шатре.
У каждого уважающего себя племени - а племен, себя не уважающих, не было в
бескрайней Шулме - имелся такой шатер.
Знатное жилье! На отдельной повозке возили, трех белых коней запрягали да
трех гнедых - это когда на новое место откочевывали. А вот когда на стоянках
разбивали, то сверкал и искрился шатер золотыми полосами переплетающихся цветов
и узоров, искусно вышитых по зеленому бархату; низ шатра натягивался на
массивные колья красного металла, покрытые тончайшим чеканом работы неведомых
златоделов.
Вроде бы и небогата ремеслами кочевая Шулма, а вот поди ж ты! ..
В шатре том и познакомился Но-дачи с братьями-Саями, хмурыми и
неразговорчивыми, и с другими Блистающими, невесть какими путями попавшими в
Шулму. Только не сразу понял Но, почему одни Блистающие в шатре на белой, как
снег, кошме лежат, а другие - на пунцовой.
Как по крови плывут.
...Долго понимать не пришлось. Поначалу соседей спрашивал - те, что с
белой кошмы, и сами ничего не знали или делали вид, что не знали, а те, которые
с пунцовой - отмалчивались.
Вскоре все выяснилось само собой.
По большим местным праздникам, шесть-семь раз в год (как турниры в Кабире!
) устраивало племя общий той. Скачки, пляски, песни, козлодрание, котлы
сорокаведерные мясным паром кипят, маленькие Придатки-шулмусики с головы да ног
бараньим жиром да кислым каймаком перемазаны. А в последний день тоя звали
какого-нибудь раба-Придатка - непременно того, кто из-за Кулхана пришел - и
заставляли выбирать оружие по руке.
С белой кошмы.
А потом ставили их обоих - Придатка с Блистающим - против бойца-шулмуса.
И в ладоши хлопали - начинайте, дескать!
Вот так хлопнули однажды и для Но-дачи. И для рослого темнокожего Придатка
- дурбанец, наверное! - что уверенно поднял Но с белой кошмы.
("Еще бы! - подумал я. - Они там, в Дурбане, и без того на двуручниках
помешаны, прочие роды обижаются... ну да ладно, не о том сейчас речь...")
Истосковавшийся по Беседам Но-дачи начал ее радостно и красиво - благо
Придаток попался сообразительный. Три стремительных дуги прочертил в воздухе
тяжелый клинок, и слетела верхушка шулмусского малахая из лисьего меха, забился
на полынном ветру распоротый рукав чекменя, рассыпались костяные украшения с
лопнувшего шнурка на жилистой шее...
А кривая сабля-клыч не сказала в ответ ни слова. Шагнул шулмус, и узкий
клинок просто и грубо погрузился в живот нового Придатка Но-дачи. Темная кожа
посерела, будто пеплом подернулась, гулко забили барабаны - и вновь остался Нодачи
один.
В шатре. На белой кошме.
А за шатром хлопали в ладоши и счастливо взвизгивали довольные шулмусы.
Как же - такая победа!
Даже обнаженное оружие, которым размахивали жители Шулмы, что-то азартно
бормотало, захлебываясь пьяным весельем - да только невнятной была речь
шулмусских клинков, одышливо присвистывали копья, заикались на взмахе
метательные ножи...
Ну и что? Зато могли то, чего не могли Блистающие Верхнего Вэя, Кабирского
эмирата, Омелы Кименской, древнего Мэйланя, Лоулеза, Дурбана, Хаффы, Хакаса...
Шулма - могла!
Видел Но-дачи - по уменью Беседовать один Блистающий дюжины здешних сабель
стоит. Стоить-то, конечно, стоит, но вот в чем беда: через себя не переступишь,
а уменьем убийства не перекрыть!
Разве что...
Отлежался Но на кошме, отмолчался, и месяца через два, на очередном тое, с
другого конца подойти решил.
Пять раз выбивал он боевой топор из рук одноглазого шулмуса-поединщика,
пять раз кричал топору: "Опомнись, брат! .."
Не докричался. Глухо ухал топор, как птица ночная - и все. А затягивание
боя считалось среди шулмусов уловками Гэнтэра, лукавого божка воров и
конокрадов, недостойными настоящего мужчины. Зароптали зрители, мелькнул в
воздухе волосяной аркан, рухнул хрипящий Придаток, роняя Но-дачи...
...Очнулся Но на кошме.
Белой.
Долго думал большой меч, долго себя наизнанку выворачивал, долго копил в
себе скудные крохи решимости; и накопил. После третьего боя, короткого и
страшного, отнесли его с почетом на пунцовую кошму и всю ночь выли вокруг Но попраздничному.
Никогда не забудет двуручный Но-дачи, Блистающий Мэйланя, как снял он с
плеч свою первую голову.
Вот ведь как выходит - и чужая голова своей стать может, когда снимешь ее
с хозяина.
А Придатка, что в тот памятный день Но-дачи держал, в племя приняли. На
одного шулмуса больше стало. Молодец! ..
Еще бы не молодец... И себя спас, и Но-дачи. Ведь если какой Блистающий с
белой кошмы за год так крови и не попробует - приносили неудачника в жертву
Желтому богу Мо, разломав на три части и утопив в священном водоеме.
Все дно - в обломках. Гнилых, ржавых.
Кладбище, как есть кладбище. Братская могила.
А так - хорошо. С пунцовой кошмы на праздничные бои лишь три раза в год
берут. И то - против новеньких. Тех, что Беседуют. По-старинке. Как привыкли в
Мэйлане, Кабире, Хаффе...
Вот поэтому и не рассказывают новичкам, за какие-такие дела с кошмы на
кошму перекладывают.
...Год прошел. Второй прошел. Третий начался.
И как-то ночью вошли в шатер, переступив через удавленного стража, девять
Придатков - из тех, что в разное время были в племя приняты. А у шатра
восемнадцать коней землю копытом рыли - девять заседланных, девять - в заводе,
под вьюки.
Взяли Придатки с пунцовой кошмы одиннадцать Блистающих - троих братьевСаев,
Но-дачи, потом похожего на Но маленького Шото... еще шесть клинков,
проверенных Шулмой...
И - только пыль взвилась за беглецами. Утром кинулась Шулма вдогон - куда
там! У ближайшего табуна табунщик пополам рассечен - видно, впрок праздничная
наука пошла! - кони на земле бьются с сухожилиями перерезанными, плачут детскими
голосами. Пока на дальний выпас пешком, пока...
...Прошли они Кулхан. Семеро - из девяти Придатков. Девять - из
одиннадцати Блистающих.
И четыре лошади.
Прошли. Обратно. Зная, что там, за песками, далеко, есть на земле место
такое - Шулма.
И земля им тесной показалась.
* 9
- Интересное дело... - задумчиво прошелестел я, когда Детский Учитель
надолго замолчал. - Ну, допустим... А почему тогда они именно к тебе пришли, на
жизнь жаловаться? Мало ли в том же Кабире Детских Учителей? И вообще...
- Учителей-то немало, - вмешался Обломок. - А Детский Учитель семьи АбуСалим
- один. И слово его, как Верховного Наставника из Круга Опекающих, дороже
иных слов стоит. Вот так-то! И не только в Кабире.
Я не особенно разбирался в иерархии Детских Учителей, но сказанного
Обломком было достаточно, чтоб угомониться и не приставать к маленькому ятагану
с лишними вопросами.
- А ты, Дзю? - видимо, я угомонился, да не совсем. - Ты тоже Верховный
Наставник, раз при этом разговоре присутствовал?
- Я - Верховный Насмешник, - ухмыльнулся Дзюттэ. - И я не присутствую. Я
прихожу и остаюсь, пока меня не выгоняют. А когда выгоняют, то я все равно
остаюсь. Понял?
- Понял, - качнул кистью я. - Ладно. Наставник, рассказывай дальше.
- Дальше? - тихо переспросил Детский Учитель. - Чтоб дальше рассказывать,
надо сперва назад вернуться...
И мы вернулись назад.
...За три месяца до побега попал в шатер к Но-дачи незнакомый Блистающий.
Попал - и сразу на пунцовую кошму лег. Его в набеге из чужого племенного шатра
выкрали, так что он в Шулме уже лет пять обретался, и всему, чему надо, обучен
был. В том шатре он вместе с братом-близнецом лежал, только в суматохе набега
пропал брат куда-то...
И одной долгой ночью, когда нет иного дела, кроме как спать или
разговаривать между собой, рассказал новый Блистающий о том, что недавно
случилось в его племени - а был он из известного в Мэйлане рода парных топоров
Шуан, не склонных к выдумкам и многословию.
(Да, я неплохо знал когда-то Шуанов по обеим линиям - Верхневэйской и
Мэйланьской - и к многословию они были склонны не больше, чем к умышленной порче
Придатков. Хотя - если эта Шулма действительно такая...)
...Случился в племени, где находился тогда Шуан, заблудший топор с
короткой рукоятью и подобным луне лезвием - праздничный той. Скачки-байга,
песни-пляски, хмельная арака - все, как полагается.
Все, да не все.
Явился в племя, в самый разгар тоя, чужой Придаток с Блистающим на поясе.
По внешнему виду оба - чистые Вэйцы. И пришли от юго-восточной границы Кулхана.
Почему сами пришли, а не под конвоем заставщиков - неясно, да и лень в праздник
разбираться.
Ну, раз пожаловали - становитесь в круг, за цвет кошмы и жизнь Придатка
спорить!
Стоят они в круге. Смотрят на шулмусов. И те на них смотрят. Видят -
Придаток стройный, узкоплечий, черноглазый, в суконный бешмет затянут; ни вида,
ни силы, одни глаза из-под войлочного колпака лихим огнем горят. Такие огни в
полночь на заброшенных курганах-могильниках видеть можно - можно, да не нужно.
Кто их близко видел, те домой редко возвращаются.
А Блистающий, что только что был на поясе, а теперь уже в руке подрагивает
- вроде бы обычный меч, прямой да короткий, клинок треугольный, двулезвийный,
только у гарды-крестовины тот клинок чуть ли не в полторы ладони шириной, а у
острия - полукругом под бритву сточен.
(-...Чинкуэда, - бросаю я. - Как же, слыхал...
- Что? - удивляется Детский Учитель.
- Чинкуэда, говорю. Есть такая семья у нас на северных солончаках.
Затворники, в свет редко когда выбираются...
- А... ну хорошо. Пусть будет по-твоему. Дальше говорить? )
...Вышел к гостю незваному в круг шулмус с двумя копьями. Поглядел на
соперника Придаток, звонко расхохотался у него в руке Блистающий Чинкуэда, и
затем острием указал по очереди на семерых шулмусов, что впереди прочих стояли.
Выходите, мол! ..
Те и вышли. Стоят ввосьмером. Ждут.
- Джамуха! - сказал стройный Придаток и в грудь себя кулаком стукнул.
Дескать, зовут меня так - Джамуха...
...Знал топор Шуан, что любой Блистающий по уменью своему много шулмусских
клинков на весах Беседы перевешивает. А вот то, что новенький Блистающий, не
обожженный Шулмой, не терявший Придатков, с первого же раза восьмерых шулмусов
играючи положит - этого топор Шуан не знал.
И двуручный Но-дачи не знал. А узнав - удивился.
(И я удивился.)
Покачался окровавленный Чинкуэда над трупами, посвистел лениво в тишине, и
в ножны лег, не вытершись. Придаток его улыбнулся нехорошо, в карман бешмета
полез и пригоршню ушей оттуда достал. На землю бросил.
По серьгам признали шулмусы уши своих пограничных заставщиков.
Через полгода новый вождь был у племени. Взамен прежнего, зарезанного на
глазах у всех.
Звали нового вождя - Джамуха Восьмирукий.
И на поясе его всегда висел прямой короткий Чинкуэда, скорый на смерть.
А еще через три месяца указал Чинкуэ
...Закладка в соц.сетях
