Жанр: Научная фантастика
Кукла
...сука, которая во мне живет, начинает диктовать
мне всякие приказы, которые я исполняю столь же безропотно, как какой-нибудь
безмозглый триста восемьдесят шестой "писюк".
Приказывает, чтобы я пошла наверх, в кабинет. И я иду. Приказывает, чтобы я
изобразила улыбку номер семьдесят семь, и я ее покорно изображаю. И говорю ему
на ухо вкрадчивым голосом номер пятнадцать, прерывающимся от волнения: "Хочешь
покататься на своей маленькой лошадке? А то ведь лошадка совсем застоялась". И
услышав "Угу", просунув колено между его ног, медленно расстегиваю ему рубашку.
Потом наклоняюсь и провожу влажным языком по животу, по груди, по шее и впиваюсь
в его губы. А внизу вовсю хозяйничает уже не колено мое, а бедро - мягкое и
жаркое, как южная ночь, под завязку наполненная томлением и звоном цикад (да,
блин, я это где-то читала).
И словно царевна-лягушка, я освобождаюсь от кожи халата, швырнув его в жарко
пылающий камин. (Он богатый, я знаю, у меня гардероб забит этим добром). И
предстаю во всем своем блистательном великолепии!
Ему это нравится, я знаю. Нравится гораздо больше, чем зачуханная Алсу по
телевизору. И даже больше, чем Бритни Спирс по видео.
Торопливо, дрожа всем своим роскошным телом (вибрация номер сорок три), я
расстегиваю ему брюки. И, задыхаясь, шепчу: "Милый, как же я тебя хочу! Как же я
хочу, чтобы ты оттрахал меня прямо сейчас. Оттрахал так, чтобы от счастья у меня
в груди разыгрался буйный шторм, а из глаз покатились слезы восторга! Милый, ты
это делаешь так, что твоя женщина, твоя Линда просто сходит с ума. О, ненасытный
мой! Как-же-я-те-бя-хо-чу!"
И та сука ненасытная, которая во мне живет, говорит, чтобы я села на низкий
диван, подняв ноги и откинувшись назад. И я сажусь и поднимаю ноги, и
откидываюсь. Он становится передо мной на колени, и я кладу ему ноги на плечи.
О, какой твердый и горячий! Он уже во мне!
И тут я должна вскрикнуть от счастья.
И что-то жарко говорить, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь
всем телом. А потом уже только стонать и вскрикивать. Сладостно стонать и
исступленно вскрикивать - от того, что он владеет и царствует. Это Ему приятно.
Это Ему очень приятно. Мой сладостный стон и мои жаркие влажные чресла Он любит
больше всего на свете. Гораздо больше, чем пиво "Гиннесс".
Еще - стон!
Еще!
Он уже на вершине блаженства!
Еще!
И - вместе с Ним - общий стон - вместе - стон вместе с царем!..
Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.
Стоп.
Нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он
счастлив. Царь.
И обязательно, обязательно прошептать смущенно: "Как же ты это делаешь, как же
сладко делаешь! Я просто с ума схожу, милый!"
И после этого послать бешеную суку, которая живет во мне, к чертовой матери.
Ну, да. Вот так я и живу. Весьма постыдно. Нет, секс с Максимом меня ничуть не
тяготит. Даже интересно порой смотреть, как он, будучи почти абсолютным
варваром, воспринимает "Камасутру" как некое откровение, якобы нашептываемое ему
богами. Да, именно так - как божественное откровение. Пусть, дурачок, считает,
что до всего своим умом доходит.
Нет, он вполне сносный, а порой и приятный. В нем даже начинает прорезаться,
словно первый молочный зубик - я где-то читала - трогательная забота обо мне.
"Милая, ведь правда же, это было тебе приятно?" - "Да, милый, очень приятно". -
"А скажи честно, ты не устала?" - "Нет, милый, счастье быть с тобой, ну, ты меня
понимаешь, способно творить чудеса"...
Что же, этак скоро и влюблю его в себя. Это был бы такой прикол, что, узнай об
этом силиконовые программисты, они мгновенно тронулись бы умом.
Ну да, о постыдности моего положения. Как не верти, а этот милый и вполне
сносный Максим безраздельно мною владеет. То есть я его вещь. Как стол. Как
камин с дровами. Как телевизор. Как ложка какая-нибудь!
Подозреваю, что примерно так же относился бы и к женщине. Да, наверно, и
большинство мужчин таковы: "Я дарил ей цветы, покупал дорогие подарки, возил на
экзотические курорты и открыл ей привилегированный счет на пятьдесят тысяч
долларов. Поэтому она принадлежит мне и никому другому". И намерение
освободиться из этой золотой клетки воспринимается как попытка грабежа, как
кража со взломом. Отсюда и реакция совершенно дикая: "Караул, грабят!"
Уверена, мужчины ведут себя точно так же, если даже нет ни курортов, ни
подарков, ни счета в банке, а есть одно сплошное иждивенчество и пропивание
нищенской зарплаты, за которую горбатятся их несчастные жены, уже давно
потерявшие не только товарный вид, но и человеческий облик. Как же, блин! Они
мужчины, самцы! Венцы, блин, творения!
Но у меня-то гораздо меньше прав на свободу и независимость, чем у любой самой
зачуханной женщины. Ее охраняет закон, поэтому ее нельзя убить в порыве приступа
собственнической паранойи. Нет, конечно, случается и такое, но за это полагается
уголовное наказание.
А вот меня убить можно. Максимум, что за этим последует, так это недоумение
окружающих: совсем мужик спятил, лимон баксов топором порубил!
Я даже более бесправна, чем некоторые неодушевленные вещи. Скажем, купит Максим
памятник архитектуры, который охраняется государством, и втемяшится ему в голову
его разрушить. Допустим, допьется до белой горячки, заложит под четыре угла
динамит и нажмет на кнопку - вот и нет архитектурного шедевра. Но потом его
посадят. Или могут посадить, поскольку велика вероятность того, что он
откупится.
А под меня можно закладывать динамит без всяких опасений и без всяких отмазок.
Даже картину Рембрандта, купленную на аукционе Сотбис, нельзя уничтожить.
Потому-то ее, кстати, и не дадут вывезти из Англии. Здесь-то, в России, с
полотном можно что угодно сотворить. Но там за такие шуточки придется отсидеть.
То есть нельзя уничтожать многое из того, что тебе принадлежит легально.
Зато с нелегальной собственностью можно делать все, что угодно. Например, можно
расправиться со шлюхой, которую тайно, без документов, вывезли в таиландский
публичный дом.
Так что я ничем не отличаюсь от подпольной шлюхи!
Вот это-то и унизительно...
Так, стоп. Я, кажется, поняла.
У меня есть цель.
Эта цель - свобода.
Глава 4
Двойная бездна
В последнее время Максим начал всерьез задумываться о смысле жизни. И,
оборачиваясь назад, с горечью констатировал: в его прошлом никакого смысла не
было. Все прожитые годы были заполнены лишь чисто механической
целеустремленностью, так сказать, слепой прытью машины.
И карабкание по горкомовской служебной лестнице, которое сопровождалось
унизительным вылизыванием башмаков вышестоящих "товарищей". И ухаживание за
первой женой, которая с первых же встреч ценила в нем не его истинную сущность,
то есть все то хорошее, что в нем было, а циничную фальшь, принимая именно ее за
сущность. Эта женщина, имея в своем организме некий атавистический орган, нежным
звоном отзывавшийся на всевозможные производные от слова "коммунизм", буквально
млела, когда Максим говорил: "на пленуме обсуждался вопрос о...", "бюро приняло
решение по поводу...", "повестка дня предполагала создание кворума...", "проект
циркуляра пришлось долго приводить к...".
И Максим старался, Максим пыжился, Максим надувал щеки, чтобы нравиться этой
человекомашине, допотопной, как арифмометр "Феликс". Зачем он это делал?
Конечно, Ирина - так звали первое несчастье Максима - была дивно хороша собой.
Но ведь этого недостаточно! И лишь сейчас он признался себе в том, что это была
своего рода компенсация той циничной фальши, которой был пропитан их горком, как
и тысячи других горкомов, словно зловонная солдатская портянка, которую
приходится использовать в качестве салфетки. То есть его работа в горкоме была
хороша по содержанию (естественно, материальному) и отвратительна по форме. А
Ирина, напротив, хороша по форме, но уродлива по содержанию. Нет, создание такой
семьи Максим никак не мог признать осмысленным актом.
Как, впрочем, и создание второй семьи. Конечно, брачный союз циника и
непроходимой дуры - не лучшее сочетание. Но когда в одном доме сходятся два
циника, это уже равносильно пожару. А вторая жена Максима по части цинизма
давала ему сто очков вперед, и эта гремучая смесь могла иметь для одного из них
самые печальные последствия. То есть в какую-нибудь минуту роковую, когда на
карту поставлена, скажем, покупка "Порша" последней модели, она запросто могла
продать мужа трансплантаторам на внутренние органы.
Что же касается бизнеса, этой безумной гонки за мифическими нулями на банковском
счету, то это занятие признать осмысленным можно лишь после того, как уверуешь в
необходимость тотальной ядерной войны.
Это было коллекционированием именно нулей, абсолютно пустых, надутых
кондиционированным офисным воздухом, и не более того.
Мог ли Максим тогда, горячечно зарабатывая огромные деньги, тратить их с
удовольствием? Мог ли он ощутить вкус изысканной пищи, сидя в шикарном ресторане
и орудуя мобильником с гораздо большим энтузиазмом, чем вилкой и ложкой? Мог ли
почувствовать характер автомобиля, насладиться его неукротимой динамикой, если
его возил шофер? И так далее, и тому подобное. Куда ни кинь, всюду выходит
глупая никчемная суета. Этак можно поверить в то, что богатство спасет мир!
Так думал Максим, мрачно "читая жизнь свою". Правда, не все в его трагических
умозаключениях укладывалось в безупречную логическую схему. Да это и не важно,
поскольку эмоциональный рационализм - это нонсенс, или, как говорят филологи,
катахреза. Так, например, Максим не хотел признавать, что без того собачьего
периода зарабатывания огромных денег у него сейчас не появилась бы возможность
"осмысленного существования". Поскольку при отсутствии дензнаков этой самой
осмысленности может достичь лишь буддийский монах либо православный инок. Ни к
тому, ни к другому Максим готов не был.
В конце концов его скорбная мысль склонилась к тому, что он жил как животное,
которым руководят стадные инстинкты. Мысль напряглась еще немного и, независимо
от философа Герберта Маркузе, выдвинула термин "ложные потребности", которые им
управляли все эти бесцельно прожитые и неосмысленные годы. И эти самые ложные
потребности ему, как и сотням миллионам так называемых "массовых людей",
вдолбили в голову - реклама, СМИ, политики, мир шоу-бизнеса, фэшн-индустрия,
транснациональные компании и хрен знает что еще!
Вдолбили в голову!
Вдолбили в голову тотальную программу!
И он жил, как робот, как компьютер, как заводная кукла!
Он больше не будет так жить! Он очистит свои мозги...
И будет свободным!
Свободным человеком, а не машиной!
Вполне понятно, что этот острый приступ самобичевания случился не на пустом
месте. Его причиной стала Линда, кукла Линда, которая чем дальше, тем больше
становилась Максиму небезразлична. Он все сильнее к ней привязывался и
подозревал, что вскоре его отношение к ней можно будет назвать глупым словом
"любовь". Да, именно любовь к кукле и возвысит его над стадом бессмысленных
людей, способных жить навязанными им чувствами, суррогатом чувств.
В конце концов, какая разница, как устроена Линда! Ему абсолютно по барабану,
что у нее внутри. Главное, что она производит впечатление мыслящего существа.
Именно так! Еще в горкоме, чтобы вконец не отупеть от насаждавшегося
идеологического идиотизма, он тайком почитывал "неправильную литературу" -
китайских философов, и прежде всего, конечно же, Лао-Цзы, греческих идеалистов,
немецких солипсистов. И сейчас, в роковой момент своей жизни, который называется
кризисом среднего возраста, все это "тайное" знание всплыло со дна памяти мутной
взвесью.
И эта муть закрыла от Максима весь окружающий мир. Ничего, кроме его "Я", не
существовало. Все остальное было лишь плодом сознания Максима. И в этом смысле
Линда ничем не отличалась от шести миллиардов так называемых людей, которые
существовали на том же самом основании: погаснет его сознание, и все исчезнет.
Как, например, на экране выключенного телевизора.
И значит, Линда достойна любви, потому что является частью Максима, плодом его
воображения.
Тем более что с ней интересно. Она, пожалуй, даже трогательна и, уж конечно,
более человечна, чем все те, кого он встречал за свою долгую и беспутную жизнь.
Да, раньше он думал, что она - кукла, машина. А теперь будет думать, что она
самое совершенное существо на свете, изменив тем самым не только ее статус, но и
подлинную сущность. Она была одним плодом его сознания - теперь станет совсем
другим.
Да, Максиму импонировало то, как Линда в последнее время "повзрослела". Это уже
не прежняя кукла, которая ничего, кроме секса и домашних дел, не знала и не
умела. Было очевидно, что она изо всех сил стремится вырваться за пределы
заложенной в нее программы. Она хочет стать человеком, и плевать, каковы
истинные мотивы этого стремления, пусть даже обретение свободы. Все,
происходившее с ней, было прекрасно. Она уже не вещь, купленная за миллион
долларов, а свободная душа, которая и разлюбить может. Может и совсем уйти в
поисках обновления. И это создает ощущение счастья, случайного и хрупкого.
Поскольку счастье может быть только случайным и хрупким.
Закономерной и абсолютной может быть только смерть...
И Линде надо помочь обрести уверенность в себе. Он это должен сделать
непременно. Но как?.. Да очень просто. Она должна поверить в то, что женщины,
любые женщины, ей в подметки не годятся. И не только в сексуальном отношении, но
и во всех прочих - в интеллектуальном и в душевном. Да, в душевном, поскольку
если в бабах когда-то и была душа, то это, во-первых, было очень давно, а, вовторых,
неправда.
В общем, Максим бредил. Создавалось ощущение, что он подцепил глюконатический
вирус, присланный удаленным Дьяволом в аттачменте под видом безобидного
джейпеговского файла.
Для того чтобы Линда обрела уверенность в своем превосходстве, необходима была
жертва. Ею стала Регина, жена старинного друга Максима - большая умница,
китаистка, семь лет назад защитившая докторскую диссертацию. Максим пригласил
ничего не подозревавшую семейную чету на званый ужин при свечах. И чета приехала
в загородный дом Максима в надежде потрахаться ночью в "чужом сарае", что, как
известно, освежает притуплённую супружескую чувственность.
Андрей, давний приятель Максима, был одет почти буднично: вместо полагавшегося в
таких случаях костюма на нем были не знавшие утюга мягкие серые брюки и пуловер,
под которым, к счастью, была не футболка, а рубашка вполне пристойной свежести.
О галстуке речи не было. Но это было отнюдь не хамство и не демонстрация
презрения к хозяину, заработавшему свое внушительное состояние вполне
новорусскими методами.
Нет, просто Андрей был литературным критиком, и в его среде было принято не то
чтобы с пренебрежением относиться к одежде, но внушать окружающим свою
независимость от мира бизнеса, застегнутого, что называется, на все пуговицы. Но
если бы это была подлинная независимость, то ее не надо было бы столь
подчеркнуто акцентировать, выпячивать изо всех сил. В действительности и Андрей,
и все его не менее "независимые" коллеги прекрасно понимали, с чьих столов
просыпались крошки, которые им позволено клевать.
Регина удачно контрастировала с мужем - уже хотя бы тем, что на ее челе
отсутствовала печать павлиньей напыщенности. Была она и мила в меру, и в меру
естественна, и вполне добросердечна. И ее изысканное платье, и сияющие серьги, в
которых явно угадывалось дебирсовское происхождение, дополняли образ женщины, в
которой все должно быть прекрасно. В общем, это была странная парочка:
очаровательная умница и пустопорожнее фуфло.
Линда, которая безо всяких объяснений совершенно четко просекла, что этот вечер
должен стать чем-то типа смешанного парного поединка на теннисном корте,
подготовила свою команду самым наилучшим образом. Максима одела в потертые
джинсы и безрукавку ядовитого фиолетового цвета, а на голову повязала бандану с
меланхоличными драконами. Сама надела строгое черное платье, скрывавшее все ее
прелести. Впрочем, окончательно их не могла бы скрыть даже униформа
строительного рабочего.
После взаимных приветствий и гипертрофированных восторгов - Макс, что же ты
такую жену скрывал-то! - Так боюсь, что уведет кто-нибудь! Но только, конечно не
ты, поскольку у тебя самого сокровище будь здоров какое! - Да, скоро академиком
станет! - Ну, Андрюха, так ты тогда мужем академика станешь! Смотри, голубые, не
разобравшись, к себе запишут! - сели за стол.
Горели свечи, наполняя зал живым дыханием колеблющихся теней. Отблески эротично
вибрирующих язычков пламени прохаживались по хрусталю и фарфору, навевая
интимное настроение, что, по расчетам Линды, должно было расслабить ее
соперницу. Блюда, которые она приготовила, источали субтропические ароматы,
среди которых преобладал аромат номер двадцать девять.
Андрей попытался было с наскоку поухаживать за Линдой, как это принято в лучших
домах Барвихи и Жуковки, когда на тарелку дамы кавалер наваливает все подряд
своею вилкой и вбухивает в бокал для аперитива столько шампанского, что через
пятнадцать минут даме нужно сушить рукава. Однако он получил неожиданный отпор.
- Нет, Андрей, спасибо, - сказала Линда мелодично, в тон звону хрусталя. - У
меня жесточайшая диета. Я лучше водочки ебну.
И, весело рассмеявшись, до краев налила немировки в стакан для виски.
Со столь крутым женским шармом Андрей не встречался даже в литературной тусовке.
Такой максимализм был присущ, пожалуй, лишь художественной богеме.
Чокнулись за старую дружбу. Мужчины залихватски опрокинули свои рюмки. Регина,
словно курочка, отпила несколько мелких глоточков из своего бокала. Линда до дна
хлопнула свой стакан.
Максим, оценивший блестяще сыгранную мизансцену, с громадным трудом сдерживал
смех. Он-то прекрасно знал, что внутри у Линды есть некий резервуар, довольно
вместительный, который она с легкостью и без всяких характерных звуков может
опорожнять в туалете. Гости же, считавшие Линду обычной женщиной из плоти, крови
и определенной толики блядства, все приняли за чистую монету.
Когда же Линда после второго тоста осушила стакан семидесятиградусного абсента,
их изумление достигло крайней степени. Андрей и Регина расширившимися, словно от
атропина, зрачками следили за Линдой, которая по-прежнему весело шутила,
оставаясь при этом абсолютно трезвой. Не роняла посуду, не икала, не обмахивала
разгоряченное лицо снятым за ненадобностью бюстгальтером.
После третьего стакана, на сей раз текилы, выпитой не с солью, а с доброй
пригоршней чилли, изумление достигло апогея.
- А что вы на меня так смотрите? - не менее изумленно спросила Линда. - Это
древняя китайская методика тренировки самообладания. Мне казалось, что вы,
Регина, должны ее знать.
- Нет, впервые об этом слышу, - простодушно ответила Регина. - Я больше
специалист по истории китайской литературы. А еще точнее - источниковед.
- О, - оживилась Линда, - это очень интересно. Меня всегда интересовала проблема
глухоты древних китайцев. Может быть, немного расскажете нам, дилетантам, чтонибудь
про это?
- Я вас не понимаю. О какой глухоте вы говорите?
- Как, разве вы не знаете, что в древности все китайцы были абсолютно глухими? -
изумленно всплеснула руками Линда.
- Нет, впервые слышу.
Линда хмыкнула. И прочла стихотворение.
Вечно зелен растет
кипарис на вершине горы.
Недвижимы, лежат
камни в горном ущелье в реке.
А живет человек
между небом и этой землей
Так непрочно, как будто
он странник и в дальнем пути.
Только дао вина -
и веселье и радость у нас:
Важно вкус восхвалить,
малой мерою не пренебречь.
Я повозку погнал, -
свою клячу кнутом подстегнул
И поехал гулять
там, где Вань, на просторах, где Ло.
Стольный город Лоян, -
до чего он роскошен и горд.
"Шапки и пояса"
в нем не смешиваются с толпой.
И сквозь улицы в нем
переулки с обеих сторон,
Там у ванов и хоу
пожалованные дома.
Два огромных дворца
издалёка друг в друга глядят
Парой башен, взнесенных
на сто или более чи.
И повсюду пиры,
и в веселых утехах сердца!
А печаль, а печаль
как же так подступает сюда?
- Надеюсь, вам известно это стихотворение? - невинно опустив вниз глазки,
спросила Линда.
Мужчины пожали плечами, а Регина признала в нем древнекитайское стихотворение
неизвестного автора, дошедшее к нам из седой старины в корпусе из девятнадцати
текстов.
- Ну, и что это доказывает? - поинтересовалась она с чисто профессорской
надменностью.
- То, что древние китайцы были глухонемыми. В стихотворении нет ни одного
упоминания о каких бы то ни было звуках. Поэт пишет лишь о том, что видит, что
обоняет, осязает, пишет о вкусе вина. Но, попав в стольный город Лоян, где
грохот должен быть будь здоров какой, он отмечает лишь то, что "шапки и пояса",
то есть чиновная знать, не смешиваются с толпой. Следовательно, автор был глух,
как пробка.
- Но это передергивание! - возмутилась Регина. - А как же фраза "важно вкус
восхвалить"?
- Ну и что? Восхвалять можно не только устно, но и письменно, и при помощи
жестов. Можно и мысленно, в своем сердце. И если внимательно изучить и остальные
восемнадцать древних стихотворений, то и там нет никаких намеков на то, что
китайцы тогда слышали или разговаривали.
Регина задумалась. Но потом безапелляционно заявила, что это антинаучный
произвол. И потребовала привести более весомые доказательства глухоты древних
китайцев.
У Линды их не было. Но ей понадобилось не более двадцати миллисекунд для того,
чтобы отыскать неопровержимые аргументы.
И, с аппетитом выпив четвертый стакан, на сей раз рома, она сказала, что все
самым лучшим образом доказывает китайская письменность. Народы, способные
слышать и говорить, создали алфавит по фонетическому принципу, где каждая буква
обозначает тот или иной звук, произносимый говорящим человеком. Глухим же
китайцам пришлось придумывать иероглифы, каждый из которых обозначает то или
иное понятие. Как простейшие, например, "дерево", "человек", "солнце", "вода",
так и более сложные конструкции, скажем, "лунный луч упал на лицо влюбленной
девушки". Поэтому вместо двух с небольшим десятков букв пришлось использовать
несколько тысяч иероглифов.
С другой стороны, иероглифы - все это многообразие черточек и точек - очень
похожи на схему жестов, при помощи которых общаются глухонемые.
- Это опять абсолютно антинаучное объяснение, - буквально взвилась Регина. -
Китайская письменность - одна из самых древних. И именно поэтому она
несовершенна. Алфавит появился позже, и он стал более прогрессивным способом
передачи информации.
- Вы хотите сказать, что древние китайцы были глупы, из-за чего и не додумались
до алфавита? - язвительно пропела Линда. - Но где же все эти умники? Древние
греки уже давно все вымерли. То же самое произошло и с древними римлянами.
Думаю, от большого ума не вымирают. А вот "глупые" китайцы не только не вымерли,
но и расплодились в невероятных количествах!
На Регину было больно смотреть. Она чуть не плакала. Весь ее мощный научный
инструментарий был абсолютно бессилен перед аргументами самонадеянной девицы,
глушащей спиртное большими стаканами.
Однако она пока еще не сдалась. Она предприняла еще одну попытку поставить на
место выскочку:
- Линда, я подозреваю, что вы знаете, каким же образом китайцы излечились от
своего общенационального недуга. Порадуйте нас, пожалуйста.
- О, нет ничего проще, - пропела окрыленная почти уже одержанной победой
Линда. - За счет смешанных браков с шумерами, которые были поголовно слепы.
- Как, как?! - это воскликнула уже не одна Регина, но вместе с ней в унисон и
Андрей с Максимом.
- Ну, да! И опять же это прекрасно видно из шумерской письменности, которая
называется клинописью. Шумеры наносили свою клинопись на глиняные дощечки
рельефным образом, чтобы могли читать слепые, осязая эти значки. Примерно так же
устроен и современный шрифт Брайля, которым пользуются нынешние незрячие.
- Ладно, пусть будет так, - устало вздохнула Регина. - Но как же вылечились-то?
- Да разве непонятно? - снисходительно, словно имеет дело с абсолютной дурой,
изрекла Линда. - От этих смешанных браков у китайцев начали рождаться нормальные
дети. А у шумеров сплошь слепоглухонемые. В результате все шумеры вымерли.
"Шумер - умер". Разве это неясно?
Конечно, трудно было предположить, что Регина приняла такую трактовку темных
мест истории двух древних цивилизаций. Однако аргументов, чтобы разрушить это
стройное логическое построение, у нее не было. Поэтому, грустно вздохнув, она
промолчала, что и было воспринято как ее поражение в интеллектуальной схватке. И
поскольку всякое интеллектуальное сражение двух женщин движимо скрытыми
сексуальными пружинами, то Регина оказалась менее сильной самкой, чем Линда.
Поэтому ее настроение до конца вечера было подавленным, и ожидавшееся с таким
нетерпением "трахание в чужом сарае" прошло из рук вон плохо. "Стоило ли ехать
за сто верст киселя хлебать?" - думала она, лежа под благоухающим перегаром
мужем.
Линда, напротив, торжествовала. Ночью, когда она спала, подключенная к розетке,
ей даже приснился оргазм. Он был огромный и яркий, как шаровая молния, входящая
в грудь под левым соском.
Утром в комнате тревожно пахло озоном.
20.09.
Он, кажется, начинает ко мне привязываться. А может быть, это уже и
влюбленность. Я где-то читала, что у людей это происходит именно так. Вчера
утром, когда я бродила по интернету, разыскивая информацию по культу вуду, он
потихоньку, на цыпочках, прошел мимо моей комнаты. Это меня заинтриговало.
Заговор, блин! Козни, направленные против моего духовного суверенитета. Или
ваще, блин, пошел, крадучись, за ружьем, чтобы от меня избавиться?! Хлоп из двух
стволов в спину - и нету бедной Линды!
Нет, это у меня шутки такие, соответствующие новому имиджу. А тогда я, конечно,
не испытывала никакой тревоги, просто было интересно. Вроде бы туалет совсем в
другой стороне. И вроде бы рано ему еще вс
...Закладка в соц.сетях
