Жанр: Научная фантастика
Бес Адольф 2. Бой бес правил
...молоточком тюкнул по блюдцу горного хрусталя. Этот звук я,
наверное, пробуждаясь, вынес из какого-то сновидения...
Открыв глаза, я зевнул и сел на кровати. Ого, вот это называется вырубился. Когда же
бой-то закончился? Не помню... И кто победил? Ну, судя по тому, что я жив и даже не ранен,
победили мы.
Эта мысль была настолько приятна, что я глупо улыбнулся. Однако тут же посерьезнел.
Почему же я самого боя не помню? Странный провал в памяти настораживал... И где я,
собственно, нахожусь?
Я оглядел комнату. Комната как комната, ничего особенного: дверь, кровать с
никелированными шариками на изголовных прутах, толстенная перина. На стене мирно тикают
ходики, в открытое окно задувает переполненный горькой полынью вечерний теплый ветерок.
Ничего особенного, конечно, только почему у меня такое ощущение, что эту комнату я первый
раз в жизни вижу?
Спрыгнув с кровати, я пошарил по карманам. Куда подевалась родная пачка "Мальборо"?
Нет никакой пачки. Есть только кисет с вышитыми инициалами "В. И.", наполненный крупно
порубленным табаком. И костяная короткая, причудливо изогнутая трубка.
"Наверное, трофеи", - решил я, закуривая.
Тяжелый сизый дым поплыл по комнате, вытянул щупальца в окно...
- Проснулся! - долетел из окна бодрый голос Петра Карася. - Проснулся, соколик
наш! Иго-го!
- Тьфу ты! - заругался я. - Опять наклюкался ординарец. Все еще представляет себя
лошадью. Эти чертовы цистерны не национализировать надо было, а взорвать, к чертовой
бабушке Наине Карповне! Ну сейчас ты у меня получишь, алкаш...
Я подлетел к окну и открыл уже рот, чтобы высказать Карасю все, что я о нем думаю, но
тут... Мне пришлось схватиться за подоконник, иначе я просто свалился бы на чисто вымытый
дощатый пол.
Петро Карась, нисколько не пьяный, дерюжной рукавицей чистил бока вороного скакуна.
Коняга, взбрыкивая, фыркала, время от времени поднимала морду и коротко ржала.
- Не балу-уй... - ласково шлепал ее Петро по крупу. - Эк тебя... Упарилась бедная...
Он обернулся, белозубо осклабился, увидев меня, одернул гимнастерку (куда подевались
его тельняшка и матросский бушлат?), звякнул шпорами так, что лязгнула о сапоги
кавалерийская шашка, пристегнутая к широкому ремню, и проговорил:
- Здоров же ты спать, товарищ комдив!
- Д-доброе утро, - дико прохрипел я, оглядываясь.
- Утро... Какое же, туды ее, утро? Ночь скоро! Я сглотнул.
- Откуда у тебя... обмундирование?
- Как это - откуда? - вылупился Петро. - Оттуда, откуда и у тебя. Не выспался, что
ли?
Я машинально погладил себя по обтянутой гимнастеркой груди. Адово пекло! А меня кто
переодел? Где мой мушкетерский наряд? Почему на мне гимнастерка, галифе, высокие
хромовые сапоги, все бесчисленные эти ремни через плечи, по бедрам, на талии... полевая
сумка, тяжелый маузер в деревянной кобуре, дурацкая шашка, какие-то непонятные ордена на
нагрудном кармане...
Да что это я?! Обмундирование - какая ерунда! Мушкетерский костюм пропал - тьфу
на него! Куда, я вас спрашиваю, подевалось хмурое февральское небо, ветер, гоняющий по
обледенелой земле морозную дымку?!! Почему за окошком ластится к зеленой травке летнее
солнце?!! Что это за люди в военной форме, в остроконечных красноармейских шлемах с
желтыми звездами бродят рядом с конюшнями? Варят какую-то снедь в котлах на кострах,
курят, сморкаются, смеются, чистят винтовки и шашки? Что происходит?!
- Петро... - позвал я, цепляясь ногтями за подоконник, как курица за насест.
- Чего, товарищ комдив?
В самом деле - чего? Спрашивать - почему сейчас лето, а не зима? Псы преисподней!
- Н-ничего... - промямлил я. - Хотя постой! Слушай, я что-то... правда, наверное, не
выспался... Ты не помнишь, мы вчера город Волынск захватили или нет?
Карась захлопал глазами:
- Какой Волынск?
- Ну город... - сникая, прошептал я, - который штурмовали. На разведку я еще
ходил... А потом Бар-лог... подтяжки... серафим-мечник...
Петро сунул пятерню под гимнастерку, деловито почесал живот... Покрутил головой и
неуверенно рассмеялся.
- Не надо было тебе вчера самогон с трехгорным пивом мешать, - сказал он,
похлопывая конягу, - а то в мозгах затемнение вышло... Какой еще Волынск? Били мы вчера
врага-гада на станции Гром. Эх и почистили же сволочей! Ты, товарищ комдив, свой
знаменитый прием применил - ход конем. Конницей то есть сначала вдарил, да в отступление!
А они за нами! А мы тачанки развернули и всех покрошили из пулеметов! Ну а вечером, как
водится, того... отметили событие. Я ж тебе, когда ты кадушку на голову кабатчику надел,
говорил - охолони малость насчет пива. Жахни лучше чистого первачку! А ты квашеной
капустой в бойцов покидался, окна переколотил, табуретки в печи попалил - расстегнулся
весь и отвечаешь: мол, мне жарко! Мол, пивком горло надо прополоскать. Вот и прополоскал.
Не помнишь?
- Н-не помню... - пробормотал я, чувствуя, как слабеют колени.
- Ну-у! - изумился Карась. - Брешешь, товарищ комдив! Неужто совсем ничего не
помнишь? А как кабатчика на кобыле Лизке хотел женить? А как попов заставлял канкан
танцевать? И это забыл? А как за Дуськой-самогонщицей гонялся? А как шашкой ногти стриг?
Ну ты даешь, товарищ комдив!..
Чтобы не упасть, я отодвинулся от окна, сделал два шатких шага в глубь комнаты и
опустился на кровать.
Та-а-ак... Это как же называется? Тихое помешательство? Или нет, судя по рассказам
Карася, совсем не тихое, а очень даже буйное.
Надо сосредоточиться. Кто я? Комдив, это верно. Командир дивизии борцов за свободу
малых Темных народов. По совместительству - бес оперативный сотрудник Адольф. Сон это,
что ли? Я несколько раз ударил себя по щеке открытой ладонью. Пощечина прочувствовалась в
полной мере, щека вспыхнула и заныла. Что же со мной такое происхо...
В дверь постучали.
- Да! - заорал я, подскочив на перине.
В комнату, чеканя шаг, вошел нахмурившийся и очень важный товарищ комиссар
Огоньков... Настоящий товарищ Огоньков, только не длинноволосый, каким я его привык
видеть, а коротко и аккуратно подстриженный; в кожанке с желтым бантом (чего это Красная
Армия так полюбила желтый цвет?), в новеньких галифе и сапогах. Студенческой фуражки нет,
зато появилось массивное пенсне на носу. И фиолетовый синяк под левым глазом.
- Разрешите доложить, товарищ комдив? - осведомился комиссар, козырнув.
- Докладывайте, политрук, - кивнул я.
- Из штаба прислали пакет, - проговорил Огоньков, - объявляют благодарность за
боевые заслуги.
- Все?
- Все. Я могу идти?
- Можете, - сказал я. - Только... Откуда?.. - Я хотел спросить: откуда на меня
свалилось все это? Но губы сами собой выговорили: - Откуда у вас, товарищ политрук,
фингал?
- Издеваетесь, товарищ комдив?! - жалобно воскликнул Огоньков. - Опять ваши
шуточки? Я от вас переведусь в интернациональный батальон, честное слово. Буду там лекции
о дружбе народов читать китайцам, испанцам и чукчам... Почему у вас такое презрительное
отношение к интеллигенции? Я понимаю - пролетарская гордость и все такое... Но чтобы
боевого товарища обзывать "очкастой мымрой" и по морде бить за то, что боевой товарищ
отказался участвовать в вашей дикой попойке!..
- Да я... - ахнул я, - никогда ничего подобного...
- А кто на прошлой неделе заставлял меня чернила хлебать и промокашками
закусывать? - взвизгнул Огоньков.
- Ну это уж точно не я...
- А кто принадлежащие мне сочинения Шопенгауэра в двух томах скормил Барлогу?
Кто...
- Кому скормил?! - снова подскочил я.
- А кто меня постоянно перед бойцами высмеивает? - неистовствовал, не слыша меня,
политрук. - Кто кричит: "Бона, братцы, наша селедка четырехглазая пошкандыбала?" Это
безобразие, товарищ комдив! Я непременно напишу о вас рапорт высшему командованию!
Может быть, дивизией вы командуете лучше многих других, но сознательность ваша на нуле!
Вот так!
И, громыхнув дверью, гневно сверкнув стеклышками пенсне, Огоньков выскочил из
комнаты.
В чем дело? Что происходит?
И я, сжимая голову руками, повалился на кровать. Лежал я, силясь сообразить хотя бы
что-нибудь из происходящего, примерно минуту - до того мгновения, как вечернее,
пропитанное дымом, полынью, конским потом и гречневой кашей, умиротворенное небо не
разорвала короткая пулеметная очередь.
А потом еще одна. А потом еще и еще. Через секунду пулемет гремел беспрерывно -
дребезжали где-то стекла, орали куры... ошалевшая кошка с душераздирающим мявом
пролетела мимо окна, - а пулемет все грохотал, невыносимо и оглушительно, будто кто-то
безжалостный вставил мне в ухо отбойный молоток и переключил его на режим максимальной
скорости.
Добравшись до окна, я высунулся наружу. Карась, зажимая уши, страдальчески
морщился. Его коняга рвалась с привязи. Бойцы-красноармейцы повалились на землю, как по
команде "воздушная тревога", каша из опрокинутых котлов шипела в почти погасших кострах.
Пулемет грохотал! Кони безумствовали!
Нападение? Неожиданная атака противника? Но ведь никто не стремится дать отпор,
никто даже не пытается спастись бегством. Все валяются в пыли, как эпилептики на сборищах
"Белого братства".
- Это что такое? - заорал я так, что вывалился в окошко - прямо на голову Карасю.
- Анка осваивает новый пулемет, - простонал копошащийся подо мной Петре - С
самого утра так. Постреляет - часок тихо, потом опять постреляет - опять тихо...
Анна! Моя зеленоволосая красавица! Ну хоть ты-то, может быть, расскажешь мне
наконец, что здесь происходит... что со мной происходит!
- Где она?
- А эвона... за амбарами, где стога. Но, товарищ комдив, я бы не советовал в такое-то
время соваться... Как бы беды не случилось...
- В какое время? Какая беда?!
- Да уж известно какая... - прохрипел Петро, поднимаясь и отряхиваясь. - А то сам не
знаешь... Нечего было к Дуське клеиться! Чего это ты шальной сегодня какой-то?
Все, больше ничего не говорю. И ничего не спрашиваю. Чем больше вопросов, тем
больше непонятного, как .ни парадоксально это звучит.
Примерно с такими мыслями я пересек двор, перешагивая через все еще валявшихся на
земле красноармейцев, протиснулся в щель между двумя амбарами... и остановился.
Анна - в кожаной куртке и кожаных брюках, в желтой косынке на голове - возилась у
огромного пулемета, больше напоминающего средних размеров зенитку. Метрах в трехстах от
нее на холмистом лужку выстроились здоровенные железные бочки - штук десять, прямо как
пивные банки в уличных тирах. Вставив новую ленту, Анна промычала что-то под нос, с лязгом
дернула какую-то железяку (пулемет утробно заурчал, как приготовившийся к прыжку
хищник).
- Анна! - позвал я.
Кожаная спина вздрогнула. Девушка медленно обернулась. Ой, и она изменилась! Свежее
девичье лицо превратилось в суровую физиономию, не лишенную, впрочем, своеобразной
привлекательности. Резко очерченные скулы, обветренные, впалые щеки, мощный
подбородок... В общем, если бы не по-женски чувственный рот, означенный полными
ярко-красными губами, если бы не тонкие, изогнутые брови и блестящие карие глаза, Анну с
первого взгляда легко было бы спутать с мужчиной. Но лишь с первого взгляда! Как только
приметишь рвущуюся за пределы кожанки грудь и мощные, как залп из "катюши", бедра,
всякие сомнения в половой принадлежности сами собой отпадают.
- Очухался, касатик? - хриплым басом осведомилась Анна.
Я тут только увидел, что волосы ее, выбивавшиеся из-под косынки, были не
изумрудно-зеленые, а самые обыкновенные, как у нормального человека - темно-русые.
Адово пекло! Анна моя! Кто тебя так изуродовал?! Где твоя истинно кикиморская красота?
Куда подевалось очарование раскосых очей? Бедная...
- Бедная ты моя кикимора... - выдохнул я.
- Что-о-о?..
- Кикимора, - повторил я. - А что тут такого? Неужели ты будешь отрицать свою
этническую принадлежность?
Анна сжала кулаки. Кажется, "этническая принадлежность" обидела ее больше чем
"кикимора". Хотя с какой стати ей на "кикимору"-то обижаться?
- Значит, я для тебя кикиморой стала? - угрожающе вопросила она. - А какие слова
говорил! Какие клятвы давал, кобель проклятый! Отвечай, что вчера с Дуськой-самогонщицей
учудил! Опять блудил, пьяница? Пьяница ты и кобель, а не комдив, вот так!
- Да что вы все с ума посходили?! - взорвался я. - Никогда я пьяницей не был! И
никакой Дуськи не знаю! Что происходит? Где наша дивизия? Где лешие, домовые, русалки,
водяные, оборотни? Где?
Анна, занесшая уже надо мной немаленький свой кулак, натруженный постоянным
общением с пулеметами, остановилась. И внимательно посмотрела мне в глаза.
- Василий Иваныч, ты что городишь? - спросила она. - Неудачно похмелился, что ли?
Несешь какой-то бред...
- Как ты меня назвала?
- Василий Иваныч! Имени собственного уже не помнишь! Допился, вояка!
- Я Адольф! Бес оперативный сотрудник! Адольф! Адольф!
- Нет, ты - Василий Иваныч! Иваныч! Иваныч! Фамилие твое тебе напомнить? Или
тоже забыл?
- Нет у меня фамилии! Нам, бесам, не полагается фамилий!
Анна вдруг отступила от меня... попятилась. Наверное, она что-то такое увидела в моих
глаза, что здорово напугало ее. Спустя секунду она уже бежала со всех ног во двор, заполошно
крича:
- Петька! Петька! У Чапая опять белая горячка! Бесы чудятся! Германским именем себя
зовет! Меня кикиморой обозвал!
В голове все тошнотворно замутилось, будто кто-то помешивал бедные мои мозги как
кашу. Спотыкаясь, я побрел... куда-то... сам не видя и не понимая - куда. И остановился
только тогда, когда по колено вошел в заросший осокой прудик. Опустил взгляд.
Из воды смотрело на меня совершенно чужое лицо - краснощекое, пышноусое... Я не
сразу и догадался, что вижу собственное отражение. Оглушенный ужасным предчувствием, я
провел ладонью по голове, ощутив пальцами жесткие, курчавые волосы - но не найдя
привычных, таких родных и замечательных бесовских рожек. Нет рожек! Совсем нет рожек!
- Чапай топиться собрался! - долетел откуда-то сзади встревоженный голос Карася. -
Лови его!
Пока ко мне бежали, я успел стащить с себя сапоги и галифе.
Нет хвоста! Хвост исчез! Предмет мужской гордости всякого, даже самого завалящего,
беса исчез! И вместо чудесных копыт отвратительно торчат, пошевеливая кривыми пальцами,
ужасные человеческие ступни.
Это было уже слишком. Закатив глаза, я потерял сознание и шлепнулся в руки
подбежавших красноармейцев.
- Ничего, товарищ комдив, ничего, дорогой Василий Иваныч, - приговаривал Петро,
сидя в изголовье кровати, - скоро поправишься, будешь, как раньше, шашкой махать,
дивизией командовать, на страх контрреволюционной сволочи...
- Я же вам в сотый раз говорю, - простонал я, натягивая одеяло до подбородка. -
Никакой я не Василий Иванович. Я бес Адольф. Оперативный сотрудник отдела кадров
преисподней...
- Ой что делается... - всхлипывала сидящая у кровати на табуретке Анна. - Совсем
плохой Чапай наш стал... Себя самого забыл... Всю ночь бредил. Весь день бредил... Цельные
сутки бредил!
Товарищ комиссар Огоньков мрачно стоял в углу. На меня не смотрел, перебирал
какие-то бумаги.
- Ну хочешь, товарищ комдив, Барлога тебе приведу? - предложил вдруг Петро. -
Авось поможет... в разум войдешь?
- Кого приведешь?! - вскинулся я.
- Ну коня твоего боевого, - удивился Петро. - Неужто и Барлога забыл? Да-а... тогда
и впрямь дело плохо...
Коня? У меня, то есть, конечно, не у меня, а у этого самого Василия Иваныча Чапая
боевого коня зовут Барлог? Странное имя для эскадронной животины. Странное... но хоть одно
связующее звено с реальностью.
- Не надо Барлога, - вяло проговорил я. - Лучше найдите мне поблизости
какого-нибудь хоть самого дурацкого домового. Или лешего. Или кикимору. Наверняка кто-то
из Темного народа знает, что произошло с нашей дивизией...
Анна зарыдала:
- Снова он про свою нечисть бредить начинает! Раньше-то, когда перепьет лишнего, все
про какого-то злобного шарманщика вспоминал, а теперь и вовсе свихнулся!
- Про какого еще шарманщика? - спросил я. Она не ответила.
- Хм... - отозвался вдруг из своего угла товарищ Огоньков. - Барлог... - Он все
шелестел своими бумагами. - Барлог... Барлог... серафим-мечник Витольд...
Одеяло вместе с Петром полетело на пол. Анна испуганно взвизгнула. Я аж задохнулся,
забившись на кровати:
- Что?! Откуда ты?..
- Я, конечно, в психиатрии не специалист, - важно проговорил товарищ комиссар,
поправив пенсне, - но кое-что понимаю. Если лицом к лицу столкнуть помешанного с его
собственным бредом, то шанс выздоровления... В общем, попрошу всех, кроме товарища
комдива, освободить комнату.
Петро с Анной одновременно взглянули на меня.
- Ну-ка выметайтесь, - скомандовал я.
"...Мы вошли в город с трех сторон. По плану намечалось пронзить город тремя отрядами
и совершить мощное одновременное нападение на Барлога и Витольда - взять их в кольцо!
Место битвы демона и серафима проглядеть было невозможно - такой кострище полыхал на
злополучном том перекрестке. Должно быть, горели раздавленные и разбитые в пылу сражения
цистерны со спиртом.
Отрядом леших командовал я. Истинно адская работа, скажу я вам! После нескольких
отчаянных и абсолютно неудачных попыток выстроить отряд в подобие колонны я разозлился,
отобрал у одного из своих солдат дубину и, уподобившись пастуху, погнал бестолковых
пехотинцев по городским улицам. Командование артиллерией мы доверили товарищу
Огонькову. У него очень хорошо получалось подстегивать и без того расторопных домовых
выкрикиванием лозунгов типа "Да здравствует революция!", или "Вперед, за светлое
будущее!", или просто "А ну шевелите батонами, а то как дам!".
Коротышки артиллеристы резво катили за собой трехдюймовку, волокли рогатки и запасы
снарядов. А комиссар Огоньков, ориентируясь по языкам пламени, взметавшимся над домами,
бежал впереди и направлял свой отряд:
- Верной дорогой идете, товарищи!.."
- Я только и успевал записывать ваш бред, товарищ комдив, - прервав чтение,
проговорил Огоньков. - Очень интересно! И откуда что берется? Я вас даже, признаться,
зауважал. Я и сам нечужд писательству - намереваюсь оставить потомкам летопись грозовых
наших дней, и веду дневник, и даже псевдоним себе придумал - Фурманов! Но такое... Только
в больном, извините, воображении может родиться. Какие-то лешие, оборотни... И мы с
Петькой и Анкой-пулеметчицей в ваших бредовых мечтаниях изображены не такими, какие мы
в действительности. Фантаст вы, Василий Иваныч, не хуже Жуль Верна...
- Хватит трепаться! - закричал я. - Читай дальше! Бред! Это вы тут все бред! Что там
дальше - взяли мы все-таки Волынск или нет? Почему-то мне кажется, что в этом Волынске
надо искать причину, почему я здесь оказался. Читай!
Огоньков печально посмотрел на меня. "Да, братец, психушка по тебе плачет", - ясно
было видно в его взгляде.
"...Ни Барлога, ни серафима-мечника поблизости не было.
Я остановился, сжимая маузер. Мои пехотинцы озирались в поисках врага.
Нарастающий многолапый топот быстро превратился в подобие барабанной дроби, и ко
мне вылетел кавалерийский отряд, во главе которого, размахивая шашкой, красовалась на
огромном волке Анна.
- Где демон? - закричала она. - Где серафим? Куда они попрятались, позорные трусы!
Я пожал плечами и приказал:
- Искать врага!
Через пять минут были найдены обломок рога Барлога и несколько обугленных белых
перьев. Помимо этого Анна обнаружила артиллерийский отряд, который, несмотря на
путеводные вопли товарища Огонькова, умудрился заблудиться в переплетенье ночных I улиц.
Когда все снова собрались у догорающих цистерн, я резюмировал:
- Враг бежал. Или, что скорее, они укокошили друг друга.
- Ура, товарищи! - поторопился крикнуть Огоньков.
- Не "ура"! - осадил его я. - Рано еще "ура" кричать. Через два квартала находится
"Ресторанъ", где засел высший командный состав вражеского гарнизона. Вперед! Вязать
офицеров!
Лешие бурной и неорганизованной толпой двинулись к ресторану. За ними, обгоняя,
поскакали кикиморы верхом на волках. Товарищ Огоньков вытер фуражкой пот со лба и
скомандовал:
- Артиллерия! К бою!
Дивизия моя сражалась весело и бодро. Еще бы - рассчитывали схватиться с
могущественным демоном и не менее грозным серафимом, а вышло, что вся-то битва -
обуздать горстку нетрезвых офицеров, у которых к тому же почти закончился запас патронов,
когда они устроили перестрелку, пытаясь схватить меня во второй раз.
- Залечь на подступах! - приказал я, когда забухали из окон первые выстрелы. -
Переждем...
Пережидать пришлось недолго. Десяток одиночных выстрелов из ресторана - и все.
- На штурм! - выкрикнул я. - Драться врукопашную, патроны беречь, у нас их тоже
мало! На штурм!
Штурм начался с того, что на двух леших, пытавшихся взломать забаррикадированную
изнутри входную дверь ресторана, из окна вылили ушат помоев. Видно, офицеры думали
деморализовать унижением мое войско, но крупно просчитались! Ярые противники гигиены -
лешие - ужасно страдающие от того, что я ввел в распорядок дня непременный сеанс
умывания, несказанно обрадовались возможности безнаказанно испачкаться и ринулись к
двери, оггеснив двух опомоенных счастливцев. Дверь снесли за секунду, но, прежде чем
ворваться в помещение, весь лесной отряд упоенно принимал вонючий душ... Наконец и помои
у защитников ресторана закончились.
- Огонь! - скомандовал товарищ комиссар.
Домовые принялись бомбардировать окна булыжниками. Громыхнул выстрел из
трехдюймовки, сорвав напрочь и без того покалеченную вывеску. Из ресторана долетел вздох
ужаса...
- Ага-а! - завопил Огоньков. - Не нравится, буржуазия проклятая?! А ну давай еще!
Но "еще" не получилось. У нас был только один снаряд. Зато оружия пролетариата
сколько угодно. Как гигантские градины стучали булыжники по стенам ресторана, проламывая
кое-где древесную обшивку. Кикиморы на волках, отчаявшись пробиться через густо политую
помоями пехоту на вражескую территорию, нарезали вокруг ресторана круги, воинственно
вопили и улюлюкали.
- Да здравствует марксизм и военный коммунизм! - рифмованно визжал Огоньков. -
Братцы, вперед!
Но лешие опять отчего-то завязли на входе. Что случилось? Помоев больше нет... Может,
их содержимым ночных горшков забрасывают и лешие по этому поводу задержали
наступление, чтобы в полной мере покайфовать?
- Орудия к бою! - услышал я вопли полковника-бакенбардиста. - За царя и
отечество... Пли!
Это еще что такое?
- Назад! - заорал я.
Два раза приказывать не пришлось. Слух у леших прекрасный, про "орудия" слышал весь
отряд. Два десятка пехотинцев резво откатились от ресторана и залегли в канаве. Оборотни,
повинуясь команде Анны, доставили кикимор в укрытие за ближайшее строение. Домовые
попрятались за свои рогатки.
Откуда у офицеров еще патроны? Военная хитрость? Подпустили нас поближе,
притворившись безоружными, и... Или блефуют?
- Пли! - рыкнул полковник.
И тотчас ресторан содрогнулся от дружного залпа. Десятки ружейных стволов,
выставленных из окон и дырок, пробитых булыжниками, с грохотом и дымом извергли пули.
- Перезаряжа-ай!
- Товарищи! - высунулся из-за трехдюймовки комиссар Огоньков. - Белая сволочь нас
не за...
- Пли!!!
- ...пугает... - закончил Огоньков, падая как подкошенный.
Анна вскрикнула.
- Перезаряжай! - долетел до меня радостный полковничий бас - Один готов!
И тогда со мной что-то случилось. Вообще-то я всегда держу себя в руках, но представьте:
когда в горячем бою погибает, сраженный вражескими пулями, ближайший соратник, у всякого
крыша поедет.
Пока я бежал по простреливаемой территории ко входу в ресторан, пули пчелиным роем
свистели вокруг меня'. Офицеры стреляли прицельно - шесть раз меня ранили в грудь, три
раза в живот, четыре раза в шею и два раза - в правую руку. Странно, но боли я совсем не
ощущал и умирать почему-то не собирался... Не помню, как я оказался в зале ресторана. Зато
прекрасно помню, как летели в разные стороны, будто кегли, ошарашенные противники.
Несколькими ударами дубинки я свалил с ног сразу пятерых офицеров, копытом зарядил в лоб
полковнику, лягнул подвернувшегося поручика в живот - и тогда опомнилась моя пехота... И
рванула вперед. В три минуты бой был выигран. Но какой ценой! Бедный товарищ комиссар
Огоньков!
- Спасайте секретный пакет! - орал полковник, в пылу сражения лишившийся одной
бакенбарды. - Пробивайте осаду!.. Аи, пусти руку, грязная свинья! Ой! Как вы смеете мое
благородие дубинами бить?.. Но некому было пробивать осаду и спасать секретный пакет. Пока
лешие и домовые вязали пленных офицеров, я поднял затоптанный и надорванный бумажный
пакет. Под слоем плотной бумаги ощущалась какая-то округлая штуковина. Я вскрыл пакет
и..."
- Тут я что-то тоже не понял, - протирая пенсне, проговорил Огоньков. - Ну меня
убили - это еще куда ни шло. Но вас же просто изрешетило пулями! А вы еще сражаетесь. Это
уже не фантастика, это самый настоящий бред.
- Много ты понимаешь, - мрачно отозвался я. - Читай дальше.
- А у меня уже все. Записи закончились. На большее вы, Василий Иванович, не
набредили. Вам теперь легче?
- Пошел вон. - Что?
- Что слышал. Вон, говорю! Побагровевший Огоньков нацепил пенсне и выскочил за
дверь.
- Все вон! - заорал я. - Никого ко мне не пускать! На дом опустилась тишина.
Дивизию в полном составе я услал в разведку, пусть лучше покатаются на своих лошадках по
окрестным лугам, а мои раздумья не тревожат. Петька, Анка-пулеметчица и
Огоньков-Фурманов сторожили мои покои. Даже кони не ржали и фыркали как-то
приглушенно. Где-то сипло ворчал петух - его Петька отколотил ножнами от шашки, чтобы не
горланил и не мешал мне.
А я все думал. Так, с ума я не сошел - это факт. Бред, законспектированный здешним
Огоньковым, на самом деле настоящая действительность, которой я почему-то не помню. Это
тоже факт.
Тогда что произошло? Реальность каким-то образом исказилась, я словно оказался в
одном из параллельных миров. Что, говорите, параллельных миров не бывает? Еще как бывает,
чтоб им пусто было! Это я вам как бес говорю. Авторитетно заявляю.
Реальность исказилась... Но что способно исказить реальность? Только самый
могущественный колдун или... или артефакт могущественног
...Закладка в соц.сетях
