Жанр: Научная фантастика
Кабир
...проехал, и остановился лишь тогда...
Когда уперся в когтистую лапу.
Не выдержал замок, лопнуло в нем что-то - и распахнулась дверь клетки,
выпуская на волю красноглазую злобу; припал зверь к мозаике пола, и
торжествующий рык прокатился по залу Посвящения, заметавшись меж колонн.
Лежал на холодных цветных плитках ятаган Шешез Абу-Салим фарр-ла-Кабир;
лежал на палисандровом ложе ятаган Фархад иль-Рахш фарр-ла-Кабир; замер в левой
руке Чэна Дан Гьен из Мэйланя - и ничего не мог сделать нам освободившийся
пятнистый чауш, изготовившийся к прыжку.
Ничего. Зубы его, когти его - ничего.
Да и не стал бы он нам ничего делать.
Стоял на помосте Чэн Анкор из Анкоров Вэйских; стоял рядом с ним
запыхавшийся Шешезов Придаток - и ничего не мог сделать им пятнистый чауш,
потому что рядом была дверь, рукой подать, та самая дверь, и совсем-совсем
рядом...
Не успел бы чауш. Прыгай не прыгай - не успел бы.
А я все думал об одном, хоть и незачем вроде бы Блистающему об этом
думать; думал и не мог, не смел отвлечься, боялся отвлечься, да так и не знал...
Есть ли в колыбели младенец-Придаток или нет его?!
Если нет - вот дверь; вот сталь, которой нипочем клыки и когти...
Если есть - вот дверь, вот сталь... вот зверь и хрупкая плоть в колыбели.
Будущий Придаток Фархада иль-Рахша. Который станет бывшим, так и не став
настоящим.
- Ильхан мохасту Мунир суи ояд-хаме аль-Мутанабби! - глухо прозвенело
позади меня.
Никогда в своей жизни не слышал я ТАКОГО звона; и неведомо для меня было
значение сказанного.
Треснула одна из опор деревянной подставки, две других не выдержали веса
старого ятагана, согнулись, спружинили, покачнулся палисандровый постамент...
Я это видел.
Скрежетнули когти по гладкому полу, рывком разогнулись мощные лапы,
посылая чауша в воздух с неотвратимостью взбесившейся судьбы...
И это я видел.
Двое летели навстречу друг другу: освободившийся зверь, обуянный жаждой
убийства, и обнаженный ятаган Фархад, чьи ножны зацепились кольцом за
обломившуюся опору подставки, пославшую Блистающего в полет.
- ...Мунир суи ояд-хаме аль-Мутанабби! - эхом прозвучало во второй раз.
Грозно и непонятно.
А потом Чэн, словно во сне, протянул правую руку и легко поймал Фархада за
рукоять.
Впервые мой Придаток держал одновременно со мной другого Блистающего; но
разве не впервые существовал Придаток (опять это проклятое слово! ) с невесть
чьей латной перчаткой вместо руки?!
Сгоряча я даже и не заметил - почти не заметил - что вновь думаю о Чэне,
как о Придатке, а потом я внезапно увидел пылающий Кабир, проступивший сквозь
стены зала, гневно заржал призрачный гнедой жеребец, и я сделал то, что должен
был сделать.
Сделал.
Сам.
Или не сам? ..
Но я это сделал.
...Придаток Шешеза тяжело спустился с помоста, словно прошедшие мгновенья
состарили его на добрый десяток лет - срок, ничтожный для Блистающего, но не для
Придатка - и, обойдя убитого чауша, приблизился к лежащему Шешезу.
Нагнулся.
Поднял.
Шешез Абу-Салим фарр-ла-Кабир молчал.
Его Придаток еще немного постоял и вернулся к мертвому зверю. Присев у
тела, он замер на корточках; Шешез осторожно потянулся вперед и почти робко
коснулся разрубленной головы с навечно оскаленной пастью.
Разрубленной.
Чисто и умело.
Как умели это делать ятаганы фарр-ла-Кабир, рубя неживое; и я еще подумал,
что легенды о Фархаде могут оказаться правдой, и старый ятаган рубил некогда
многое, о чем не стоит лишний раз вспоминать.
Окровавленный Фархад иль-Рахш по-прежнему находился в правой руке Чэна.
Потом Шешез толкнул голову чауша, и та запрокинулась, открывая бурую
слипшуюся шерсть на пронзенной насквозь шее зверя.
Ятаганы так не умеют.
Так умею я.
О Дикие Лезвия, ставшие Блистающими - как же это оказалось просто! До
смешного просто! ..
И я негромко рассмеялся. Смерть и смех - вы, оказывается, часто ходите
рядом!
Да, сегодня передо мной и Фархадом был зверь, дикий безмозглый зверь,
хищный обитатель солончаков - но, может быть, с Придатками все получается так же
просто? Так же естественно? Значит, дело не в руке - верней, не только в руке из
металла - но и во мне?! В кого ты превращаешься, Мэйланьский Единорог? Куда
идешь?!
Неужели таков Путь Меча?!
Чэн спрыгнул вниз, подошел к Придатку Шешеза и отдал ему Фархада. Сам
Шешез Абу-Салим слабо вздрогнул, когда его Придаток коснулся железной руки Чэна;
я сделал вид, что ничего не произошло, и тщательно вытерся о шкуру убитого
чауша.
Так, словно не раз делал это раньше.
- Фархад! - тихо позвал я потом (мне легче было обращаться к старому
ятагану, когда его держал чужой Придаток). - Фархад иль-Рахш фарр-ла-Кабир!
Он не отозвался.
Он спал. Или притворялся. Или думал о своем.
Какая разница?
- Что ты хочешь спросить... Высший Дан Гьен? - ответил вместо иль-Рахша
Шешез, и голос его был неестественно бесстрастен.
- Я хочу знать, что кричал Блистающий Фархад перед тем, как...
Я не договорил.
Шешез Абу-Салим поднял на ноги своего Придатка, возвратился к сломанной
подставке, долго смотрел на нее, а потом его Придаток осторожно положил ильРахша
просто поперек колыбели, так и не облачив его в потерянные ножны.
- Здесь никого нет, - бросил Шешез, отвечая на еще один вопрос, который я
так и не задал вслух. - Дитя-Придаток Фархада в другом месте. В этой колыбели он
только спит по ночам, да и то не всегда. Значит, Высший Дан Гьен, ты хочешь
знать, что кричал мой двоюродный дядя Фархад? .. Он кричал: "Ильхан мохасту
Мунир суи ояд-хаме аль-Мутанабби! " Я и не думал, что когда-нибудь услышу этот
забытый язык, да еще в своем доме...
Я ждал.
- Это означает, - сухо продолжил Шешез Абу-Салим, - это означает: "Во имя
клинков Мунира зову руку аль-Мутанабби! " Ну что, ты доволен, Единорог?
Мое прозвище почему-то далось ему с трудом.
- Аль-Мутанабби? - задумчиво лязгнул я, опускаясь в ножны. - Это
Блистающий?
И тут же устыдился собственной глупости. Раз у это аль-Мутанабби была рука
- кем он мог быть, если не Придатком?
Шешез будто и не заметил моего промаха.
- В семье Абу-Салимов, - заметил он, - бытует старое придание, что когда
южный поход Диких Лезвий увенчался взятием Кабира, и лучший ятаган нашей семьи
стал первым фарр-ла-Кабир... так вот, его Придатка якобы звали Абу-т-Тайиб АбуСалим
аль-Мутанабби. И я не раз слышал от того же Фархада, что в черные дни
Кабира вновь придет время для руки этого Придатка. Правда, я всегда посмеивался
над велеречивостью старика, когда он в очередной раз принимался излагать мне
одно и то же...
- Во имя клинков Мунира зову руку аль-Мутанабби... - повторил я. - А
клинки Мунира - это тоже из ваших родовых преданий? И кто такой Мунир? Имя?
Город? Местность?
- Не знаю, - ответил Шешез, - ничего я толком не знаю... Я знаю только,
Единорог, что время испытаний для тебя закончилось. И еще кое-что закончилось...
Он резко взлетел вверх и описал двойную дугу над головой своего Придатка.
- Смерти! - взвизгнул ятаган. - Смерти, убийства, несчастные случаи,
призраки Тусклых - все это закончилось! Тишь да гладь! Вот уже две недели, как в
Кабире все спокойно! И я не могу больше, я все время жду неведомо чего, я боюсь
собственной тени... Это проклятое затишье вымотало меня хуже ежедневных
сообщений об очередных убийствах! И вдобавок этот харзиец, пылающий ненавистью,
этот Пояс Пустыни... последнее его сообщение было с дороги Барра, что ведет к
границе с Мэйланем - и с тех пор он молчит! А сообщал, что напал на след...
Выходит, однако, что след напал на него...
Шешез успокоился так же неожиданно, как и вышел из себя.
- Мир переворачивается, Единорог, как песочные часы, и прошлые песчинки
вновь сыплются в чашу настоящего... Я схожу с ума от неизвестности, Кабир
мечется от стены ужаса к двери благополучия, ты веришь Дзюттэ Обломку и
пытаешься спасти испорченного Придатка, Маскин Седьмой из Харзы... он учится
убивать, Шипастый Молчун заставляет своего Повитуху приклепать твоему Чэну
неизвестно чью руку, а Фархад глядит на нее и взывает к руке аль-Мутанабби! ..
Наверное, и впрямь настали черные дни Кабира! А я - я плохой правитель для
черного времени... слишком уж долго за окнами было светло.
И я понял, что аудиенция закончена.
А еще я вспомнил, что в тот момент, когда в доме Гердана впервые сжались
стальные пальцы - Дзюттэ Обломок сказал почти то же самое, что и Фархад ильРахш.
Дзюттэ сказал: "Во имя клинков Мунира! .."
* 8
А вечеринка - или празднество, как пышно выразился Заррахид - прошла на
редкость успешно.
Гости были милы и подчеркнуто беззаботны, Гвениль все время острил и все
время неудачно, зато Махайра - удачно, но тому же Гвенилю стоило больших трудов
не обижаться на Бронзового Жнеца; Заррахиду я строго-настрого запретил
прислуживать - для этого понадобился приказ по всей форме о переводе эстока на
сегодняшний вечер в ранг гостя - и теперь мой Заррахид рьяно ухаживал за Волчьей
Метлой и был совершенно неотразим...
Детский Учитель семьи Абу-Салим молчал, как всегда, но молчать он умел
весьма выразительно, передавая различные оттенки настроения - и я решил, что на
этот раз Детский Учитель молчит доброжелательно. Помалкивал и Обломок, словно
растеряв с того памятного дня изрядную долю своих причуд и чудачеств.
Беседы велись исключительно светские, не на победу, а так - для
развлечения, с многочисленными уступками Беседующих сторон друг другу, и я
просто диву давался, глядя на галантного эспадона или почти благопристойного
Дзюттэ.
Сам я в Беседах не участвовал, довольствуясь ролью зрителя и - иногда -
третейского судьи. Меня останавливала отнюдь не неуверенность в железной руке -
после убитого чауша я не сомневался в ее своеобразных возможностях, и лишь
слегка побаивался их - а просто я по гарду был сыт происшедшим, да и гости мои
старались не очень-то задевать Единорога.
На всякий случай. Тем более что случаи в наше смутное время действительно
пошли - всякие...
"Да, наверное, - думал я, глядя на Придатков, уходящих по завершению Бесед
к накрытому столу, и на друзей-Блистающих, собравшихся в оружейном углу вокруг
тяжеловесного Гердана и оживленно спорящих о чем-то, - наверное... Если очень
постараться, то они все обучатся... обучатся убивать. Собственно, почему "они"?!
Нас, нас всех можно научить щербить и ломать друг друга, бесповоротно портить
Придатков, бешено кидаться вперед с горячим от ярости клинком, и кровавая пена
будет вскипать на телах бывших Блистающих! .. И в конце концов мы разучимся
Беседовать, ибо нельзя Беседовать в страхе и злобе."
За столом Придатков раздался взрыв хохота, а в оружейном углу Дзюттэ
блистательно изобразил помесь кочерги и Шешеза Абу-Салима, отчего восторженные
зрители весело взвизгнули - не переходя, впрочем, определенных границ. Что
позволено шуту... то позволено шуту, а смеяться позволено всем.
"Странно, - думал я, вежливо блеснув улыбкой, - мир так велик, а я никогда
не забредал даже в мыслях своих за пределы Кабирского эмирата и граничащих с ним
земель, вроде того же Лоулеза! А живьем я и вообще почти ничего не видел, кроме
Мэйланя да Кабира! Что происходит там, далеко, не у нас? - а там ведь наверняка
что-то происходит! Откуда приехал в свое время в Кабир эсток Заррахид? Да разве
он один... Как ТАМ - так же, как у нас, или по-иному? Может быть, то, что для
меня - память латной перчатки, для них - реальность нынешнего дня?! "
Чтобы отвлечься от невеселых размышлений, я более внимательно глянул на
Придатков за столом и увидел, как мой Чэн неловко опрокинул полный кубок, по
привычке ткнув в него правой рукой.
"Интересно, а сможет ли он, Чэн Анкор, вообще взять что-нибудь этой рукой
- что-нибудь, кроме Блистающего? Кубок, тростниковый калам для письма, поводья?
А ну-ка, попробуем с другой стороны..."
Я расслабился, обвиснув на крюке, мысленно дотянулся до перчатки, прошел
сквозь нее к Чэну - и он почувствовал это, он поднял металлическую руку и с
удивившим даже меня упрямством вновь потянулся к опрокинутому кубку, под которым
расплывалось по скатерти багровое пятно.
Да, умница, правильно, а теперь забудь про кубок... представь себе, что
берешь меня... вспомни рельеф моей рукояти... ну ладно, давай пробовать
вместе...
Стальные пальцы неуверенно дрогнули, потом слабо зашевелились, словно и
впрямь припоминая нечто - и плотно охватили кубок. Чэн сперва с удивлением
смотрел на это, но удивление быстро проходило, и ему на смену явились понимание
и радость.
Тихая, спокойная радость. Значит - могу... то есть - можем.
Можем. Кубок, калам, поводья, что угодно. Вот только почему я так счастлив
от этого события? Ведь скажи кому из Блистающих о подобных отношениях с
Придатком - не поверят. Решат, что рехнулся Единорог. От перенесенных страданий.
Ну и пусть. Просто они еще не знают о том распутье, на котором сходятся
Путь Меча и Путь Придатка; а дальше, возможно, ведет всего один Путь.
Просто - Путь.
Один против неба.
И мне вдруг захотелось вслух задать мучившие меня вопросы - хотя бы малую
их толику! - но задать их не Дзюттэ Обломку или тому же Детскому Учителю, а
спросить и выслушать ответы Придатков.
Как?
А вот так...
Чэн уже стоял рядом со мной. И через мгновение, когда я оказался у него на
поясе, а железная рука коснулась моей рукояти, усиливая чувство цельности -
через мгновение мы, не сговариваясь, шагнули друг в друга на шаг дальше, на шаг
глубже, чем делали это раньше.
Теперь мы были не просто вместе, не просто Чэн и я - нет, получившееся
существо скорее должно было называться Чэн-Я или Я-Чэн, в зависимости от того,
чей порыв в том или ином поступке оказывался первым.
Так оно и случилось, легко и естественно, и настолько быстро, что не
осталось времени ни обрадоваться, ни пожалеть.
Посему Я-Чэн не жалел и не радовался.
Чэн-Я помедлил, одернул халат и вернулся к столу.
Я-Чэн мельком отметил, что, похоже, никого не обеспокоило кратковременное
отсутствие Чэна Анкора. Да и возвращение с Единорогом на поясе тоже никого особо
не удивило. Мало ли...
Разве что чуть внимательнее прочих поглядел на Чэна-Меня Придаток Дзюттэ
Обломка и Детского Учителя семьи Абу-Салим - которого сами Придатки звали
Друдлом.
Друдл Муздрый, шут их величества эмира Кабирского, Дауда Абу-Салима.
Дзюттэ Обломок, шут царственного ятагана Шешеза Абу-Салима фарр-ла-Кабир.
И пусть после этого кто-нибудь попробует убедить меня, что мы не похожи
друг на друга! Мы, Блистающие и Придатки; мы...
Пусть это знаю пока один я, пусть один я...
Один против неба.
А пока я незаметно отошел на второй план, превращаясь из Меня-Чэна в ЧэнаМеня,
и сам не заметил, как Придатки за столом обрели имена и перестали быть
Придатками.
Став людьми.
Чэн-Я улыбнулся собравшимся, пододвинул высокий мягкий пуф из привезенных
дворецким и сел рядом с увлеченно жующим Фальгримом. Отметив попутно, что даже в
доме Коблана прочно укоренилась западная мода есть за столом - а старый обычай
сидеть на подушках за дастарханом если где и сохранился, то уж наверняка не в
Кабире.
...Кстати, у стола Меня-Чэна ожидал приятный сюрприз. Оказывается, Чэн -
просто Чэн, еще до опрокинутого кубка - уже успел задать кузнецу Коблану вопрос
о клинках Мунира.
Так что ответ ждал нас.
Если, конечно, то, что Чэн-Я сейчас услышу, можно будет счесть ответом...
- Жили некогда, - распевно начал дождавшийся Чэна Коблан, - два великих
мастера-оружейника, и звали их Масуд и Мунир. Некоторые склонны считать их
Богами Небесного Горна или демонами подземной кузницы Нюринги, но я-то лучше
многих знаю, что всякий кузнец в чем-то бог и в чем-то демон, и не верю я
досужему вымыслу. Людьми они были, Масуд и Мунир, если были вообще... А вот в
то, что был Масуд учеником Мунира и от него получил в свое время именное клеймо
мастера - в это верю. И не было оружейников лучше их. Но заспорили они однажды -
чей меч лучше? - и решили выяснить это старинным испытанием. Ушли Масуд и Мунир,
каждый с тремя свидетелями из потомственных молотобойцев и с тремя свидетелями
из людей меча, ушли в Белые горы Сафед-Кух...
Кузнец грузно встал, прошел к маленькому резному столику на гнутых ножках
и взял пиалу с остывшим зеленым чаем. Он держал ее легко, бережно, и было
совершенно непонятно, как корявые, обожженные пальцы Железнолапого, подобные
корням вековой чинары, ухитряются не раздавить и даже не испачкать тончайшую
белизну фарфоровых стенок.
- И вонзили оба мастера по лучшему клинку своей работы в дно осеннего
ручья, чьи воды тихо несли осенние листья. И любой лист, наткнувшийся на меч
Масуда, мгновенно рассекался им на две половинки - столь велика была жажда
убийства, заключенная в лезвии. А листья, подплывавшие к клинку Мунира, огибали
его в страхе и невредимыми плыли дальше по течению.
Коблан помолчал, шумно прихлебывая чай.
- Говорят, - наконец продолжил он, - что ударила тогда в ручей синяя
молния с ясного неба, разделив его на два потока. И был первый поток, где стоял
мудрый меч мастера Мунира, желтым от невредимых осенних листьев. И был второй
поток, где стоял гордый меч мастера Масуда, красным - словно кровь вдруг потекла
в нем вместо воды. И разделились с той минуты пути кузнецов. Мунир с двенадцатью
свидетелями ушел от ручья, а оставшийся в одиночестве Масуд прокричал им в
спину, что наступит день - и у него тоже будет дюжина свидетелей, не боящихся
смотреть на красный цвет. Страшной клятвой поклялся в том Масуд, и тогда ударила
с неба вторая молния, тускло-багровая... Обернулся Мунир - и не увидел ученика
своего, Масуда-оружейника, и меча его тоже не увидел. А два горных ручья тихо
несли в водах своих осенние листья...
И еще помолчал кузнец Коблан, словно тяжело ему было говорить, но - надо.
- Вот с тех пор и называют себя кузнецы Кабира, Мэйланя, Хакаса и многих
других земель потомками Мунира. Вот потому-то и призываем мы благословение
старого мастера на каждый клинок, выходящий из наших кузниц. И семихвостый
бунчук кабирского эмирата желтого цвета - цвета полуденного солнца, цвета теплой
лепешки, цвета осенних листьев, безбоязненно плывущих по горному ручью...
- А Масуд? - тихо спросила Ак-Нинчи. - Он что, так и не объявился?
- Пропал Масуд. Только поговаривали, что согласно данной клятве отковал он
в тайной кузне двенадцать клинков, и тринадцатым был клинок из ручья испытания.
Тусклой рождалась сталь этих мечей, и радует их красный цвет крови человеческой.
И когда ломается какой-либо меч из Тусклой Дюжины и Одного, то вновь загорается
горн в тайных кузницах, и проклятый Масуд-оружейник или один из его
последователей - а нашлись и такие - берет тяжкий молот и идет к наковальне.
Глухо рокочет пламя в горне, стонет железо под безжалостными ударами, и темное
благословение Масуда призывается на одержимый меч. Или и того хуже - не новый
клинок кует кузнец, а перековывает старый, что был ранее светлым, светлым и...
- А с чего бы это тебе, Высший Чэн, - вдруг перебил кузнеца шут Друдл, - с
чего бы это тебе сказками старыми интересоваться? Вроде бы не водилось за тобой
раньше любознательности излишней...
Я-Чэн ответил не сразу. Чэн-Я неотрывно смотрел на шута, на коренастого
плотного человечка в смешном и куцем распоясанном халате - и видел круглую
физиономию с черной козлиной бородкой, которую Друдл непрерывно пощипывал, видел
съехавшую на затылок фирузскую тюбетейку, пробитую мной и после аккуратно
заштопанную; видел...
Друдл, похоже, несколько дней не брил головы. Его тюбетейку окружал
короткий и колючий ежик отросших волос, будто трава - цветастый холмик; и был
холм-тюбетейка ярок и праздничен, а трава - побитая морозом и белая от инея.
Ох, что-то Я-Чэн или Чэн-Я - словом, что-то Мы стали слишком вычурно
думать. Холм, трава, мороз... Отчего не сказать прямо - седым был Друдл Муздрый,
Придаток Дзюттэ Обломка и Детского Учителя, шут-советник эмира Дауда... седым,
как лунь, и даже не был - стал...
Оттого черная бородка выглядела ненастоящей, приклеенной, и казалось, что
Друдл хочет оторвать ее. Чтоб не выдавала, не напоминала о случившемся.
А Я-Чэн отчего-то подумал, что Блистающие не седеют. Правда, говорят, что
они тускнеют... или ржавеют. Одно другого стоит...
- Знаешь, Друдл, - неторопливо заговорил Чэн-Я, - сказки - они ведь снам
сродни. А мне в последнее время один и тот же сон снится, хоть днем, хоть ночью.
Будто бы Кабир горит, развалины кругом, и я на гнедом жеребце... Вот и боюсь,
что сон в руку...
Я-Чэн выждал и добавил словно между прочим:
- В руку аль-Мутанабби. Что скажешь, Друдл?
Фальгрим Беловолосый и Диомед заинтересованно смотрели на Чэна-Меня, Чин
нервно накручивала на палец прядь своих длинных волос - все чувствовали, что за
сказанным кроется много несказанного; и друзья мои ждали продолжения.
Кос ан-Танья невозмутимо играл костяной вилочкой для фруктов.
Зато Коблан чуть не подавился остатками чая, и закашлялся, тщетно стараясь
что-то произнести.
- Он все знает, Друдл, - выдавил кузнец. - Я ж говорил тебе, что мы
выпускаем джинна из бутылки...
Теперь настал Мой-Чэнов черед удивляться. Оказывается, с точки зрения
Коблана, Чэн-Я уже все знаю, причем не просто что-то знаю или слегка
догадываюсь, а знаю именно ВСЕ. Что ж это выходит - единым выпадом из дураков в
мудрецы?!
Так мы с Друдлом - мудрецы одной масти...
- Ты прочел надпись, Чэн? - очень серьезно спросил Друдл, и серьезность
шута испугала Чэна-Меня больше, чем суетливость Железнолапого. - Или тебе
рассказал эмир Дауд?
Чэн-Я не выдержал его вопрошающего взгляда и опустил глаза. На стол. А
рядом со столешницей торчал набалдашник рукояти Меня-Чэна. А на нем покоилась
наша правая рука. А на руке, поверх кольчужной перчатки были приклепаны
небольшие овальные пластины.
А на одной из них...
Чэн-Я напряг зрение, пытаясь разобрать вязь знаков, выбитых на пластине.
Упрямые значки не сразу захотели складываться в слова; зато когда все-таки
сложились...
Абу-т-Тайиб Абу-Салим аль-Мутанабби.
Вот что было написано на перчатке... на руке... на нашей руке.
- Я прочел надпись, Друдл, - хрипло пробормотал Чэн-Я. - Да, я прочел
ее...
И немного погодя закончил:
- Только что.
Шут искоса взглянул на ан-Танью, и понятливый Кос мигом наполнил кубки,
провозгласил витиеватый и не совсем приличный тост за единственную розу в
окружении сплошного чертополоха; все дружно выпили, маленькая Чин попыталась
ограничиться вежливым глоточком, что вызвало бурный протест окружающих, а
Фальгрим даже поперхнулся недожеванной долмой, и Диомед принялся хлопать
Беловолосого по спине, но отбил себе всю руку, и...
И никто не заметил, что Коблан обошел стол и встал за Моей-Чэновой спиной.
- Те доспехи из сундука, - тихо, но вполне слышно прогудел Коблан, -
они... Их делал мой предок. Тоже Кобланом звали... А делал он их для альМутанабби.
Когда тот еще не был эмиром.
- А кем он был? - спросил я, не оборачиваясь.
- Поэтом он был, Абу-т-Тайиб аль-Мутанабби, лучшим певцом-чангиром от
Бехзда до западных отрогов Белых гор Сафед-Кух, - вместо Коблана ответил Друдл,
умудряясь одновременно швырять косточками от черешен в смеющегося Диомеда. -
Помнишь, Железнолапый, как в ауле Хорбаши...
Пожалуй, Чэн-Я сейчас не удивился бы, если бы Коблан кивнул и подтвердил,
что они с Друдлом лично знали легендарного аль-Мутанабби, чьи времена даже для
Блистающих моего поколения - а наш век несравним с жизнью Придатков - тонули в
дымке почти нереального прошлого.
Нет, не это хотел сказать шут Друдл. Совсем не это.
- Конечно, помню! - счастливо рявкнул кузнец. - Ты еще спорил со мной, что
"Касыду о взятии Кабира" никто уже целиком не помнит! А я тебя, ваше шутейшее
мудрейшество, за ухо и на перевал Фурраш, в аул! Как же мне не помнить, когда ты
перед мастером-устадом тамошних чангиров на колени бухнулся, а он так
перепугался, что и касыду тебе раз пять спел, и слова записал, и вина в дорогу
дал - лишь бы я тебя обратно увел!
- Что ты врешь! - перебил его раскрасневшийся Друдл, хлопая злосчастной
тюбетейкой оземь. - Это я тебя оттуда еле уволок, когда ты им единственный на
весь аул молот вдребезги расколотил! И добро б пьяный был - нет, сперва молот
разнес, а уж потом...
- Да кто ж им виноват, - искренне возмутился кузнец, - что они пятилетнюю
чачу в подвалы прячут и тройной кладкой замуровывают! Не кулаком же мне этакие
стены рушить? А молот в самый раз, хоть и никудышный он у них был... таки
пришлось в конце кулаком. И потом - я им через месяц новый молот привез, даже
два! .. и стенки все починил...
Кузнец набрал в могучую грудь воздуха, явно желая еще что-то добавить,
возникла непредвиденная пауза, и в тишине отчетливо прозвучал негромкий голосок
Ак-Нинчи.
- Спойте касыду. Друдл, пожалуйста...
Друдл зачем-то сморгнул, словно пылинка ему в глаз попала, поднял с пола
свою тюбетейку, водрузил ее на прежнее место - и вдруг запел странно высоким
голосом, время от времени ударяя себя пальцами по горлу, как делают это певцычангиры,
когда хотят добиться дрожащего звука, подобного плачу.
- Не воздам Творцу хулою за минувшие дела,
Пишет кровью и золою тростниковый мой калам,
Было доброе и злое - только помню павший город,
Где мой конь в стенном проломе спотыкался о тела...
Удивленно слушал поющего шута Фальгрим, прищелкивали пальцами в ритме
песни Диомед и ан-Танья, чьи глаза горели затаенным огнем, сосредоточенно
молчала Чин - а Я-Чэн повторял про себя каждую строку... и вновь пылал Кабир,
грыз удила гнедой жеребец, скрещивались мои сородичи, умевшие убивать, легенды
становились явью, прошлое - настоящим и, возможно, будущим...
"А ведь он сейчас совершенно не такой, как обычно, - думал Чэн-Я, - нет,
не такой... никакого шутовства, гримас, ужимок... Серьезный и спокойный. Нет,
сейчас..."
"...нет, сейчас Друдл мало похож на Дзюттэ Обломка, - думал Я-Чэн, -
сейчас он скорее напоминает своего второго Блистающего, Детского Учителя семьи
Абу-Салим. Мудрый, все понимающий и... опасный. Две натуры одного Придатка, у
которого два Блистающих..."
- Помню - в узких переулках отдавался эхом гулким
Грохот медного таран
...Закладка в соц.сетях
