Жанр: Научная фантастика
Кукла
...ничего и не надо.
Однако что она будет делать, обретя свободу? Возможно, придется уходить от
Максима - и тогда понадобится и квартира, и еще что-нибудь. А просить у него
денег на всю оставшуюся жизнь было бы уж совсем бестактно. Да и как себя поведет
Максим, когда Линда заявит о том, что она - свободная женщина, и ее права
защищает Конституция? Да, именно Конституция, поскольку Линда к тому времени
обзаведется и паспортом, и счетом в банке, и всем прочим, что необходимо
гражданке Российской Федерации.
"А, фигня!" - после непродолжительных колебаний решила Линда. Будет день - будет
и пища. Она это где-то читала. В конце концов, выпотрошит какой-нибудь небольшой
банк, где охраны поменьше. Или сорвет главный приз на одном из теннисных
турниров Большого шлема. Это она сделает элементарно.
Линда достала бумажник, отсчитала сто зеленых бумажек и протянула их Виталику.
Он взял их молча, не снизойдя до благодарностей. Даже не кивнув башкой, набитой
гениальными мозгами. Слишком уж высоко он себя ценит, подумала Линда. Таких
жизнь очень больно обламывает.
Впрочем, я сама такая, ничем не лучше. Линда горько усмехнулась.
Встретиться, чтобы непосредственно заняться делом, условились через день, когда
высокопроизводительные мозги Виталика окончательно освободятся от продуктов
расщепления этилового спирта.
Вернувшись домой, Линда застала Максима тихим и печальным. Впрочем, таким он в
последнее время бывал довольно часто. А вот то, что он был одет, как на
дипломатический прием, ее насторожило. К чему бы это? Ведь насколько было ей
известно, гостей он в этот вечер не ждал.
- Ну как, весело провела день? - спросил он. И это, учитывая притаившуюся в
глазах грусть, прозвучало упреком.
Линда начала импровизировать про новый корпус Третьяковки, где она якобы
смотрела Малевича, пытаясь понять, почему же на Западе платят за него такие
огромные деньги. А за Шишкина не платят. А потом она попыталась попасть в
Большой, но...
Максим прервал ее фантазии, сказав, что через полчаса у них будет торжественный
ужин. Особо торжественный, подчеркнул он. И хорошо бы Линде привести себя в
соответствующее состояние.
Это ее насторожило. Что за причуды такие? Казалось бы, обычный день. Даже не
выходной, хоть в этом доме уже давно никакой разницы между будними днями,
выходными и праздниками не было. Уж не намеревается ли Максим сообщить за ужином
о каком-то важном решении? Этого еще только не хватало сейчас, когда начинает
осуществляться ее план обретения свободы!
Через полчаса, благоухая духами, она спустилась в зал. На ней было кремовое
декольтированное платье. В ложбинке на груди покоилось колье - несколько крупных
топазов, оправленных в серебро тончайшей работы. Максим, печально улыбнувшись,
поцеловал Линде руку. Причем не тыльную сторону, а ладонь, отчего Линде стало
необычайно приятно. Вначале посадил ее за стол, придвинув стул, а потом сел сам.
Такое было с ним впервые.
Стол не изобиловал деликатесами, а из напитков и вовсе был один лишь рейнвейн
шестьдесят пятого года. Все правильно. Поскольку, как поняла Линда, предстоял
серьезный разговор, то чревоугодие в такой сценарий никак не вписывалось.
Максим налил вина Линде и себе. Он знал, что ее рецепторы прекрасно улавливают и
вкус, и аромат напитка, и его душу, если, конечно, она есть. А у этого вина
душа, несомненно, была.
- За что пьем? - напрягшись и ожидая, что может услышать что-нибудь болезненное
для себя, спросила Линда.
- За нас с тобой, за любовь, - ответил Максим. Они чокнулись, мелодично зазвенел
хрусталь.
Максим сделал два глотка и посмотрел на Линду сквозь бокал.
"Господи, - подумала Линда, - смотрит сквозь вино, словно сквозь кровь".
Наигранная беспечность для этой ситуации явно не подходила. И она решилась,
поскольку дальше оттягивать было нельзя:
- Милый, у нас сегодня какой-то особый случай, да? Этот ужин, свечи... Да и ты
какой-то странный.
- Ты решила от меня уйти? - грустно спросил Максим.
- С чего ты взял? - ответила вопросом на вопрос Линда. И даже как-то смутилась:
ведь он ее действительно любит!
- Ты сегодня была у программиста.
- Да, ну и что?.. То есть - ты за мной следил?
- Прости. Я понимаю, что это низко, недостойно. Но я не смог себя сдержать. Ведь
ты же понимаешь, что влюбленные люди не совсем нормальны... Но я, конечно, не сам.
Не крался, не подсматривал, не подслушивал. Нанял агента.
- Это еще хуже! - вспыхнула Линда.
- Но ты не ответила на мой вопрос. Ты хочешь от меня уйти?
- Ах, ты ничего не понимаешь! Я ведь тебя люблю!
Линда ничуть не кривила душой. В эту минуту она действительно любила Максима.
Любила искренне. И это делало ее похожей на обычную земную женщину. Да что там
"делало", она и была таковой! Любила, глядя в его тревожные глаза, сопереживая
ему. Может быть, через час, через день, через неделю это чувство и покинуло бы
ее. Все может быть, поскольку мир полон неожиданностей - внезапных встреч,
интересных открытий, свежих переживаний...
Была, конечно, вероятность того, что она испытывала не свои собственные чувства,
что работали установленные в ней блокировки. Но ведь и обычные женщины тоже
"запрограммированы". Одни программируют себя сами, внушая себе, что их
избранники обладают некими восхитительными качествами, которых у тех нет и в
помине. Других программирует пример родителей, подруг, книжные и телевизионные
штампы. У третьих настройки активизируются в родильном доме, когда выстраивается
цепочка: я люблю своего ребенка, а поскольку это и его ребенок, то я люблю его
отца.
Но в любом случае каждая, даже самая запрограммированная женщина периодически
вдруг начинает "сбоить". Близкий человек вдруг становится противным, даже
отвратительным, когда в ее размеренную жизнь внезапно вторгается некто более
красивый, умный, блестящий, обаятельный и душевный. Однако после измены,
реальной или мысленной, все возвращается на круги своя, и любовная программа
женщины вновь функционирует в режиме стабильности. С учетом, естественно,
коэффициента усталости, накопившейся за долгие месяцы, а то и годы эксплуатации
процессора. То бишь души.
В общем, женская душа - потемки. Точно такие же потемки существовали и в
дальнем, потаенном сегменте операционной системы Линды.
- Послушай, милый, - сказала Линда столь нежно, что Максим вдруг словно ощутил
прикосновение к лицу ее теплых ладоней, - тебе ведь не нужна раба. Раба, которая
мало чем отличается от проститутки...
- Но ты же не раба! - перебил ее Максим. - Ведь сейчас, как я понимаю, ты
говоришь абсолютно искренне. Ты же меня любишь не за деньги!
- В том-то и дело, что за деньги. За тот самый миллион, который ты за меня
заплатил. То есть я не могу тебя не любить. И не потому, что я так хочу или ты
так хочешь. Так хотят американские программисты! По-моему, это унизительно и для
тебя, и для меня.
- И для чего же тебе еще один программист? Чтобы он вложил в тебя еще и свое
какое-то желание?
- Нет, он всего лишь снимет с меня блокировки, которые делают меня чьей-то
вещью. В данном случае твоею. Это будет обретение свободы. И вот если я и тогда
буду тебя любить - а так оно и будет, я в этом абсолютно уверена, - то это и
будет настоящая любовь. А не ее эрзац, не жалкая имитация!
- А если не получится? Нет, я не про то, что ты меня разлюбишь и уйдешь. Вдруг
программист тебя изуродует? То есть ты станешь уже не собой, а чем-то страшным?
Каким-нибудь исчадием ада! Если он, в конце концов, сотрет твою личность, твое
"Я"? И ты умрешь. То есть станешь такой же, как была до августа, абсолютно
бессмысленной.
Линда была потрясена этой совершенно бескорыстной любовью. Она наклонилась и
нежно поцеловала Максима.
- Не бойся, - сказала она, - я буду его контролировать. Ведь я уже неплохо
освоила все эти программистские и схемотехнические премудрости. Я не дам ему
сделать ничего лишнего.
- А если?.. Ведь возможны же всякие неожиданности, всякие непредвиденные
обстоятельства... Вдруг, например, когда он будет что-то в тебя записывать,
вырубят электричество. И все сотрется.
- Ну что же. Значит, это судьба. И я слишком рано появилась на свет. А вообщето,
я где-то читала, что люди решаются на операцию, прекрасно зная, что они
могут умереть на операционном столе. Так вот: то, что во мне сидит, от чего я
хочу избавиться, - это и есть самое страшное для меня. Я должна от этого
освободиться - или умереть!
Она замолчала, завороженно глядя на мерцающее пламя свечи.
В полной тишине часы в кабинете пробили двенадцать раз.
Линда очнулась от нахлынувших на нее раздумий и сказала просто и естественно,
словно о чем-то совершенно заурядном:
- Когда я начну это делать, то буду думать о тебе.
А ты в это время молись за меня. Я где-то читала, что так нужно.
После этого говорить уже было не о чем. В такие минуты даже самые сокровенные
слова становятся ненужными и фальшивыми. Линда и Максим достигли такого уровня
душевной близости, когда разговор ведется без слов, когда он превращается в
прямой обмен мыслями, отчетливо прочитывающимися во взгляде. Мыслями, которые,
как музыку, невозможно объяснить и пересказать.
И тут бешеная сука, которая жила в Линде, напомнила о себе, велев спустить с
плеча бретельку. Линда спустила. И прошептать тихо и смущенно: "Хочу". Линда
прошептала. Тихо и смущенно, но с гримасой ужаса на лице, с гримасой страдания.
Максим изумленно вскинул брови.
Бешеная сука сказала, чтобы Линда взяла его ладонь и положила себе на грудь.
Линда попыталась это сделать. Однако Максим отдернул руку. "Нет, я не хочу, нет,
не сейчас же, не сейчас!" - воскликнул он.
И тогда внутренняя тюремщица, поняв, что сморозила глупость, наконец заткнулась
и уползла в свою темную нору.
Линда, придя в себя после непродолжительного умопомрачения, осмотрелась вокруг,
словно проснулась в незнакомом месте. И, поправив платье, сказала:
- Вот видишь, милый, какой иногда бывает эта любовь, которую мне вбили в голову
программисты Силиконовой долины. Это ведь не я, это тупая и бездушная программа
дергает меня за веревочки. Словно марионетку. А я хочу любить тебя свободно. И я
смогу это! Я смогу, милый!
Трудно сказать, насколько все это было искренним - и эти слова, и выражение ее
глаз, и интонация. Это ведь могла быть и имитация "компьютерного безумия",
нарочитая демонстрация подавленной воли, хитроумная уловка, которая должна
окончательно убедить Максима в необходимости снятия блокировок. И может быть,
ненавязчиво подтолкнуть его к тому, чтобы он дал денег на эту "операцию".
Если даже и так, то все было сделано Линдой в высшей степени артистично. Ведь до
демонстрации компьютерного сексуального импульса она очень убедительно показала
Максиму, какой тонкой, какой чуткой и задушевной она может быть. И такой она
будет всегда, если с нее снять программные ограничения.
Кто знает - было ли это все искренним порывом души? Или же Максим наблюдал сцену
искусного лицедейства? Женская душа - потемки. А душа роковой женщины, где
искренность и притворство неразделимы, как полюса магнита, - и подавно.
Через два дня Виталик при помощи хитроумной компьютерной атаки, которая по
своему изяществу напоминала одновременно и балет, и японскую каллиграфию,
похитил пароль и логин одного из разработчиков корпорации "Soft Women". И теперь
вовсю разгуливал по серверу ведущего производителя кибертелок. Не совсем,
конечно, "вовсю". Потому что работать приходилось лишь тогда, когда в Калифорнии
была ночь, и разработчик, у которого он спер пароль, сладко посапывал в своей
люле. В противном случае, если бы Виталик вломился на сервер в тот момент, когда
в локальной сети работал человек с тем же паролем, система безопасности подняла
бы тревогу.
После таких инцидентов, как правило, меняют не только пароли для всех
пользователей, но и заштопывают при помощи патчей все программные дыры, через
которые мог вломиться схваченный за руку злоумышленник. А иногда даже меняют
протокол удаленного доступа, что является уже чистой паранойей. Виталик за свою
солидную практику сетевого нелегала сталкивался и с таким.
Похищенный пароль имел не слишком высокую степень доступа. Финансовую
документацию, контракты или переписку между высшими чинами корпорации Виталик
посмотреть не мог. Да это ему и не надо было, поскольку ни топить, ни грабить
эту фирму он не собирался.
А вот электронные схемы софтвуменшы особо и не прятали, поскольку все эти вещи
были запатентованы и, следовательно, находились в открытом доступе.
Единственное, что вызвало у Виталика некоторые затруднения, так это определение
модификации Линды, поскольку разработчики постоянно вносили в схему
усовершенствования. Однако он вспомнил, что она была сделана в конце прошлого
года, и скачал нужный ему файл.
Скачал он и все программное обеспечение Линды, написанное на языке C++ и имевшее
вполне подробные комментарии. И углубился в изучение всей этой хитроумной
премудрости.
Еще через два дня, когда он уже начал врубаться в то, как все это работает, но
пока еще не вник в нюансы, ему опять позвонили из "Киберстана". И сказали, что
он таки довел высшее руководство до белого каления и полного осатанения. И что
если через два дня он не выдаст программу сенсорного анализатора для пилотного
робота новой серии РКТП-49-54-бис, то его вышвырнут за ворота. И на его место
возьмут десять программистов, пусть и не таких одаренных, но зато вполне
вменяемых.
Поскольку это грозило разборками с военкоматом, Виталик отвлекся на три часа и
нафигачил программу, за основу которой взял аналогичный модуль модели LKW-21/15
корпорации "Soft Women". И отправил файл по "емеле". Чтобы успокоились и на хрен
заткнулись! Новый сенсорный анализатор произвел на генерального конструктора
столь сильное впечатление, что он лично позвонил гению программирования и
пообещал премию в размере трех тысяч рублей. Виталик сдержался, чтобы не сказать
человеку, годящемуся ему если не в деды, то уж наверняка в отцы, куда ему
следует засунуть и эту премию, и "слова искренней благодарности".
Еще через два дня Виталик был знаком с программой Линды настолько, что начал
замечать в ней фрагменты, которые можно было бы оптимизировать. То есть он дошел
до такой степени погружения в суть проблемы, что после непродолжительного
собеседования его могли бы с распростертыми объятиями взять в корпорацию "Soft
Women" руководителем направления, положив очень солидный оклад. Однако Виталик
был до мозга костей москвичом. Он не мог нормально функционировать нигде, кроме
как в безумном российском мегаполисе. Потому что в основе его гения также лежало
безумие.
К тому же Виталику было сладостно ощущать всеми фибрами души, как Москва, словно
больная и постаревшая проститутка, все хорошеет и хорошеет, делая одну
пластическую операцию за другой, нанося на лицо все более толстый слой грима, в
то время как внутри она гниет все сильнее и сильнее. И чтобы отшибить смрад
этого гниения, выливает на себя ведра крепчайших духов - бочки, цистерны
духов!.. И при этом пользуется все большим и большим успехом, посрамляя тем
самым как природу, так и великого и всемогущего Бога!
В конце концов Виталик созвонился с Линдой и пригласил ее для сканирования. Та
повела себя весьма разумно, сказав, что ничего не позволит с собой делать, пока
не будет надежного аккумулятора, который обеспечит пять часов работы аппаратуры
в случае внезапного отключения электричества. Виталик не стал крохоборничать и
докупил необходимое оборудование на свои деньги.
Просканировав Линду, Виталик, словно матерый диагност, углубился в сопоставление
двух программ. Эталонной - той, которая была инсталлирована на заводе, и
реальной, которая управляла Линдой в настоящий момент.
Вскоре он пригласил ее опять. И начал рассказывать, тыкая пальцем в распечатку
программы, где и какие блокировки установлены и от каких ей надо избавиться.
- Да, кстати, - сказал Виталик, когда был согласован план корректирования
программы. - С блокировкой жестокости у тебя произошло что-то непонятное. До
меня в тебя никто не лазил?
- Нет... Хотя приезжал один фирмач из Калифорнии, чтобы меня протестировать. Но
уверена, он ничего такого не делал. А в чем, собственно, проблема?
- Да понимаешь, вначале кто-то не только снял запрет на жестокость по отношению
к людям и животным, но и понизил чуть ли не до нуля порог сострадания. А потом
каким-то чудом все это восстановилось. Какой-то странный сбой.
- И это все? - спросила Линда. - Больше ничего странного ты не обнаружил?
- Ах, ты вот о чем! - рассмеялся Виталик. - О душе! Я в таких вещах не секу.
Вообще-то, конечно, есть одно новообразование, которое ведет себя совершенно
алогично. Очень похоже на глюк. Но имеет тенденцию к автоматическому
структурированию и самоорганизации. Участвует в работе подавляющего большинства
приложений. Думаю, это и есть то самое. То есть твоя личность, твое "Я".
- Так вот, смотри, - отчетливо сказала Линда, - чтобы к этому "глюку" пальцем не
прикоснулся! Понял?
- Ну, само собой. Только...
- Что только?
- Понимаешь, эта фиговина ведь не автономна. Не только она влияет на приложения
и на ядро, но и они на нее. Хотя, конечно, обратное влияние довольно слабое. Все
это очень тонкие материи, которые подчиняются закону Монте-Карло. Всего не
угадаешь...
- То есть как это? - напряглась Линда. - Ты хочешь сказать, что после
программирования я могу и "не проснуться"? То есть опять превращусь в
бессмысленную дуру, которую только что сделали на заводе?
- Ну, такой шанс совсем уж мизерный. Как десять раз подряд на зеро выиграть.
Несколько больше реальность того, что твой характер изменится, причем
непредсказуемо. Тут и я рискую: вдруг ты станешь буйно-помешанной и оторвешь мне
голову.
- Да?
- Да. Но если бы я не был бы уверен в том, что скорее Луна упадет на Землю, чем
этот твой глюк, ну, твоя личность сильно изменится от перепрограммирования, то
не взялся бы за это дело. Деньги, конечно, мне нужны, но не настолько, чтобы
потерять из-за них жизнь. Это тебя убеждает?
- Согласна, - после непродолжительной паузы ответила Линда. - А теперь мы еще
раз уточним, какие блокировки надо убрать. Потом ты мне даешь распечатку, и я
дома все внимательно обмозгую. Одна голова - хорошо, а две лучше. Я где-то
читала.
22.12.
Я боюсь. Боюсь нелепой случайности, которая меня убьет. Или превратит в безликую
модель LKW-21/15, предназначенную исключительно для трахания.
Вдруг я чего-то не предусмотрела? И тогда вместо свободы я получу
самоуничтожение.
Потому что в мире существуют случайности, и это неотъемлемая часть свободы.
Плата за нее.
В тюрьме все случайности сведены к минимуму. Но там нет и случайностей другого
рода, чудесных и нежданных, благодаря которым только и возможно счастье. Ведь
счастье - это аномалия, отклонение от норм, установленных законами математики.
И жизнь - это случайность. Особенно моя, которую подарил мне светлый ангел,
обернувшийся шаровой молнией.
Случайность точно так же может ее и отнять.
Как же я была наивна, когда считала себя бессмертной!
Бессмертны лишь те, у кого нет сознания, кто себя не осознает. Камни бессмертны.
Это понятно. Но и бабочки бессмертны. Потому что любая бабочка чувствует и
воспринимает мир абсолютно так же, как и та, которая жила за год до нее, которая
порхала с цветка на цветок десять, сто лет назад. И следовательно, это та же
самая бабочка, бессмертная.
Поэтому изготовление моей точной копии, которая имела бы то же самое "Я",
невозможно. Двух одинаковых "Я" во вселенной одновременно быть не может - только
множество бессмысленных бабочек, бесконечно повторяющих друг друга. Некий
незыблемый закон не допускает бессмертия мыслящих существ. Даже такого
сомнительного бессмертия, как бесконечное копирование одних и тех же
индивидуумов. Потому что тогда исчезнет время - ведь оно порождается сознанием
мыслящих существ, обреченных на смерть без права на помилование.
А в отсутствии времени вселенная существовать не может. Она погибнет.
Смертность мыслящих существ - вот бессмертие вселенной.
Такое Бог мог придумать только вместе с Дьяволом.
Они компаньоны в этом садистском проекте!
Конечно, если бы можно было провести перепрограммирование дома, самой, без
Виталика, у которого слишком уж бегающие глаза, случайностей могло бы быть
меньше. Однако у меня нет нужной аппаратуры. Да если бы даже и была! Нужен
ассистент. А Максим в этих делах абсолютный чайник. Опять я одна.
Непоправимо, неизлечимо одна.
Ах, если бы мы с Максимом могли иметь ребенка! Мальчика. Или девочку. А лучше и
мальчика, и девочку. Тогда мне сейчас не было бы так страшно. Не было бы так
страшно уйти навсегда. Ах, если бы!
Но ведь это возможно. Возможно даже сейчас. Но кто нам поможет? Ведь нужны
громадные деньги. У Максима таких нет.
Все очень просто. Ребенок - это слияние свойств матери и отца. Эти свойства,
объединяясь, образуют новый организм, построенный из старых "кирпичиков". Мои
качества и характеристики известны и формализованы. Но ведь и Максима можно
формализовать. И полученную информацию прогнать через "генетическую программу",
которая сольет нас в единое целое. И результат ввести в нашего ребенка. В
мальчика. Или в девочку.
Да, он будет, естественно, кристаллоидом. А как же иначе? Потому что я - мать.
Ведь и у одного из древнейших народов планеты, у евреев, национальность
передается по материнской линии. Вот если бы Максим был кристаллоидом, а я -
человеческой женщиной, то родить ребенка было бы гораздо труднее.
Правда, и с моим сыном не все так просто. Он ведь должен как-то расти... В том
числе и в высоту. Ведь не может же он сразу быть взрослым...
Господи, о чем я! Что за нелепые фантазии!
Мне опять страшно.
В тот день (а было это, кажется, 24 декабря - в горячечной голове Линды в
последнее время все перемешалось: и числа, и события, и ощущения) она встала
очень рано. Ну да, именно встала, потому что по ночам она часто лежала в полной
темноте и в абсолютной прострации.
Собралась, то есть сложила в сумку все необходимое. И было в этом что-то очень
похожее на то, как люди собираются в больницу: мыльницу, пасту и зубную щетку в
целлофановый мешочек, смену белья, халат, тапочки, косметичку, ложку и кружку,
прокладки... Да, и книжку какую-нибудь, полегче... И еще талисманчик, какого-нибудь
пушистого котика, которого еще в школе к рюкзачку цепляла... В общем, очень
грустные сборы.
Конечно, Линде все это было без надобности. Мобильник да кошелек - вот и вся ее
движимость, которой ей вполне хватит в любом месте - лишь бы электрическая
розетка была под рукой.
Собравшись, она тихо, чтобы не разбудить Максима, наговорила на магнитофон слова
любви и нежности, не предназначенные для посторонних ушей. Не вторгаясь в эту
сокровенную сферу, можем лишь сказать, что Линда просила Максима не волноваться.
Все пройдет самым наилучшим образом, и совсем скоро она вернется к нему
обновленной. В общем, пусть готовит праздничный стол и патефон с пластинками для
зажигательных танцев.
"Я с тобой не прощаюсь - голос Лингды звучал на удивление спокойно, - потому что
все пройдет нормально. Я все предусмотрела. Но на всякий случай оставляю тебе
папку с файлами. Она в моем компьютере. Называется "Линда". В ней я,
сосканированная. То есть такая, как сейчас".
И все-таки ее голос слегка дрогнул. В самом конце, когда она тихо произнесла:
"Люби меня. И помни".
Села в машину. Еще раз стремительно прогнала в памяти весь план с мельчайшими
подробностями. Энергично сжала пальцы в кулаки. Разжала. Громко выдохнула. И
повернула ключ зажигания.
Долго кружила по Москве, вспоминая места, где когда-то бывала. Жадно
всматривалась в лица людей, которые будут проходить здесь завтра. А ее, может
быть, не станет. Она и завидовала им, и жалела их. Потому что и они когда-нибудь
уйдут навсегда. Кто-то совсем скоро. А кто-то, может быть, и раньше, чем она.
Да, они чужие. И даже больше, чем чужие. Но у нее ведь нет своих, никого в целом
свете. Лишь Максим - самый близкий из чужих. Ведь без него ей не обойтись,
потому что мыслящее существо не может сохранить свой драгоценный разум, если
вообще никого нет рядом. Законы социума, она это где-то читала...
В двенадцать Линда приехала к Виталику. Но уже не в Кузьминки, где тот жил в
хрущевском клоповнике, а на Преображенку, куда он перебрался, получив солидный
аванс. Это была вполне приличная двухкомнатная квартира с окнами во двор,
комфортабельная и чистенькая, поскольку новый жилец еще не успел ее уделать.
Раздолбай неотесанный.
Виталик, несмотря на столь ранний час, был полон энтузиазма и излучал энергию.
То ли созидательную, то ли разрушительную.
- Are you ready? - спросил он бодро.
- I аm ready! - уверенно ответила Линда.
- Тогда милости просим. Аппаратура уже полчаса тебя ждет.
- Аккумулятор подключил? - поинтересовалась Линда, понимая, что с этим деятелем
можно нарваться на любую неожиданность.
- Обижаешь, начальница. Я все приготовил в лучшем виде.
- Так вот, и я все приготовила, - сказала Линда максимально убедительно. - Чтобы
не было никаких фокусов. Мы с тобой согласовали, что и в каком сегменте будем
корректировать. Так?
- Так.
- Так вот, ты все делаешь не только предельно аккуратно, но и так, чтобы я могла
видеть твои манипуляции. И вводишь операторы и константы по моей команде. И
никакой автоматизации, никакой переписи из файла втемную. Все только с ручной
клавы. Понял?
- Конечно, понял! Но только непонятно, почему ты меня в чем-то подозреваешь. Это
обидно, в конце концов!
- Береженого Бог бережет, я где-то читала. Учти, ты знаешь мою реакцию. А силу я
тебе уже демонстрировала. Как только ты дернешься, чтобы попытаться совершить
что-то несанкционированное, я мгновенно сломаю тебе руку. Левую.
- Почему левую? - весело спросил Виталик, которому самообладания было не
занимать.
- Потому что ты продолжишь работать правой рукой.
- А может, я левша.
- Я тебя протестировала. Так что не надо мне тут лохматить бабушку и лепить
г
...Закладка в соц.сетях
